Записки юного врача. Андрей и его дурояд

Дыхание сперло. Виски давит, когда я чувствую горячий приток где-то в области сгиба руки. Лоб мой покрыт точечной испариной, и, о, Бог, если существуешь ты взаправду и я могу к тебе обратиться, то в естестве я каюсь, что был грешен. Я обращаюсь к тебе, к тому, в кого по глупости собственной не верил. Я приношу глубочайшие извинения за то, что мог быть порой резкий и поступки мои необдуманно резво и по-детски играли в жизни не только меня, но и других, мной окружающих. Я был весел, гулял, я прожигал дни юношества, не имея на это ни причин, ни совестливых оснований и мне стыдно за то, что тобою подаренная жизнь была мной потрачена на такие бесовские игрища. Но нет, к чему ложь, ведь мне не стыдно. Только не забирай ее сегодня. И тут же мысли уходят, улетают далеко, в глубину огромного темно-синего океана, на глиняное дно, покрытое острыми коралловыми рифами, где тут и там скользит по потокам всякая удивительно красивая живность. Этакий оазис для мыслей, со звуком прибоя меж переживаний и скованных тревог. И я чувствую, как меня отпускает. Рядом Кирилл, прижимающий голову к моему плечу, утыкается носом в складки темной футболки. Я слежу за его пульсом, а он смотрит вниз, под косящие его в бок ноги, а когда хватаю его, едва он начинает падать, переводит свои прекрасные серые радужки на меня. Волна снова накатывает и я уже не вижу ни красоты, ни ужаса, ни даже боли. Теперь пусто. Я стону от боли, а он хохочет. И тоже шипит. Теперь смеюсь я. Это похоже на безумие. Сейчас я попробую показать тебе место, где мы занимались черти чем: там было темно, всюду будто свет становился слишком ярким, проникающим сквозь стекла и стенами толщиной с лист бумаги, опадал на деревянный пол. Тут было грязно и безобразно, а мое собственное присутствие в таких обстоятельствах было чем-то до удивительного необычным. Мы сидели на стареньком матрасе в углу этого гадюшника, утоляя жажду друг друга, связывая собственные руки жгутами, чтобы получить желаемых ощущений. Я чувствовал здесь пустоту, только его — моего сердечного друга, окрашенного синевой прохладой света, мигающим для меня то фиолетовым, то брызгами желтых цветов. И только эта условность могла бы остановить меня в тот несчастный день, когда я решился и дал добро на то, чтобы тело мое было осквернено черным мазутом. Я сделал это ради него. Марсак поднимает на меня доволные глаза, я поднимаю его за руки и он тащит меня в громадное квадратное здание, когда путь под знойной метелью без верхней одежды числится получасом. Руки холодные и колкие, а он теплый, поэтому он практически тащит меня, хотя в моменте мне кажется, что его накрывает эта «волна» сильнее, чем меня; по началу я слежу за ним, но он такой уверенный, что мои мозги наконец-то расслабляются и я полностью ему отдаюсь. К черту. Я иду за ним. Внутри тепло, я бы сказал, что даже душно и жарко, поэтому мне становится очень горячо где-то в области затылка и шеи, а рука, обернутая вздутыми венами вдруг краснеет и горит. Это ад. Это чертов ад, Кирилл. Зачем мы пришли сюда? Я вижу только его фигуру, уходящую в толпу, напоминающую плотную и тлеющую массу человеческого организма, мерзкого и влажного, но мне не остается выбора и я следую за ним, чтобы из виду его не выпускать. Волны вдруг прекращаются и я начинаю скучать по глубине этого мирового моря, успокающего мои тревожные чувства. Я погружаюсь в человеческого монстра, прыгающего под такт медленного и быстрого одновременно бита, увлекающего под бит биение моего сердца. В висках стуки становятся точь-в-точь такими же. Этот дикий транс утаскивает меня. Кирилл. Пожалуйста. Обернись. На. Меня. Внутри я смотрю наверх, а над нами еще два высоченных этажа с открытым балконом и я смотрю, как у перил молодые люди разбивают бутылки своих лет. Несчастные, потерявшие счет времени. Темное здание с большим залом внутри и открытыми двумя этажами идет в высь так стремительно, что голова кружится. Здесь темно, много дыма и ярких огней. Все так и светится. Мне в руку кладут пакетик с беленьким бластером красивой таблетки и я едва ли рассматриваю на ней изображение снежинки. «Дурояд. Пробуй» «Ты уверен?» «Давай, Андрюша» И только потому, что это говорит мой агнел, вечно толкующий о великом космосе и бытие вселенной, я закидываю ее в рот, попутно вспоминая молитвы старенькой Торы. И музыка замирает.