Раненая птица, я помогу тебе снова взлететь

Боль. Это больно. Это так больно. Каждая частичка Фила словно горит, крошечные ножи вонзаются в его кожу, вызывая мучительную, пульсирующую боль. Почему ему так больно? Он сделал что-то не так? Он старался быть хорошим, он всегда так старается поступать правильно, но они всегда причиняют ему боль, и он не понимает почему, и он просто хочет, чтобы боль закончилась, пожалуйста, пожалуйста, пусть всё будет хорошо. — Эй, эй, сделай глубокий вдох, — доносится до Фила тихий, нежный мужской голос откуда-то рядом. От этого звука Фил резко вздрагивает, и из его горла вырывается приглушённое завывание, против его воли. Теперь, когда он знает, что не один в своей камере, его страх и паника усиливаются. — Всё в порядке. Ты здесь в безопасности. Несмотря на то, что Фил в ужасе до такой степени, что едва может думать, он понимает, когда ему отдают приказ, и делает глубокий вдох. Через несколько мгновений, когда он просто пытается справиться с паникой, он слышит тот же голос, который тихо спрашивает: — Хочешь, я сниму с тебя это? Хотя Фил знает, что это ловушка, знает, что они не снимут с него цепи, он не может не кивнуть в нерешительности, больше всего на свете желая, чтобы его крылья снова были свободны. Он даже не полетит, не сможет полететь из-за клочьев вырванных перьев, он будет хорошим, он не попытается сбежать, просто, пожалуйста, снимите цепи, они так сильно болят, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Хорошо, я начну с повязки на глазах, — говорит мужчина спокойным, ободряющим тоном, но звук его голоса, вырвавший Фила из панических мыслей, всё равно заставляет элитрианца резко вздрогнуть и испуганно всхлипнуть, — обещаю, что не причиню тебе вреда, когда буду снимать её. И так ты увидишь, что у меня нет ничего, что могло бы причинить тебе боль. Фил не доверяет этому человеку ни на секунду, но он медленно кивает в знак понимания, надеясь, что, может быть, только может быть, если он будет сотрудничать, мужчина снимет с него наручники. Когда Фил чувствует, как ловкие пальцы в перчатках касаются его затылка, он так резко отшатывается, что его голова и плечо ударяются о стену. Он издает болезненный стон и начинает метаться, пытаясь избавиться от этой руки. Несмотря на то, что он изо всех сил пытается отстраниться, руки всё равно упорно остаются на его затылке, а прикосновение сопровождается мягким: — Ш-ш-ш, всё в порядке, ты в порядке. Я не причиню тебе вреда. Я просто развязываю повязку, которую тебе надели. Наконец, руки отстраняются, и ткань падает с его глаз, позволяя Филу увидеть окружающее его пространство. Он сразу же замечает, что больше не находится в своей камере. Несмотря на то, что эта комната тускло освещена, как и его камера, у неё яркие, мерцающие кварцевые стены, совсем не похожие на суровые, тёмно-серые стены его каменной камеры. Следующее, что он замечает, — это то, что комната просто огромная. Она должна быть как минимум в десять раз больше его камеры, и, если бы однажды его крылья освободились, он знал бы, что у него будет достаточно места, чтобы расправить их и позаботиться о них должным образом. С силой отгоняя от себя несбыточную надежду на то, что его крылья когда-нибудь снова станут свободными, Фил обращает внимание на стену напротив. Там большое окно шириной в три квартала, занавешенное роскошными рубиново-красными шторами, которые не пропускают внутрь солнечный свет, за что Фил благодарен после месяцев, проведённых в тёмной камере. Пол выложен тем же кварцем, что и стены, но перед кроватью лежит большой плюшевый ковёр, который сочетается с занавесками. Материал кажется таким приятным, что Фил с удовольствием свернулся бы на нём калачиком и уснул. Подняв взгляд от пола, он понимает, что сидит на огромной кровати, застеленной чёрными простынями, которые создают такую мягкую поверхность, так непохожую на грубые поверхности его камеры, что у Фила на глаза наворачиваются слёзы в надежде, что, может быть, однажды он сможет поспать на чём-то таком же мягком. После нескольких секунд колебаний Фил отрывает взгляд от простыней и смотрит в изножье кровати, где, как он знает, должен сидеть мужчина. Он ожидает увидеть человека в официальной одежде, может быть, даже с золотыми и изумрудными украшениями, которые будут сверкать в приглушённом свете. Он знает, что раз у этого человека такая роскошная комната, значит, он богат. Вместо этого он видит мужчину лет двадцати с небольшим, в ярко-зелёной толстовке с капюшоном, чёрных спортивных штанах и чёрных перчатках на руках. Его волнистые грязно-светлые волосы, спадающие на уши, растрёпаны и торчат во все стороны. Веснушки вокруг носа и на чисто выбритых щеках делают его очень молодым. Наконец Фил смотрит в глаза мужчине и видит, что изумрудно-зелёные глаза смотрят прямо на него. Этот взгляд напоминает ему о прекрасных верхушках деревьев, над которыми он часами летал давным-давно. С грустной улыбкой мужчина тихо говорит: — Хочешь, я потом вытащу это у тебя изо рта? Несмотря на то, что Фил всё ещё не доверяет этому человеку, возможность видеть его и комнату, в которой он находится, заставляет его чувствовать себя немного спокойнее, и он нерешительно кивает. Нарочито медленными движениями мужчина продвигается вперёд по кровати, держа в вытянутых руках лишь маленький серебряный ключ. После нескольких напряжённых мгновений ожидания Фил слышит, как ключ вставляет в замок, и затем мужчина осторожно вынимает изо рта отвратительную кожаную штуку. — Что? — неуверенно спрашивает Фил слабым, хриплым голосом, не понимая, почему этот человек так добр к нему? — Я хочу помочь тебе, — искренне говорит мужчина с грустной улыбкой, нежно кладя руку на плечо Фила. От этого успокаивающего прикосновения Фил тихо взвизгивает, не желая, чтобы эта добрая рука уходила. — Ты гибрид, но ты тоже человек. С тобой не должны так обращаться. Хотя Фил знает, что эти слова не соответствуют действительности, ему очень нравится, как они звучат, и он не может удержаться, чтобы не наклониться к мужчине в надежде, что тот не ударит его за вторжение в личное пространство. Но вместо того, чтобы ударить его, как ожидал Фил, мужчина обхватывает его за поясницу и притягивает к себе, позволяя ему прислониться к широкой груди. Фил тут же закрывает глаза, его инстинкты кричат ему: «Стая в безопасности, беги, больно, спи, стая, стая, стая», но он изо всех сил старается не обращать на них внимания, зная, что этот человек, которого он только что встретил, не из его стаи и никогда ею не станет, просто его глупый птичий мозг цепляется за первый проблеск доброты, который он так давно не видел. — Теперь ты в безопасности, обещаю, — тихо шепчет мужчина, успокаивающе поглаживая Фила по пояснице. И даже несмотря на всю свою боль и усталость, он замечает, что мужчина никогда не касается его крыльев, а его руки не покидают поясницу. Хотя это такая мелочь, Фил не может сдержать лёгкую улыбку и крепче прижимается к груди мужчины, радуясь хотя бы тому, что тот не трогает его крылья и не выдёргивает перья. Засыпая в объятиях мужчины, Фил не может не думать о том, что впервые за очень долгое время, возможно, когда он проснётся, всё будет не так плохо.