Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 2

Проданная

      Проснулась Каен не от света, не от голосов и даже не от привычного запаха благовоний, а от тупой, но навязчивой боли, пульсирующей в висках. Казалось, её голова стала в два раза больше и теперь глухо отзывалась на любое движение. Мигрень. Самая настоящая.       Она медленно открыла глаза и с удивлением обнаружила, что лежит у себя в спальне — на чердаке. Кто-то аккуратно уложил её на лежанку и даже оставил рядом кувшин с водой и чашу. Сквозь маленькое пыльное окно в стене бил солнечный свет, резкий и слишком честный. Солнце стояло высоко. Было уже далеко за утро — ближе к полудню.       Как давно она не позволяла себе так долго спать? Обычно в это время она уже бегала по дому, помогая девушкам готовиться к приёму гостей, подтирала записи у Мэй, принимала поставки или развлекала скучающих клиентов. А сейчас…       Попытка подняться оказалась болезненной и унизительной: ноги предали её сразу. Каен с глухим стуком упала на колени, больно ударившись, от чего по телу пробежала дрожь, а мигрень развернулась в полную силу. — Вот оно, значит, похмелье, — мрачно подумала она, зажмурившись. — Теперь понимаю, почему взрослые стонут по утрам…       Состояние опьянения ей вспомнилось туманно, но не неприятно. Вино было сладким. Весёлым. Теплым. Вечер — шумным, странным. А конец — словно сон. Правда, стоило ли всё это того?       Сделав несколько больших глотков воды, Каен снова рухнула на лежанку, натянув одеяло на голову. Всё, что она сейчас хотела — забыться. Остаться тут, в тишине, в своём маленьком укрытии, и позволить себе ничего не делать.       Но тишина длилась недолго. Раздался стук. Затем скрип двери. Кто-то вошёл.       — Принцесса, пошли. Грымза уже начинает ругаться, — раздался знакомый девичий голос.       Одеяло стянули с её головы, и нежные пальцы коснулись волос, мягко гладя их. Сквозь воспалённые веки Каен приподнялась — и увидела улыбающееся лицо Цинии. Та сидела рядом, как всегда — тихая, тёплая, добрая.       Циния — темноволосая, с чуть вьющимися волосами и глазами цвета дождя. Ей было лет двадцать, но с её большими глазами и округлыми щёчками она походила на старшую сестру, которую Каен никогда не имела. — Я беру выходной, — буркнула Каен, снова зарываясь лицом в подушку.       Циния хмыкнула, продолжая гладить её по голове: — Госпожа выпорет тебя розгами, дурёха. — Тем более беру выходной, — раздался приглушённый ответ из подушки. — Давай, поднимайся, — тихо рассмеялась девушка. — Я помогу.       Если Циния чего-то хотела — лучше было не спорить. Каен знала это давно. У девушки была мягкая, но настойчивая сила. Такая, перед которой даже самые упрямые клиенты сдавались. К тому же… женщинам не отказывают. Так говорили гости. Это вошло в Каен так же прочно, как молитва. Поэтому она не отказала. Никогда не отказывала.       Опираясь о плечо Цинии, Каен начала медленно подниматься. Всё тело ломило, глаза горели, но она поднималась. Потому что Алый Дом никогда не спал долго. А принцесса этого дома не могла позволить себе остаться в постели.       Дом удовольствий уже жил своей обычной, яркой и шумной жизнью. Девушки суетились, примеряя наряды, поправляя причёски, обсуждая, кто придёт этим вечером и какие чаевые им удастся выманить. Ученицы бегали туда-сюда с тряпками и вёдрами, натирая полы и протирая зеркала. Запах духов и свежего хлеба смешался в воздухе с лёгкой ноткой ладанника.       А вот Каен шла по коридору, как привидение. Волоча ноги, с потухшим взглядом, не обращая внимания ни на шутки, ни на крики, ни на привычный гомон Алого Дома. Бледная, с тенью под глазами и болью в каждом шаге.       Зайдя в кабинет, она обнаружила госпожу Мэй — ту самую, неумирающую, вечно бубнящую старуху, которая сидела за своим громоздким столом и разбирала кипу бумаг. Маленькая, сгорбленная, в окружении свитков и книг, она казалась какой-то нелепой птицей, потерявшейся в ворохе собственных перьев.       Каен чуть улыбнулась — эта картина всегда вызывала у неё нечто тёплое. Подтащив к себе стул, девочка с глухим стоном села напротив, развалившись на нём с видом мученицы. — Почему ты ещё не готова? — проворчала Мэй, не поднимая глаз. — Бабуль, дай выходной, — защебетала Каен, закатывая глаза. — Я умираю… — Паршивка, — прошипела старуха, подняв взгляд. Каен тут же выпрямилась, сложив руки на коленях. Негодование госпожи Мэй всегда имело последствия, а после вчерашнего ей действительно было за что злиться.       Старуха вздохнула, полезла под стол и достала небольшой мешочек. Бросила его на колени девочке — тот звякнул, тяжело и приятно. — Вчерашний гость оставил. Свою часть я уже забрала.       Каен сразу же принялась ощупывать монеты сквозь ткань — холодные, увесистые, настоящие. Деньги всегда были хорошим утешением. — Что это ты вчера учудила? — Мэй сжала руку в кулак, вглядываясь в девочку как хищник. — Обыграла очередного идиота, — ответ был сухой, без эмоций. Ни тени страха, ни торжества — только интерес к монетам. — Знаешь имя этого идиота?! — рявкнула старуха. Каен лишь кивнула. — Он бы мог убить тебя. Или отдать своим солдатам. Мы бы ничего не смогли сделать, слышишь?       Каен медленно кивнула, но не подняла взгляда. — Он бы ещё сильнее разозлился, если бы я поддалась… — прошептала она. — Что? — Если бы я притворилась… он бы понял. И тогда бы разозлился ещё больше.       Наступила тишина. Мэй смотрела на неё долго — тяжело, почти с уважением. Почти. — Разозлишь ещё одного гостя — выпорю тебя так, что месяц сидеть не сможешь, — процедила она сквозь зубы. — Сегодня драишь полы с ученицами. Потом моешься, причёсываешься — и в зал. Улыбаться, а не шипеть, как раненая кошка.       Каен закатила глаза и уже было открыла рот, чтобы завыть, капризничать, упасть на пол… Но в тот момент, когда Мэй потянулась к стоявшей у стены розге — девочка испуганно подскочила. — Я уже иду! Уже пошла!       Стук её босых пяток быстро растворился в коридоре. Мэй фыркнула, но уголки её рта едва заметно дёрнулись. Может быть — только может — она была довольна.       Мытьё полов было мукой. Каен знала это точно и безоговорочно. Особенно тогда, когда мигрень ещё не до конца отпустила, а кожа ныла от контакта с холодной водой и жёсткой тряпкой. Она ползала по коридорам «Алого Дома», изредка смачно шлёпая тряпкой по полу, словно наказывая не грязь, а собственную судьбу.       Ученицы, что шли следом, косились на неё с ненавистью и усталостью. Каждой приходилось переделывать то, что Каен «убрала» — а вернее, оставила только хуже. Вода оставалась на полу лужами, грязь размазывалась по плитке, тряпка висела в её руках как мёртвая змея.       Возможно, стоило бы приложить больше усилий… Но Каен было всё равно. Уборка, готовка, шитьё — всё то, что должна была уметь, любая приличная девочка, вызывало в ней лишь тоску. Она была Принцессой Алого Дома, и в каком-то смысле — действительно принцессой. Её не воспитывали как остальных. Она мыла полы только в наказание. В собственной спальне — на чердаке — давно царил хаос, который регулярно расчищали ученицы с каменными лицами. Однажды они нашли в её бельевом ящике засохшую сливу и чьё-то письмо, использованное как закладку в «Легендах о Восточном Хидо».       Характер рыжей бестии доставлял массу проблем. Подружиться с ровесницами Каен не смогла. Точнее — и не пыталась. Те считали её белоручкой, заносчивой выскочкой. И не без оснований: Каен не стеснялась подмечать чужие ошибки, умела язвить и обладала ужасным талантом не нуждаться в чьём-то мнении.       Мир за пределами борделя её не интересовал. Всё, что не касалось монет, книг, редких сладостей и пошлых анекдотов, казалось ей… пустым.       Она говорила, как взрослые. Смотрела, как взрослые. Смеялась так, что мужчины в зале забывали, что ей пятнадцать. Но сейчас, с тряпкой в руке и мокрыми коленками, она выглядела как самое настоящее наказание — не для себя, а для остальных. И, надо признать, это доставляло ученицам определённое удовольствие. Особенно наблюдать, как её лицо кривится в муках, как губы надуваются, задрожав. Как будто она не мыла пол, а отрекалась от короны.       Вечер подкрался, как всегда — быстро. Гости начали стекаться. Из зала доносились весёлые голоса, запах крепких благовоний и вина. Кто-то в коридоре хихикнул, глядя на Каен с тряпкой в руках: — Опять наказали Принцессу?       Она промолчала. Тряпка полетела в ведро с раздражённым чавканьем. Всё. Хватит. Каен пошла собираться. Она смыла с себя остатки дневной муки, стянула с кожи пыль и липкость, уложила волосы. Рыжие пряди заиграли на свету, когда она наконец посмотрела на себя в зеркало. Пудра — немного, чтобы скрыть веснушки. Яркие ткани — жёлтого цвета, в тон её глазам, в тон наглой уверенности.       Она спустилась в зал и застыла. Там было волшебство. Как всегда. Девушки танцевали, лёгкие и плавные, как стрекозы над водной гладью. Их наряды искрились, переливались, открывали всё, что нужно было открыть, и скрывали ровно столько, сколько нужно было скрыть. Гости любовались, хлопали в ладоши, осушали кубки вина, запускали руки в шёлк и локоны.       Алкоголь лился рекой. Смех звенел. Музыка звала в омут.       Каен прошла мимо всего этого, как будто была частью декораций — хрупкой, чуждой, но нужной. И в этот момент она казалась даже не ребёнком — фигурой на шахматной доске, что сама выбирает, в какой момент стать королевой.       Шмыгнув в толпу озабоченных пьянчуг, Каен ловко затерялась среди шелестящих юбок, запахов табака и пролитого вина. Она действовала по отточенному плану — как всегда: искать новеньких. У них взгляд открытый, кошель не прижат к груди, а сердце — легковерное.       У одного из столиков сидели трое — мужчины в хороших камзолах, с пухлыми пальцами и лёгким румянцем на лицах. Купцы. Состоятельные. И — впервые здесь. Каен подлетела к ним, как золотая пчёлка к цветущему саду. Улыбка на её лице засияла, будто сама невинность спустилась в этот грешный зал. Щебетала, смеялась, как птенец, потряхивая рыжими локонами. Мужчины, очарованные её красотой и наивностью, глотали каждое слово. После каждой неприличной шутки, которые девушка не должна была знать, смех гремел всё громче.       В мешочке, припрятанном в складках платья, звякали монеты. Каен летала от одного столика к другому. Где — споёт, где — расскажет, где — пошутит. Где-то станцует короткий, забавный танец. Её знали, ждали, дарили монеты, хвалили и просили «ещё один анекдот, последний!»       Всё шло по плану. Пока не хлынул холод. Он пробежал по спине, как ледяной пальчик, оставляя за собой липкое, тревожное ощущение. Каен остановилась на полуслове. Оглянулась.       У входа стоял он.       Каэрон Вэллорис. В том же безупречном одеянии, с тем же холодным величием, что невозможно спутать ни с кем. Он говорил с каким-то мужчиной, кажется, даже смеялся — но даже на расстоянии Каен почувствовала, как алые глаза скользнули по толпе и почти зацепились за неё.       Жар вспыхнул под кожей. Воспоминания о прошлой ночи — о доске, о винах, о проигрышах, о взгляде — прошли по телу с головы до пят. Это было нечто между стыдом, страхом и… странным волнением.       Каен резко шмыгнула обратно в толпу, стараясь не бежать, но шаг ускорился. Прочь. Спрятаться. Исчезнуть.       Она юркнула в одну из боковых комнат, прикрыв за собой дверь как можно тише. Сердце колотилось. Она почти прижалась к дереву, делая выдох… — Моё солнце… — раздалось за спиной, мягко, игриво, почти ласково. — Готова к новой игре?       Мир остановился.       Холод прошёлся по позвоночнику. Каен медленно, будто в кошмаре, обернулась — и отскочила с глухим стуком, врезавшись спиной в дверь. Он стоял прямо перед ней. Каэрон. Тот самый, которого она только что видела у входа. Его лицо было освещено свечами, глаза сияли насмешкой. Он медленно, почти театрально, стянул повязку со лба, как будто этим жестом сбрасывал маску.       Каен тяжело дышала. Она зажала ладонью рот, чтобы не вырвался звук — ни хрип, ни всхлип. Сердце било в ушах, ноги отказывались двигаться. Это… невозможно. Он был там. Он не мог оказаться здесь. Так быстро. Так бесшумно.       Но он был.       Каэрон смотрел на неё с такой хищной лаской, как будто загнал её в угол — и теперь наслаждался этим фактом. Он наклонился ближе, медленно, с наслаждением изучая каждую дрожь в её теле, каждое мимолётное движение глаз. В руке у него появилась игральная доска. Та самая — для игры в прайм. Он встряхнул её, и деревянные фишки внутри глухо зазвенели, словно колокольчики перед жертвоприношением. — Я уже всё принёс, — сладким, тягучим голосом произнёс он, встряхивая доску, словно предлагая ей судьбу на выбор — белыми или чёрными?       Каен оцепенела. Страх от его внезапного появления начал понемногу отступать, сменяясь новым — более глубоким. Игра. Не просто игра в прайм. Игра с ним. С этим человеком, с этим безумцем. Что будет, если она снова выиграет? Что, если проиграет? Её лицо исказилось. Испуг сменился умоляющим выражением. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Лишь дрожащие руки приняли доску, вложенную ей в ладони. — Вот, подготовь пока всё, — спокойно сказал он, касаясь её пальцев. — А я пойду попрошу принести нам чего-нибудь… сладкого.       Он вышел. Тихо. Спокойно. Словно не было ни страха, ни тряски, ни ужаса. Каен осталась. Она прижала руку к груди, склонившись. Её дыхание сбилось, казалось, сама комната кружится вокруг неё. Тело начало понемногу слушаться. Она пошатываясь встала, подошла к низкому столику в центре, разложила доску. Взяла фишки. Аккуратно, машинально. Как будто эти привычные действия могли вернуть контроль. Подступившие слёзы она смахнула тыльной стороной ладони.       Через несколько минут дверь снова открылась. Каэрон вернулся. За ним — три работницы борделя, несущие на подносах графины со сливовым вином, хрустящие лепёшки, свежие фрукты, пряные орешки. Они избегали смотреть на Каен, но каждая бросила один короткий, сочувственный взгляд. Потом так же молча развернулись и ушли, как по команде. — Нас не побеспокоят. Комната наша на всю ночь, — сообщил он, присаживаясь на подушки напротив Каен. Его голос снова был мягок, почти домашний. — Тебе очень идёт этот цвет. Ты действительно выглядишь… словно солн…       Он вдруг остановился. Заметил её ресницы. Мокрые. Улыбка сошла с его лица, будто кто-то сорвал маску. — Ты… плакала? — он протянул руку и нежно, почти священно, убрал слезу с её щеки. Его пальцы были холодными, движения — аккуратными. — Кто-то обидел тебя? Покажи. Я вырву ему сердце.       Каен сглотнула. — Господин… — её голос дрожал, но она заговорила. — Вы меня очень напугали.       Ей было странно, что он удивился. Он видел всё. Видел, как она дрожала, как не могла говорить. Почему только сейчас это стало ему заметно? Но Каэрон, вместо ответа, вдруг выдохнул — будто с облегчением — и отвернулся. Порывшись в своей дорожной сумке, он достал что-то аккуратно обёрнутое в ткань и развернул. — Я принёс тебе кое-что, — сказал он, уже другим голосом. Ласковым. Почти заботливым.       Он протянул ей две книги — дорогие, с тиснёнными обложками, пахнущие кожей и чем-то сладким. — Тут про драконов. И храбрых пиратов. Как ты любишь.       Каен молча приняла книги. Пальцы пробежали по обложке. Где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Что-то, похожее на благодарность. Она чуть склонилась, как её учили, в знак уважения. И даже, пусть и неуверенно, улыбнулась уголками губ. Каэрон положил ей ладонь на макушку и коснулся рыжих волос. — Тебе не нужно меня бояться. По крайней мере, пока ты полушная. Поняла?       Каен выдохнула. Слишком громко. Слишком резво. Но в этот момент — поверила. И кивнула. Игра началась.       Каэрон неторопливо разливал сливовое вино, мягко пододвигал ближе к Каен блюда с орехами, лепёшками, фруктами, время от времени комментируя, какой соус лучше, а какие фрукты подают с морской солью. Он много говорил. Не о делах, не о политике — о мелочах, о путешествиях, о странных птицах с юга, у которых синие перья. О смешных случаях на приёмах, о нелепых именах слуг. Он будто нарочно вытаскивал из головы только лёгкие, живые вещи.       На этот раз он не злился, проигрывая. Только морщился и качал головой, иногда театрально закатывая глаза. Настроение у него было странное — удивительно тёплое. Улыбка, которая ночью до дрожи пугала Каен, сейчас казалась… почти красивой. Настоящей. Как будто тот, кто сидел перед ней, не был больше чудовищем.       Или это всё — вино?       Сливовый аромат обволакивал, нежно запутываясь в голове. Каждая капля будто вычищала из памяти остатки страха. Или просто усыпляла бдительность. Каен чувствовала, как напряжение уходит. Недоверие, обида, треск ледяных иголок внутри — всё это оседало на дне, как вино в бокале. Осталась лёгкость. И странное удовольствие от того, что ей позволено. Быть наглее. Смеяться в лицо. Поддразнивать самого Каэрона Вэллориса. — Опять не туда пошли, господин, — дразнила она, забирая очередную фишку. — А ты чертовски самодовольна для бастарда в жёлтом платье, — улыбался он, отпивая из чаши.       И оба хохотали.       Они подшучивали друг над другом с неожиданной жёсткостью. Точнее, метко. Оба били по больному. И оба — играли. Их самолюбие было громоздким, как стены замка. Но вместо штурма они просто стояли друг напротив друга, с улыбками и фишками.       Каен ощущала себя живой. Настоящей. Яркой. Наглой. И, впервые за долгое время, — не только девочкой из борделя. Хотя… страх не исчез. Он затаился. Знал своё место. Потому что настроение Каэрона, каким бы тёплым оно ни было, могло измениться в любой момент. Он был, как гроза в ясном небе — красивая, магнетическая… и смертельно опасная.       Быть рядом с ним — всё равно что сидеть на пороховой бочке с зажжённой свечой в руке. Но Каен держала её крепко. И не роняла.       Ночь закончилась почти так же, как и предыдущая.       Каэрон не выиграл ни одной партии. И снова не выказал ни злости, ни ярости — лишь грусть и что-то непроизнесённое. Каен, утомлённая, с алыми щеками и затуманенным взглядом, положила голову прямо на игральную доску. Рыжие волосы рассыпались по дереву, спрятав фишки, как листья укрывают мрамор.       Она уснула.       Каэрон сидел напротив, молча. Его бледные пальцы скользнули по её волосам, легко, с лаской, которой, казалось, не могло быть в этом человеке. Он будто гладил не девочку, а воспоминание. Не волосы, а музыку из сна.       Он потягивал остатки вина. Смотрел на рассвет. Сквозь открытое окно залетал прохладный воздух, принося запах реки и пыли. И он улыбался. Тихо. Почти отрешённо. Может, он думал о чём-то далёком. О прошлом. О будущем. О смерти. О власти. О своём клане. Или о том, почему девочка с веснушками умеет побеждать его снова и снова — без магии, без меча, лишь голосом, взглядом и настырностью.       И только ощущение рыжих локонов, ласкающих подушечки его пальцев, удерживало его в этой комнате. В этой ночи. В этой тишине.       Следующий день был почти точной копией предыдущего.       Каен проснулась с тупой, тянущей болью в голове и сладким привкусом вина на языке. Она уже знала, что это похмелье, и уже почти научилась его терпеть. Наверное, ни одна девочка не должна знать, что это такое в пятнадцать, но Каен знала. И не жаловалась. Наказания не последовало. И это показалось ей странным.       Госпожа Мэй не выругалась, не выдала привычного «паршивка» и даже не упрекнула. Она просто… молчала. Смотрела как-то печально, даже слишком тихо листала свои бумаги. Этой тишины Каен не ожидала. И потому тревога залегла где-то в груди, прячась между мыслями.       В течение дня Каен проводила время с женщинами. Примеряла на себя их наряды, училась очередному танцу — томному, с лёгкими покачиваниями бёдер и игрой плеч. Слушала свежие сплетни и рассказы о недавних клиентах. Она смеялась. Она шутила. Она говорила так, как будто не существует ничего, кроме этого мира — Алого Дома, красных ламп, прозрачного шелка, женского смеха и запаха ванили.       К вечеру она снова спустилась в зал. Тот наполнялся запахами: благовония, вина, тела. Мужчины стекались, девушки рассыпались по ним, как лепестки. Веселье начиналось. Всё шло как всегда.       Каен снова играла свою роль — юной звезды, любимой всеми. Бегала от одного к другому, пела песни, рассказывала пошлости, слушала взахлёб рассказы, и собирала свои золотые монетки, пряча их в складках ткани. Кажется, сегодня всё будет нормально, — почти подумала она.       Почти.       До тех пор, пока снова не появился он.       Каэрон Вэллорис.       Как всегда — слишком спокойно, слишком красиво. Его белые волосы выделялись среди прочих, а алые глаза находили её взгляд почти мгновенно. Она обернулась — сделала вид, что не заметила. Попробовала затеряться в толпе. Шмыгнуть в другую сторону. Но тёплая, крепкая ладонь легла ей на плечо. Медленно. Настойчиво. Без силы — но с неотвратимостью.       Каен замерла. Он снова здесь. Он снова здесь.       Это начинало нервировать. Не игра. Не внимание. А сам факт, что он, человек с армией, с властью, с тысячами обязанностей и женщин — не хочет никого, кроме неё. Ни старшие девицы, ни влиятельные гости, ни красавицы, ни вина — ничто не отвлекало его от желания остаться наедине с Каен. И снова играть. Снова пить. Снова смотреть на неё, будто в ней спрятан ответ, которого он не может найти.       Сопротивляться было бессмысленно.       Он повёл её в ту же комнату — тёплую, уединённую, с разложенной доской. Всё как всегда. Западня, в которую она входила молча, с пониманием, что отказ — невозможен. Каен снова села. Приняла доску. Разложила фишки. Взяла чашу.       И началось.       Вино. Закуски. Разговоры. Игра.       Снова фишки двигались по доске, чёрные и белые. Снова он рассказывал о каких-то далёких землях, снова шутил, снова касался её волос между ходами, как бы невзначай. А потом наступила ночь. И под утро Каен снова заснёт — прямо за доской, в том же жёлтом платье, с тяжёлой головой, с лёгким вином в крови и золотом в мешочке, который снова станет тяжелее. И на этот раз — ей будет чуть легче. Потому что Каэрон Вэллорис, смеясь и наливая очередную чашу, сообщил, что завтра уезжает домой.       Каен проснулась с тем же сладковатым вкусом во рту и пульсацией в висках. Вино. Снова.       Она потянулась, медленно, лениво, наслаждаясь теплом. Утро было мягким. Лучи солнца струились через маленькое окно на чердаке, лаская её распущенные волосы. Какое-то время она просто лежала, позволяя себе не думать. Не вспоминать. Быть. Кто-то снова оставил рядом кувшин с водой. Она села, взяла чашу и жадно выпила. Вода была прохладной, с лёгкой ноткой лимона — и это неожиданно растрогало. Кто-то позаботился. Опять. В который раз.       Но вот только...       Что-то было не так.       Каен замерла с чашей в руках. Мир затих. Не привычно — а неестественно. За дверью её комнаты не слышно было ни шагов, ни голосов, ни шума посуды, ни лёгких насвистываний учениц. Ни визга, ни смеха, ни ругани. Ничего. Грудь сжалась. Сердце сделало глухой, тяжелый удар.       Она вытерла лицо влажным полотенцем, не глядя в зеркало, накинула халат — яркий, цвета заморских апельсинов, как будто смех — и подошла к двери. Но… не открыла. Стояла.       Просто стояла, глядя на потёртую деревянную створку, за которой жил её мир. Он всегда был шумным. Живым. Даже если злым. Даже если несправедливым. Сейчас — пустым.       Пять секунд.       Десять.       Двадцать.       Каен стояла. И чувствовала, как её ноги покрываются мурашками. Как в животе скапливается холод. Как пальцы дрожат. Она знала — сегодняшний день будет болезненным. Собрав всё, что было в ней, она всё-таки потянулась к двери и открыла её. Шаги по коридору были беззвучны. Растрепанные волосы, небрежно накинутый халат, босые ступни по прохладному полу. Всё казалось будто во сне. Ученицы драили полы. И сразу отвели от неё глаза, стоило ей заговорить. — Что случилось? — спрашивала Каен.       Но они молчали. Сжимали губы. Уходили, будто её не было. Будто боялись даже шепнуть. Она шла дальше. Сердце стучало в горле. Всё в теле кричало — беги, но ноги не слушались. Каен дошла до тяжёлой двери. Двери, за которой всегда было всё ясно. Мэй кричала, ворчала, ругалась, но всегда всё было ясно.       Она не постучала. Просто вошла. Госпожа Мэй сидела, как всегда, за своими бумагами. Но сейчас — молчала. Не отругала за вторжение. Не фыркнула. Только бросила короткий, тяжёлый взгляд и снова уткнулась в пергамент. Каен застыла. Что-то случилось. Что-то страшное. — Садись уже, — выдохнула Мэй.       Каен послушно подошла и села на стул. Молча. Ни одна мысль не успела оформиться в слова — только страх, стиснутый под грудью. Она боялась говорить. Боялась услышать. Минуты тянулись. Старуха листала документ, как будто нарочно. Как будто каждое движение ножом по коже. А потом — заговорила. И голос её был как наждаком по нутру: — Сегодня ты уезжаешь. За тебя заплатили. Больше, чем я когда-либо надеялась получить.       Каен не поняла. А потом поняла слишком хорошо. Слёзы мгновенно наполнили глаза, губы дрогнули. Она хотела что-то сказать, заикнуться, спросить — почему? — но Мэй вскинула взгляд. Стальной взгляд. И этого было достаточно. — Не реви, — отрезала она. — Все в «Алом Доме» мечтают быть выкупленными. Это не проклятие, девчонка. Это — счастье.       Каен сжалась. Стиснула подлокотники. Но молчала. Мэй продолжила. — Тебе не придётся, как остальным, пропускать через себя десятки за неделю. Только одного. И он… уже выбрал тебя. — Каэрон Вэллорис, — тихо произнесла Каен.       Имя прозвучало, как проклятие. Как приговор. Как чёрное пятно, которое невозможно стереть, даже если содрать с кожи всю плоть. Старуха Мэй кивнула. Лёгкий, едва заметный кивок. И этого хватило.       Слёзы рванули из глаз Каен, как два прорвавшихся гейзера. Она вскочила, стул грохнул об пол. Ноги стучали, руки сжались в кулаки, лицо скривилось от бессильной, жгучей ярости. — Ты не можешь! Ты не можешь продать меня ему! — кричала Каен, голос её срывался, трещал. — Я не хочу! Я не согласна! Я не поеду!       В каждом её слове — отчаяние, злоба, предательство. Как будто в этот момент весь мир оказался ей врагом. Мэй не подняла головы. Только тихо, ровно, будто речь шла о чем-то обыденном, как смена белья: — Таким, как он, не отказывают. Тем более — за такую сумму.       И в этом голосе была не жестокость. Было бессилие. И именно это испугало Каен сильнее всего. Она рухнула на колени. Схватилась за острые колени Мэй. За ткань её платья. За холодные, жилистые руки. Слова срывались с её губ, как молитвы, как заклинания: — Пожалуйста, тётя Мэй! — голос её стал тонким, детским. — Я сделаю всё, что угодно! Буду работать! Стану лучшей! Можешь… можешь даже продавать меня, как остальных! Но не отдавай меня ему! Пожалуйста! Прошу!       Её лицо было мокрым от слёз. Она дрожала всем телом. Она унижалась. И готова была унижаться дальше. Только бы остаться. Только бы не ехать с ним.       С ним.       И вот тогда произошло самое страшное. Мэй… опустила руки. И обняла её. Дряхлыми, усталыми руками, как никогда прежде, она обняла её плечи, прижала к груди. А потом — поцеловала в рыжую макушку.       Мягко. Тихо.       И это было страшнее всего.       Потому что Мэй никогда так не делала. Она камень, лезвие, молот. А сейчас — тепло, прощание, безысходность. Каен затаила дыхание. В груди что-то оборвалось. Она не спасёт. — Всё будет хорошо, паршивка, — шептала Мэй, и в её голосе дрожала боль, которую она не могла скрыть. — Будь послушной девочкой… и он тебя не обидит. Делай всё так, как мы тебя учили.       Слова, которые должны были утешить, стали цепью на шее. Каен больше не плакала. Только дрожала. И слушала, как бьётся сердце той, что отпускает её в пасть зверя.       В дверях кабинета показалась Циния. Она шла медленно, как будто в комнате лежал больной, которого не хотелось тревожить. Остановившись рядом, мягко положила руки на плечи Каен. — Пойдём, дорогая, — сказала она тем самым голосом, который всегда убаюкивал, как тёплое молоко. — Нам нужно успеть собрать тебя…       Каен ничего не ответила. Только смотрела. На Мэй. В упор. Молча, как будто надеялась: если смотреть достаточно долго, если в глазах будет достаточно боли — старуха передумает. Но Мэй… опустила глаза. Как будто сама не могла вынести её взгляд. Значит — всё.       Циния аккуратно повела Каен прочь. Медленно, нежно, с ласковыми словами, как будто это была не казнь, а праздник. Каждое «тебе повезло, милая» резало, как лезвие. Каждое «у него наложниц столько, что, может, и не будет к тебе часто заглядывать» заставляло Каен дрожать от гнева, будто внутри поднималась буря.       Эти слова были как пощёчина. Они были унижением. Циния говорила всё это — веря, что утешает. И Каен не выдержала.       Резко вывернулась. Оттолкнула её обеими руками. И побежала. Вверх. Туда, где всё было по-настоящему её. На чердак. В её маленькую крепость.       По дороге всё летело к чертям. Ведро с водой — грохот, всплеск, визг. Юная ученица — крик ужаса, кто-то оступился, поскользнулся. Каен хлопнула дверью и с треском захлопнула замок. Повисла на нём, дыша так, будто бежала весь день. — Я останусь тут! Ни-ку-да! Не поеду с этим… с этим… НЕ ПОЕДУ! — закричала она, перетаскивая к двери тяжёлый комод, сдвигая сундук, подставляя стул.       Руки дрожали. Щёки горели. С той стороны двери уже толпились. Стучали. — Каен, глупенькая, открой… — Принцесса, не делай этого… — Тебя же накажут… — Пожалуйста, перестань…       Но Каен не слушала. Глухая ярость ударила в голову, будто пелена. Слёзы текли, но она не всхлипывала. Она шипела сквозь зубы. Грязно ругалась, строя свою баррикаду. Каждое движение было не про бунт — про последнюю попытку остаться собой. Пусть это только комната на чердаке. Пусть это грязные стены, перекошенный шкаф, старые свечи и засохшая слива на подоконнике. Но тут она — дома. И она не собиралась никому его отдавать.       Шли минуты. Минуты превращались в часы. Почти всё, что было у Каен в комнате, теперь надёжно подпирало дверь. Стул. Сундук. Комод. Даже засохшая слива — та, что так давно уже не пахла ничем, кроме прошлого. Она тоже была там. Как будто даже она хотела остаться.       Никто не войдёт. Никто не прорвётся. Только если сожгут дверь. И Каен была уверена — если решатся, она сгорит вместе с ней. За дверью всё ещё звучали голоса. — А если окно? — Да она же ребёнок, что вы… — Мэй, что нам делать? Это же…       Кто-то всё ещё звал её — мягко, уговаривая. Кто-то спорил. Кто-то всхлипывал. А Каен ходила кругами. Маленький зверёк в клетке. Взад и вперёд. Злобно топала ножками, срывала шелка, швыряла книги в стену, разбивала чаши об пол. Она не кричала — пока. Просто ярость. Просто безумная, распухшая ярость, больше неё самой.       За дверью стало ещё шумнее. И вдруг — тишина. И в этой тишине — голос Мэй. Сломанный. Почти умоляющий: — Господин… прошу вас… дайте нам немного времени, дитя просто…       Но договорить она не успела.       СТУК.       Резкий. Холодный. Как молот по камню. Раз-два-три — размеренно, методично. А за ним… — Солнце моё… — голос Каэрона.       Притворно ласковый. Бархатный. Но под ним — лёд, сталь, осколки. Он не злился. Он удивлялся, как будто Каен поступает неразумно. Как будто она предала что-то важное. — Ты расстраиваешь меня. Мы уже должны были быть в пути…       Сердце Каен встало. Она застыла на месте, будто ударили по позвоночнику. На миг — ни дыхания, ни движения. Только кровь, стучащая в висках. А потом… — НЕТ!!! — закричала она. От всего, что было внутри. — НЕ ПОЕДУ! ПРОВАЛИВАЙ! ПРОВАЛИВАЙ!! ПРОВАЛИВАЙ!!!       За дверью — вздохи. Кто-то всхлипнул. Кто-то отшатнулся. Но не он.       Сзади — сквозняк. Как тень, как намёк, как дыхание смерти. Каен не успела обернуться. Рука — холодная, как мрамор. Пальцы — как стальные крючья. Они сомкнулись на её шее, точно, надёжно, больно, владеюще. Словно кто-то взял за шкирку нашкодившую кошку. Она замерла. Воздуха не стало. — Я же сказал… — шепнул голос, прямо в ухо. — Ты расстраиваешь меня.       Каен хотела закричать. Издать тот самый первобытный, животный крик, каким кричат только те, кто вот-вот умрёт. Кричать, чтобы прорвать ткань реальности, чтобы мир услышал и остановился. Но… воздуха не было. Её губы разомкнулись, грудь выгнулась, но из горла вырвался лишь беззвучный рваный вдох. Только слёзы — горячие, неконтролируемые, будто потоки, пробившие плотину. Глаза уже не могли больше держать внутри страх.       Каэрон держал её за шею жёско, больно сжимая, владея. Он тащил её к двери, не торопясь, будто разгуливал по саду. В его лице — ни ярости, ни торжества. Только ледяная решимость. Только улыбка. Только взгляд, устремлённый на дверь.       Каен вырывалась, как могла. Царапала его руки. Извивалась. Билась локтями. Её тело било судорогой ужаса. Сердце билось так громко, что, казалось, оглушало его самого, он ничего не слышал, кроме этого звука. Биения её сердца. Симфония страха.       Он дошёл до двери. Один удар пяткой — не сильный, точный. Комод отлетел, как спичка. Баррикада рухнула с грохотом. Дверь, тяжёлая, проверенная временем и злобой, вылетела с петлями. Всё разлетелось — доски, фишки, ткань, куски прошлого. Комната больше не была крепостью.       За дверью — лица. Девушки. Ученицы. Мэй. Все — отпрянули. Как от чумы. От чуда. От неизбежности.       Каэрон переступил через сломанное дерево, как через траву. Тащил Каен, как сломанную куклу, которая всё ещё кричала: — НЕТ! НЕТ! НЕТ! — хрипло, задыхаясь, срывая голос в кровь. — НЕТ!!!       Мэй бросилась вперёд. Что-то говорила, кричала, просила, умоляла — впервые за всю жизнь. Она тянулась к его одежде, к его рукам, чуть не падала перед ним. Но Каен не слышала слов. Только свои крики. Только холод на шее.       Они шли. Коридор. Лестница. Поворот. Ещё один коридор. Ещё лестница. Холл. Свет.       Солнечный свет ударил в глаза, как пощёчина. Он был слишком ярким. Слишком живым, как издёвка над тем, что её жизнь рушится.       Каен обернулась. В дверях стояли все.       Ученицы. Бледные, дрожащие, с прижатыми к груди руками.       Проститутки. Их лица — в слезах. Их губы шептали: Каен… Каен…       А между ними — Мэй. Стояла, как скала. Её стальные глаза — впервые дрогнули. И в этих глазах, будто бы вырезанных из самого горного камня, были слёзы.