Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 8

Принц-паутина

      Кабинет был пропитан пылью. Не той, что лежит на книгах, а той, что застревает в воздухе между строк, между уроками, между чужими судьбами. Тал’Ирин, прямой и величественный, будто храм в упадке, неторопливо прошёлся перед партой, уставившись на потолок. — И вот, детище седьмой супруги, неприметный, болезненный мальчик с голосом мыши и лицом моллюска... — он презрительно скривился, — стал Королём Вастрийского трона. Не благодаря крови. А благодаря разуму.       Каен, как всегда, сидела с перекошенным лицом. Она царапала ногтем деревянную кромку стола и жевала губу. Сначала просто слушала сквозь раздражение. Очередная драма с братскими потрохами. Очередная смена венцов, очередной король — мертвец с опозданием. — Его звали как-то там… — пробормотала она себе под нос. — Принц… кто? — Принц-паутина, — без тени эмоций сказал Тал’Ирин, даже не обернувшись. — Его так прозвали уже после. Сеть — это его метафора, не прозвище. Записывай, девочка.       Каен поморщилась. — А он... сражался хоть раз? — вслух, слишком громко.       Тал’Ирин обернулся. Острый взгляд под белыми бровями пронзил её. — Зачем? Для этого у него были другие. Братья, советники, преданные гончие. Меч не нужен тому, у кого в руках поводья, дитя. Особенно если лошадь зовётся «отцовская любовь». — Он пошёл вдоль полок. — Принц был слаб. Но угоден. Покорен. Он умел смеяться в нужный момент, плакать — на виду. Он не кричал, он шептал. И шептал ровно тем, кто был близко к королю. Он создавал иллюзию — что преданность есть любовь, а любовь есть безопасность.       Каен нахмурилась. — А остальные? Братья, сёстры? — Один погиб в бою. Второй — «заболел» внезапно. Остальных разослали — в монастыри, в брак, в «дипломатические миссии». А потом... король умер. — Тал’Ирин пожал плечами, — как всегда, вовремя.       Каен подняла взгляд, впервые по-настоящему. — Он... он всё это сделал из-за трона? — Не из-за. Ради. — Тал’Ирин склонил голову. — И, судя по всему, был самым достойным из всех. Не из любви к народу, нет. А потому что знал, как ждать. И кому улыбаться.       Каен медленно кивнула. Взгляд её потяжелел, как будто за ним приоткрылся какой-то новый мир. — Он притворялся, — сказала она тихо. — Всё время. — Разумеется. — Тал’Ирин усмехнулся. — Настоящие короли не носят корон. Они носят маски.       Урок закончился. Тал’Ирин, как обычно, не простился, а просто вышел, будто воздух комнаты не заслуживает слов. Каен молча закрыла книгу, отложила чернильницу и подошла к Лириану, который уже ожидал у дверей. — Пойдём? — спросил он, как всегда, спокойно, чуть наклонив голову. — Нет. Сегодня нет, — сказала она, растёгивая пуговицы на вороте платья и не глядя ему в глаза.       Он нахмурился, слегка прикусил губу. — Почему? — Просто подожди в покоях. Пожалуйста. — В голосе Каен звучало что-то новое. Не каприз, не приказ, а… взрослое спокойствие.       Лириан молча кивнул. Он знал: если она говорит так, лучше не спорить.       Каен шла по коридору, будто вела хоровод из своих мыслей. Остановилась у первой встречной служанки — молодой эльфийки в серой униформе, с корзиной фруктов. — Где господин Каэрон? — Северное крыло, кабинет господна Элиаса, госпожа, — ответила она тихо, избегая взгляда.       Каен шла туда шаг за шагом, не торопясь, не замедляя. Двери одна за другой открывались перед ней, в каждой — лишь пыль, свечи и тишина. Наконец, нужная.       Щелчок.       Дверь приоткрылась.       Их разговор не был криком. Он был тишиной на грани крика. Каэрон сидел у окна, повернувшись вполоборота, с зажатой челюстью. Элиас стоял у камина, и его рука дрожала от сдерживаемой ярости. — ...ты не понимаешь, — бросал Элиас. — Я не хочу понимать, — ответил Каэрон с усталой усмешкой.       Каен вошла тихо. Почти скользнула внутрь. — Каэрон, — начала она, но тот уже поднял руку и резко вздохнул, закатывая глаза. — Только не ты. У меня и так день отвратительный. Можешь просто уйти, если снова пришла жаловаться на Тал’Ирина.       Она не ответила. Шагнула ближе. Он продолжал говорить: — А если ты всё же не уйдёшь — знай: будешь жаловаться дальше, я удвою тебе количество уроков. Тал’Ирин будет здесь жить, проклятье, в твоей же комнате. Я заставлю тебя учиться во сне.       Каен сделала ещё один шаг. Ни слова.       И вдруг… обняла его. Просто прижалась, тонкими руками обвив его талию. Сначала Каэрон замер. Он будто не знал, что делать. Потом его плечи опустились. Он выдохнул. Его руки легли на её спину, чуть неуверенно. Он обнял её в ответ. Долго. Слишком долго. Элиас фыркнул. Отшатнулся от камина. — Отвратительно. — Его голос был ледяным. — Оно вьётся вокруг тебя, как змея…       Он не договорил. Просто ушёл, громко захлопнув за собой дверь.       Каэрон не отпустил. А Каен, не поднимая головы, прошептала: — Прости меня… Я была глупой. Просто… тяжело привыкнуть. Всё новое. Но я стараюсь. Честно. — Хм, — выдохнул он. — Ты справляешься, маленькая ведьма.       Она крепче прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Потом, с почти детской интонацией, продолжила: — А Лириан... он и правда, дорог мне. Потому что ты сам подарил его мне. Он мой. Как и всё, что ты мне дал.       Каэрон рассмеялся. Тихо. Приятно. Его пальцы провели по её волосам. — Тогда береги свой подарок, солнце моё. И помни, кому ты обязана.       Каен кивнула, не поднимая взгляда. Всё, что ей было нужно — он сказал. А внутри уже скручивался новый узел. Прочная ниточка. Крепче прежних. Каен продолжала обнимать Каэрона, будто боясь, что если отпустит — всё разрушится. Его ладонь мягко скользила по её волосам, иногда застревая в прядях. Он дышал тяжело, слишком медленно, с наслаждением, будто вдыхал не её запах, а саму её преданность. — Вот такой ты мне нравишься, — прошептал он. — Спокойная, нежная. Маленькое солнышко, которое наконец перестало царапаться.       Каен чуть отстранилась, только чтобы посмотреть на него снизу вверх. На губах её появилась ленивая, полусонная улыбка, та самая, которую она раньше дарила самым щедрым клиентам. — Я стараюсь... ради тебя, господин, — произнесла она с мягкой интонацией, и коснулась его подбородка кончиками пальцев. — Мне ведь важно, чтобы ты был доволен мной.       Каэрон рассмеялся, тихо и бархатно. Его грудь дрожала под её ладонями. — Ты льстишь мне, дикарка. — Может быть. — Она провела рукой по его волосам. — Но мне нравится, когда ты улыбаешься. Твоя злость... она пугает меня. А твоя доброта — как вино. Опьяняет. Сбивает с ног.       Каэрон сдвинулся, и она без слов устроилась на его коленях, как будто это было естественным положением для неё. Как будто мир и правда был устроен так, что она принадлежала ему, а он — был её богом. — Ммм, — протянул он, не отрывая взгляда от её лица. — Ты играешь, Каен. Я слышу, как скрипят твои маленькие шестерёнки. Думаешь, я не вижу? — А если видишь? — прошептала она, склонившись ближе, их лбы почти соприкоснулись. — Всё равно ведь придётся учиться, да? — Да, — выдохнул он, смеясь. — Даже если станешь самой послушной девочкой в мире — ты всё равно будешь сидеть за столом и слушать Тал’Ирина, пока у тебя уши не завянут.       Она фыркнула и отстранилась, чуть склонив голову набок. — Тогда хотя бы вечером... можно, ты проведёшь его со мной? Как раньше. Я... я скучаю по тебе.       Каэрон моргнул. В глазах его на миг мелькнуло удивление — искреннее, почти человеческое. — У меня были планы на вечер. — Он потянулся за бокалом, которого не было рядом, и недовольно сморщился. — Но... если ты хорошо попросишь...       Каен улыбнулась чуть шире, скользнула пальцами по его груди, вверх, к шее. Потом обвила его руками снова и прошептала в самое ухо: — Пожалуйста. Я так устала быть одна. Вечером без тебя в этом доме становится слишком... пусто. Ты ведь не хочешь, чтобы я скучала, да?       Каэрон выдохнул, почти как рычание, и прижал её к себе одной рукой. — Ладно. Сегодня я твой. — Его губы чуть задели её висок. — Но ты обещаешь быть хорошей девочкой. До самого конца. — До самого конца, — повторила она, и только она знала, сколько значили эти слова на самом деле.       Он отпустил её, и Каен легко соскользнула с его колен, пригладила платье и шагнула к двери. На пороге она обернулась. — Тогда я тебя жду, мой господин.       И вышла — с улыбкой на лице, и льдом внутри.       Кухня гудела, как улей. Воздух был плотным от жара печей, запаха выпечки, тушёного мяса и свежесобранных трав. Каен появилась в дверях, расправив плечи, с невинной улыбкой на лице и хитрым блеском в глазах. — Только не сейчас, — буркнула одна из поварих, заметив её. — Через полчаса подача, тут не место для прогулок. — Но я же не на прогулку. Я по делу. — Каен шагнула внутрь, нагло как хозяйка, не обращая внимания на расставленные повсюду блюда. — Я пришла за пирожными. Скажем так... это срочное дело государственной важности. — Что? — одна из эльфиек, пожилая и с тяжёлым взглядом, недоумённо обернулась. — Мы готовим на обед. Никаких пирожных. — Ну, тогда я просто постою и подожду, пока у кого-то доброго сердца хватит пожалеть умирающую от голода девочку. — Она села прямо на край стола, не боясь испачкать подол своего платья в муке.       Эльфийки зашипели, зацокали языками, но спорить не стали. Одна, вздохнув, бросила через плечо: — Подожди уж, сейчас доделаю начинку.       Каен уселась поудобнее и начала изучать кухню. Подходила к полкам, заглядывала в кувшины, осторожно нюхала горьковатый тмин, чернила в бутылочках, густой мед, в котором таяли кусочки лимонной цедры. К кое-чему она возвращалась дважды — особенно к маслам, бутылки с которыми стояли чуть в стороне от основного запаса.       Пока она неспешно исследовала территорию, за её спиной продолжался разговор. Поварихи болтали, как обычно, не обращая внимания на «ребёнка» среди них. — Говорю тебе, сам виноват. Зачем было переть через западную дорогу, если знал, что телега старая? — раздражённо сказала одна. — А что ему, через юг петлять? Там же холмы и корни! — отозвалась другая. — Да и лесник у дороги живёт, мог бы хоть его позвать. — Ты глупая. Лесник живёт у южной дороги. А он по западной ехал, из порта, там же корабль причалил с шубами из Лираэля, и рубинами из Шуламара. Вот и встрял. Чудо, что вообще добрался. Сказали, его чуть бродяги не обобрали.       Каен присела на корточки у нижнего ящика, делая вид, что ищет медовые соты. Но на самом деле слушала. В голове уже выстраивалась карта.       Порт — запад. Южная дорога — лесник. А значит, есть два пути... И один, если повезёт, почти не охраняем. — На, держи. И катись отсюда, — голос поварихи выдернул её из мыслей. Перед ней стояла тарелка, усыпанная миниатюрными пирожными с заварным кремом.       Каен расплылась в улыбке и, прихватив всю тарелку, поклонилась с преувеличенной грацией: — Благословлю вас в моих мемуарах, леди кремовой короны. — Прочь, — проворчала та, но уже без злобы.       Каен выскользнула в коридор, прижимая тарелку к груди. Но в голове её крутилась не сладость — дорога, лесник, запад… Всё начинало складываться. Она вернулась в покои, поставила тарелку с пирожными на стол, сдула со лба непослушную прядь и, ни слова не говоря, подошла к Лириану. — Идём гулять. — голос был мягким, но в нём звучал оттенок, который Лириан уже научился узнавать: если Каен говорит вот так — это не просьба.       Он хотел что-то сказать, но замолчал, просто кивнув. Она взяла небольшую плетёную корзинку, аккуратно положила внутрь пять пирожных, словно собиралась на пикник, и они вышли из комнаты.       Сад встречал их солнцем и ароматом цветущих кустарников. Каен со смехом скинула сандалии и пошла босиком по траве. Лириан, поколебавшись, последовал её примеру. Они шли, не придерживаясь тропинок — просто скользили по зелени, будто мир перестал быть клеткой и на миг стал лугом. — Вы что-то задумали, — нарушил тишину Лириан, озираясь по сторонам. — Я чувствую. Вы опять готовы его разозлить. — Почему ты так боишься, когда я улыбаюсь? — парировала Каен, передразнив его встревоженное выражение. — Улыбка — это просто… улыбка. — Вы улыбаетесь, как кошка, что припрятала мышь на чердаке. — Он всё ещё пытался шутить, но голос выдавал тревогу.       Она хмыкнула и, не глядя на него, бросила: — Думаешь, в порту можно найти подходящий корабль?       Лириан резко остановился. Солнце ударило в его лицо, и он на миг прикрыл глаза. — Каен… — Тш-ш-ш. Я ведь не говорю, что сегодня. Не говорю, что завтра. Я просто думаю. — Она посмотрела на него, а потом протянула корзинку. — Возьми пирожное. Оно с лимоном.       Он не взял. Стоял, как вкопанный, с сомнением в голосе: — Сейчас же… всё хорошо. Мы живы. Сыты. Вас никто не бьёт. Меня… тоже. Мы смеёмся. Мы… вместе. — Пока, — отрезала Каен. — Пока ему не станет скучно. Пока он не решит, что я достаточно выросла. Пока он не прийдет за мной, ни как за дикаркой, а как за женщиной. Пока он не захочет забрать тебя — ради удовольствия или просто из каприза. А когда он решит, у тебя не будет даже времени попрощаться со мной.       Лириан опустил взгляд. Его плечи поникли. Ветер шевельнул его тёмные волосы, и в этой тишине его ответ прозвучал особенно глухо: — Я уже пытался, Каен. Я уже бежал. Меня поймали. И то, что было потом… — Он осёкся, будто язык не мог заставить губы произнести это вслух. — Я не боялся умереть. Я боялся выжить.       Каен приблизилась к нему, положила ладонь ему на грудь, прямо туда, где билось сердце. — Тогда думай не о себе. Думай обо мне. О доме. О свободе. — Её голос стал почти шёпотом. — Даже если мы умрём, мы хотя бы умрём на своих условиях.       Он закрыл глаза. — Ради вас… я попробую снова.       Каен, хохоча, чмокнула Лириана в щеку и тут же отскочила, наблюдая за тем, как его уши мгновенно вспыхнули. Он пробормотал что-то нечленораздельное, уткнувшись взглядом в траву. Каен усмехнулась, довольно повела плечами — и пошла дальше, пританцовывая, как будто эта маленькая победа — главная в её жизни.       В глубине сада, за клумбами жасмина и спелыми ягодными кустами, на белой каменной лавке сидела Танэль. Она была одета в нежное, почти полупрозрачное платье цвета сухих роз. Рядом с ней суетились две служанки: одна тщательно расчёсывала длинные каштановые волосы наложницы, другая аккуратно втирала в запястье прозрачную мазь. Кожа под ней синела — тонко, будто кто-то сжал её руку чуть сильнее, чем следовало. — Лириан. — Каен не обернулась, но голос её стал тише. — Идём.       Он, не задавая вопросов, пошёл за ней. Позади, но близко.       Когда Каен подошла, служанки замерли. Одна из них прищурилась, вторая презрительно скривила губы, будто рядом с их госпожой встал уличный оборванец. Но Танэль — мягко, едва заметно — подняла взгляд и улыбнулась. Грустно, но искренне. — Привет, — сказала Каен и протянула корзинку. — Пирожные. С лимоном. Очень вкусные. Почти не ядовитые.       Служанки фыркнули. Одна, не удержавшись, буркнула: — Украла, небось? — Нет. — Каен закатила глаза. — Я просто применяла хитрость, шантаж и угрозы. Всё честно. Завоевала их в бою и по закону добычи присвоила себе.       Уголки губ Танэль дрогнули. Она протянула руку и взяла одно пирожное. Осторожно откусила. Закрыла глаза. Потом — мягко, но уверенно — махнула рукой служанкам: — Идите. Нарвите жасмина. И фиалок. — Госпожа, вы не… — Цветы, — твёрдо повторила Танэль.       Они нехотя поклонились и исчезли среди зелени. Каен плюхнулась на лавку рядом. На лице у неё играла насмешливая улыбка, но в глазах — внимательность, почти хищная. — Ты не такая, как остальные. — произнесла она, рассматривая Танэль так, словно пыталась понять, из чего она сделана. — Не шипишь, не фыркаешь, не притворяешься куклой. — И ты не такая, как остальные, — ответила Танэль, не отводя взгляда. — Ни одна из нас не сидела в саду босиком с корзинкой, полной пирожных, в обществе эльфийского раба.       Каен пожала плечами: — В Алом Доме у нас была только одна корзинка. И ту однажды унесла кошка.       Они обе засмеялись. Негромко. Почти по-женски. — Расскажи мне… — тихо сказала Танэль, не глядя на Каен, — расскажи про Алый Дом. Про место, где ты выросла.       Каен моргнула. На мгновение её лицо стало закрытым, как будто Танэль приоткрыла дверь, за которой хранилось нечто личное, сокровенное. Но потом девочка выдохнула и заговорила — будто о лете, будто о доме, где всегда пахнет жареными орешками и пролитым вином. — Там всегда шумно. — Она улыбнулась. — Женщины никогда не замолкали. Всё время говорили, смеялись, пели. Иногда ссорились, швырялись подушками или скатертями, но потом мирились. Циния… Циния была моей любимицей. Она будила меня по утрам — клала прохладные пальцы мне на щёки и шептала, что пришло время стать прекрасной. И если я говорила, что не хочу вставать, она грозилась облить меня ведром воды.       Танэль, не шевелясь, слушала. На её губах застыла мягкая, почти детская улыбка. В глазах что-то дрогнуло. — А пахло… всегда по-разному. Иногда розами, иногда благовониями, а иногда жареным луком и какими-то травами, от которых щекотало в носу. Смех — с утра до ночи. Особенно когда приходили новые девочки, и мы делали вид, что они должны пройти "ритуал посвящения". Один раз заставили одну из них пройти весь коридор на каблуках с горшком на голове. Она, правда, уронила его на второго повара, и он целую неделю ходил с лиловой шишкой.       Танэль рассмеялась, всхлипнув. Потом вздохнула. — Я думала… — Она покачала головой. — Я думала, ты расскажешь о бедности, о голоде, о коварстве женщин, о грубости… гостей.       Каен пожала плечами и кивнула: — Я не знала бедности. Женщины были шумными, чрезмерными, иногда капризными — но добрыми. Настоящими. А гости… Ну, они были глупыми. Сальные шуточки, вечно вино льётся, да кто-нибудь обязательно споткнётся о ступеньку. Но никто не поднимал на меня руку. Никогда.       Танэль замерла. Улыбка исчезла. Она смотрела в небо, и Каен не могла понять — то ли ей стало тепло, то ли больно. То ли завидно. — Здесь не будет… — произнесла Танэль почти шёпотом. — Ни сестер. Ни шуток. Ни заботы.       Каен посмотрела на неё с грустью. Медленно кивнула. — Я знаю.       Тишина между ними не была неловкой. Это была тишина двух женщин, каждая из которых поняла — другую тоже никто не спас. — Танэль… — тихо, почти не дыша, произнесла Каен. — Как ты оказалась здесь?       В глазах Танэль что-то дрогнуло. Веки её опустились, будто она заранее пыталась отгородиться от собственных воспоминаний. Пальцы сжались на подоле платья, взгляд устремился куда-то мимо, сквозь листья, сквозь небо, сквозь всё. — Я была дочерью императорского советника, — начала она ровно. — Мы жили в столице, на Вечном холме. Я ходила в лучшие салоны, носила лучшие ткани, читала при свечах стихи и мечтала о великой любви, как все дурочки в моём возрасте. И, как все дурочки, я встретила её.       Каен чуть наклонилась вперёд. Сердце стучало, будто угадывая, что будет дальше. — Эльф, — сказала Танэль, — с печальным взглядом алых глаз и волосами, будто снег, упавший на рассвет. Он… он был добр. Слишком добр. Умел слушать. Умел молчать. Элиас.       Каен резко вскинула голову, её глаза расширились от ужаса, будто Танэль сказала не имя, а что-то проклятое. — Ты… ты говоришь о… — Каен замолчала, не в силах произнести.       Танэль едва заметно кивнула. — Да. Элиас. Младший брат Каэрона.       Каен почувствовала, как живот стянуло холодом. Её дыхание участилось, как будто воздух вдруг стал ядовитым. Но Танэль продолжала, как человек, давно смирившийся со своей болью и говорящий не потому что хочет, а потому что если не скажет — задохнётся. — Он пообещал жениться на мне. Сказал, что не боится ничего. Что он сильный. Что я — его весна. Отец благословил союз. Мы даже выбирали кольца. — Голос её стал тише, почти прозрачным. — Но потом мой отец попал в немилость к Каэрону. Я не знаю точно, что он сделал. Что-то… важное. Что-то, что нельзя простить. Чтобы вернуть расположение клана, чтобы не потерять пост, он… он отозвал помолвку. И… — Танэль сжала губы. — Он отдал меня Каэрону. В подарок.       На мгновение воцарилась такая тишина, будто ветер сам решил не мешать. Каен смотрела на Танэль, глаза её блестели от слёз, губы дрожали. — Ты… ты была невестой его брата… и теперь ты… — она не договорила, но Танэль поняла. — Да. И теперь я просто одна из женщин, что украшают тень.       Каен хотела что-то сказать, но слов не было. В груди у неё будто открылся старый, чужой шрам. Это была история Цинии, история бабули Мэй, история всех тех женщин из Алого Дома, что когда-то шептали ночью о несбывшихся письмах, сбежавших женихах и распроданных мечтах.       Только теперь это было здесь. В шелках. В лаванде. В позолоте.       Каен наклонила голову, уткнулась в колени. Солнце ласкало её плечи, но не грело.       Она шепнула еле слышно: — Прости.       И Танэль, впервые за весь разговор, коснулась её руки. Легко. Тихо. Как делают это те, кто уже знает — ничто не вечно, кроме боли. И той силы, что нужно, чтобы её пережить. Танэль тихо положила свою ладонь поверх руки Каен. Пальцы были тонкие, прохладные, пахли пудрой и мёдом. Но прикосновение — настоящее. Живое. Настолько тёплое, что у Каен зажглось в груди. И этот огонь был не похож на тот, что обжигал в гневе. Этот жёг мягко, изнутри, как вспоминание. Как дом.       Каен застыла.       А потом — не поняла как. Будто земля ушла из-под ног. Будто она провалилась в себя. Она прижалась к Танэль, спрятала лицо у неё в груди, обвила талию руками, дрожащими, как в детстве, когда замерзла под проливным дождём и бабуля Мэй завернула её в одеяло, прижав к себе.       Танэль сперва застыла. Но всего на мгновение. Затем — будто бы разрешив себе — осторожно, с затаённой нежностью, положила ладонь на голову девочки и провела пальцами по спутанным прядям. Не как старшая, не как наложница, не как политическая пешка. Как женщина. Как одна потерянная душа — другой.       Она гладила медленно. Ритмично. Как гладят птенцов, что выпали из гнезда. И с каждой минутой сердце Каен успокаивалось, будто Танэль возвращала его в ритм, которым когда-то билось всё вокруг: в Алом Доме, в обнимках Цинии, в запахе мяты и горячего хлеба. Они молчали. Лишь шорох ветра в листве и дыхание — ровное, тихое, тёплое.       Но чудо длилось недолго. Танэль отстранилась. Осторожно, но непреклонно. В её глазах было что-то новое — не страх, не гнев, но печаль, старая как мир. — Ты должна идти, Каен, — прошептала она. — Больше никогда так не делай. Ни со мной. Ни с кем.       Каен прищурилась, не понимая. — Почему? Что я… — начала она, но Танэль покачала головой и приложила ладонь к её груди. Прямо туда, где билось сердце. — Потому что здесь, — тихо сказала она, — именно здесь, всё самое опасное.       И больше ни слова.       Каен поднялась. Смахнула слёзы с ресниц, будто злилась на них за слабость. Взяла за руку Лириана — он стоял в двух шагах, словно вкопанный, не осмелившись вмешаться. И, не оглядываясь, пошла прочь.       Солнце продолжало светить, сад был всё таким же красивым. Но воздух стал суше. Тяжелее. И внутри Каен что-то защемило: за такую минуту тепла — как за самое редкое сокровище — платили слишком дорого.       Каен шла быстро. Почти бежала. Пальцы её сжимали ладонь Лириана с такой силой, будто только этот контакт удерживал её от падения. Лириан не задавал вопросов — он просто дышал рядом, часто, будто тоже выныривал из чего-то тяжёлого. Его пальцы сжимали её в ответ, не требуя слов.       Сквозь влажные ресницы, в её голове всплывали лица. Женщины из Алого Дома. Смеющиеся. Нежные. Шумные. Обнимающие. Пальцы Цинии, пахнущие жасмином и пряностями, когда та поправляла ей волосы. Поцелуи старшей Рене на лоб — слишком пьяные, слишком добрые. Уколы ногтей Гисель на спине, когда та расчесывала ей волосы и ворчала: «Ты снова их спутала, паршивка…»       Сердце разрывалось.       Лириан наконец сравнялся с ней, и всё, что сделал — посмотрел. Просто посмотрел в её лицо. Спокойно. Без страха. И этот взгляд вдруг оказался якорем, а не цепью. Каен глубоко вдохнула. Замедлила шаг. Их дыхание стало тише.       У фонтана, в просвете между деревьями, она заметила Лоэн. Корзина с бельём, поднятые локти, прядь волос, застрявшая на щеке. Простая, смешная, настоящая. Каен отпустила руку Лириана, выдохнула, как актриса перед занавесом, и натянула улыбку. — О, Лоэн! — воскликнула она с легкостью, которой не чувствовала. — Смотри, что я принесла.       Она протянула ей корзинку с оставшимися пирожными. Лоэн прищурилась, прижимая корзину к боку, как щит. — Ты чего вдруг такая щедрая? — подозрительно приподняла бровь. — Хочу купить твою любовь, — ответила Каен, как всегда дерзко. — Пока дешёво отдаёшься — беру.       Лоэн фыркнула, но улыбнулась. Осторожно взяла одно пирожное, укусила. И её лицо преобразилось. — О-о-о… — простонала она, закрывая глаза. — Богини сладостей… Сама Калиэль, должно быть, месила это тесто… Где взяла? — У эльфиек. — Каен села рядом, закинув ногу на ногу. — Угрожала, шантажировала, подкупала. Обычный будний день.       Лоэн рассмеялась. — Ты странная.       Каен не ответила сразу. Только смотрела, как солнечные блики играют на воде фонтана. Пирожные, женщины, прикосновения. Ласки, которых больше нельзя — и которые не забываются.       Она вздохнула. Легко. Почти непринуждённо. — У меня, знаешь, просто дурной вкус. Мне нравится всё настоящее.       Каен и Лоэн остались у фонтана, греясь в пятне солнца, будто в капкане последнего мирного часа. Пирожные исчезали одно за другим, а вместе с ними — и неловкость. Сначала говорили ни о чём. О погоде. О том, как утром с кухонь пахло дымом и свежей выпечкой. О рыбе, которую слуги привезли ещё до рассвета — мол, такая жирная, что старший повар влюбился в неё раньше, чем успел разделать. — А у вас в борделе рыба была? — с интересом спросила Лоэн, перекидывая ногу на ногу. — Да но только речная, пахла странно. — Каен усмехнулась. — Я больше любила пироги с картошкой. И компот, как кислое вино для бедных. — Кислое вино — это лучше, чем никакое. — Лоэн кивнула философски и потянулась. — Вот бы сейчас... винца. И на крышу. Глядеть на закат. — А я сегодня видела Малрика. — произнесла Каен так буднично, будто говорила о птице, севшей на окно. — Раскрасневшийся, ширинка наполовину расстёгнута. Волосы — будто ветер бился с ним насмерть. Выглядел... довольным.       Лоэн фыркнула, но щеки её залило румянцем. Она было открыла рот — оправдаться, отшутиться, — но Каен успела первой: — Не бойся. Я же не наш господин. Я понимаю, что такое любовь. — Её голос стал мягче. — Когда она приходит, ты не можешь думать ни о чём другом. Даже если он — пьяный стражник с кривым шрамом на щеке.       Лоэн опустила глаза в корзину с бельём, но уголки её губ уже дрожали в улыбке. — Он... по ночам — совсем другой. — прошептала она, будто признавалась в святотатстве. — Он держит меня за руку, шепчет всякое... глупое. Иногда мне кажется, что он правда... мой. — И ты хочешь, чтобы он стал твоим не только ночью. — сказала Каен тихо. — Очень. — кивнула Лоэн. — Но он боится. Слухи, говорили, что если кто-то из стражи женится на служанке — его отправляют в самую дальнюю заставу. Или увольняют. А у него мать больна. Он ей деньги шлёт. — И ты готова ждать? — Если придётся — да. — Лоэн улыбнулась. — Но если он не решится... я уйду. Не могу быть только частью его жизни. Мне хочется быть всей.       Каен рассмеялась — звонко, по-девичьи. — Мужчины — трусы. Им проще умереть в бою, чем признаться в любви. Особенно, если ты сильнее их.       Обе засмеялись. Громко, искренне. И на мгновение всё исчезло — и Клан, и холодные стены, и страх. Осталась только тёплая пыль у фонтана, липкие пальцы от крема и две девочки, которым хотелось одного: быть любимыми.       Лоэн поднесла последние крошки пирожного к губам, закатила глаза от удовольствия, а потом вдруг кивнула в сторону Лириана, всё ещё стоявшего немного поодаль, будто охраняющего границу их мира. — А он? — спросила с хитрецой в голосе. — Это про него ты говоришь, когда говоришь о любви?       Лириан вздрогнул. Кажется, он собирался заговорить, но воздух застрял в горле. Он слегка пошатнулся, будто нога вдруг перестала слушаться. Щёки его налились краской, взгляд метался по небу, траве, облакам — только не по лицу Каен.       Каен рассмеялась тихо, как кошка, что поймала мышь, но выпустила её из лап ради игры. — Я не отвечаю на такие вопросы. — с напускной важностью произнесла она. — Мне уже попало за слухи, которые шепчутся в каждом углу этого дома. Ещё один — и меня сожгут как ведьму.       Но всё время, пока её губы играли в шутки, глаза не отпускали Лириана. Смотрели прямо, внимательно, с тем самым опасным вниманием, от которого хочется и спрятаться, и приблизиться ближе. Лириан чуть не оступился, наткнувшись на корень, но Каен не отвела взгляда.       Лоэн встала. Отряхнула ладонями подол платья, стряхнула с него крем, крошки, лишнюю нежность. — Мне пора. — сказала она. — Пойду, пока не загнали в прачечную до самой ночи. — Она подмигнула и направилась прочь. — Лоэн, — окликнула её Каен.       Та обернулась. — Если ты правда хочешь Малрика, не жди. Возьми. Мужчины любят тех, кто покорно ждёт. А смелых уважают.       Лоэн, не оборачиваясь, вскинула руку в знак согласия. Шла легко, будто слова Каен положили ей в грудь крылья.       Каен встала. Подошла к Лириану. Он стоял, как вкопанный, и, казалось, был готов в эту же секунду испариться или превратиться в камень. Каен улыбнулась. Мягко. Без насмешки. Подала руку: — Пойдём. Нам нужно подготовиться. Вечер будет… долгим.       Лириан кивнул. Взял её руку. Осторожно, будто боялся сломать. Но не отпустил.       Каен сидела у зеркала, с досадой втирая в кожу пудру, словно пыталась стереть саму себя. Веснушки, эти проклятые веснушки, пробивались сквозь плотный слой белесой муки, и Каен тихо выругалась. Она ненавидела пудру. Ненавидела Каэрона за то, что он её требовал. И ненавидела себя за то, что всё равно мазала этим лицо.       Позади, в кресле у окна, Лириан молча наблюдал за ней. В его глазах было что-то беззащитное, словно в нём в этот момент умерла ещё одна маленькая надежда. — Они похожи на кружево. — тихо сказал он, не отрывая взгляда. — Россыпь кружева на рассветной коже.       Каен усмехнулась, криво, с горечью. — Только ты так думаешь. — ответила она, снова упрямо взбивая кистью слой пудры. —       Остальные считают, что это пятна. Как грязь. Она отложила кисть, встала. На ней было струящееся красное платье, опасно открывающее плечи и спину, скользящее по телу, как капля вина по стеклу. Лириан встал, взял расчёску и начал осторожно распутывать её волосы. Его прикосновения были такими бережными, будто он боялся поранить дыхание. — Останься здесь, — сказала Каен, глядя на себя в зеркало. — Ложись спать, не жди.       Лириан хотел возразить, но не смог. Он только кивнул, как человек, приговорённый к тревожному сну.       Каен ушла, звеня браслетами, лёгкими, как обещания. В зале её уже ждал он. Каэрон стоял, опираясь на каминную колонну. Его взгляд прожигал. Он был одет безупречно — как всегда. Высокий, хищный, будто выточенный из лунного камня. И улыбался так, как улыбаются только те, кто уверен в своей власти.       Каен подошла. Её улыбка была мягкой и вежливой, но в глубине — пустота. Она представила, что он не эльф, а просто большая золотая монета. Тяжёлая, блестящая, дорогая. И с этой мыслью улыбка стала почти настоящей.       Он взял её за руку, повернул, как будто она была игрушкой, и изучающе окинул взглядом. — Ах, какое платье. — его голос был шелковым. — Красное… ты знаешь, как оно тебе идёт. Спина, руки, эти локоны… — пальцы его легко скользнули по её плечу. — И, наконец, ты надела украшения. Как положено. А главное — пудра. Ни единого веснушки. Я бы сказал, ты почти… совершенна. — Я старалась. — прошептала Каен, чуть склонив голову.       Она притянулась ближе, мягко, грациозно. Как те, кого она видела всю свою жизнь в Алом Доме. Она прижалась, сделала вид, что тянется к нему от восторга. Он засмеялся. — Сегодня ты чудо, моё солнце. Настоящее чудо.       Каен смотрела в его глаза, полные власти и желания, и кивала, улыбаясь. Всё так. Только чудо — это то, что она ещё не вонзила в него нож.       Каэрон вёл её в сад, в самую его глубину — туда, где даже ветер шептал тише. Сквозь арки, через заросли роз, туда, где скрывался старый фонтанчик и одинокая скамейка, словно забытая кем-то история.       Воздух был густой от аромата цветов, небо над их головами темнело, усыпанное редкими звёздами, но сад ещё хранил в себе дневное тепло. — Садись, моё солнце. Отдохнём от великого труда познания.       Каен хмыкнула, но послушно опустилась, закусив губу. На коленях под платьем снова были следы от розог. А ещё — на внутренней стороне руки, где кожа особенно нежная. — Твой учитель — садист. — бросила она, поджав ноги. — Он просто ненавидит детей.       Каэрон рассмеялся. — Он строг, потому что знает цену знаниям. — сказал Каэрон, устраиваясь рядом. — И если ты их заслужишь, у тебя будет всё. — Всё? — прищурилась Каен. — Даже собственный гарем?       Он снова рассмеялся. Его смех всегда звучал как насмешка над самим миром. — Даже это. Хотя не думаю, что тебе будет нужно столько тел, когда у тебя будет моё.       Каен вскочила. Она запрыгнула на спинку скамейки, босыми ногами, держась за руку Каэрона. Её платье — огонь, пламя, в котором можно было сгореть. Она кружилась, как юла, волосы рассыпались по плечам. — Я умею удерживаться на краю. — прошептала она, балансируя. — Знаю. — сказал он, не отпуская её руку. — А если упаду? — Я тебя поймаю. — его взгляд был жарким, но голос — ледяным.       Каен скривилась, достала из складок платья флягу, бросила её Каэрону. Тот поймал, откупорил и сделал глоток. — И кто тебе дал вино? — усмехнулся он, протягивая флягу ей. — Украла, — с довольным видом сказала она и отпила.       Она балансировала с спинке скамейки, босая, и, смеясь, раскинув руки, будто хотела поймать луну. Балансируя, она держалась за его плечо, а он, запрокинув голову, смотрел на неё с выражением восторженного безумия. — Ты горишь, — прошептал он. — Как пламя в моих снах. — А ты не боишься обжечься? — фыркнула она, всё ещё балансируя над ним. — Боюсь. — Он встал, придерживая её за талию. — Но я сам тебя зажёг.       Он усадил её к себе на колени, и Каен позволила. Откинулась, заливисто смеясь. Вино слегка кружило голову, но не так сильно, как его слова. — Я ненавижу его. — бросила она, устраиваясь у него на коленях. — Я ненавижу все эти уроки. Чего ты от меня хочешь, Каэрон? Чтобы я стала учёной? Магистром? Главой совета? — Нет. — он уселся на скамью, не спуская с неё глаз. — Я хочу, чтобы ты стала… мной.       Каен рассмеялась. — Тобой? — переспросила она. — Это будет труднее всего.       Каэрон протянул руку, поймал её за запястье, потянул к себе, аккуратно, как змея затягивает петлю, провёл ладонью по её щеке, медленно, будто сметая невидимую пыль. — Ты станешь умной, — сказал он, укладывая её волосы на плечо. — Ещё умнее. Ты будешь говорить от моего имени, решать за меня, управлять слугами, бумагами, землями… Пока я охочусь и воюю. Пока я наслаждаюсь. А потом… потом, в твой восемнадцатый день рождения, я заберу тебя себе. Полностью. Как и обещал.       Каен замерла. Воздух вокруг вспыхнул, будто кто-то поднёс огонь к сухому мху. Внутри — жар, пульс, беззвучный крик. Но снаружи — только улыбка. Та самая. Из Алого Дома. Учёная, натренированная, отрепетированная. — Надеюсь, к тому времени я наконец выучу все эти скучные даты и пойму, зачем магам эти идиотские жесты. — Она прижалась к нему, смахнув непослушную прядь с его лба. — Не хочу разочаровать тебя, господин.       Он усмехнулся, наклонился ближе и вдохнул запах её волос. — Ты уже радуешь меня, солнце.       Каен улыбнулась. Медленно, мягко. Но внутри неё медленно, беззвучно трескались последние цепи. Вечер мог бы быть почти волшебным — как в тех самых сладких романах, что шептали друг другу женщины в Алом Доме. Мог бы. Если бы это был не Каэрон Вэллорис.       Пустая бутылка вина валялась где-то среди кустов с белыми цветами, как забытая ложь. Каен смеялась, ставила ему подножки, а он смеялся в ответ, громко, почти безумно, так, что, казалось, разбудил всех слуг в особняке.       Когда они добрались до задней двери её крыла, он задержал её, будто не хотел отпускать. Его рука скользнула по её волосам, нежно. Слишком нежно. Потом — за подбородок. Цепко, собственнически. Он наклонился и оставил поцелуй — не на губах, а на щеке, у самого края скулы. След. Метка. Как у охотника на своей добыче.       Он ушёл, растворился в тени особняка, а Каен всё ещё смотрела ему вслед. Глаза слегка затуманены вином, дыхание чуть тяжёлое, но сердце — холодное и ясное, как вода в чаше фонтана.       В комнате было тихо. Тепло. Несколько свечей всё ещё горели, Лириан оставил их ей. Как всегда. Она прошла к медному тазу с водой, смыла с лица пудру, с шеи — остатки его прикосновения, с губ — вино. Переоделась в ночную рубашку, накинула тёплую накидку с капюшоном.       У окна — звёзды. Она считала их, как время. Как жизнь. Двести десять. И тогда — шаг. Один. Потом другой. Тихо. Босиком. Как тень. Она выскользнула из покоев, закрыв дверь за собой. Шла вдоль стен, по теням, по скрипучим доскам, ловя в темноте силуэты. Пьяная стража у конюшен. Свет в окнах, где слуги ещё не спят. Мягкий шелест травы, лёгкий ветер с моря. Всё, как должно быть.       У западного крыла она остановилась. Звуки. Странные… но знакомые. Их не спутаешь. Эти звуки Каен слышала тысячи раз. За стенами Алого Дома. За тонкими перегородками. За занавесками с золотой бахромой. Она пошла на звук, затаив дыхание. Каждый шаг — как колючка в груди. Не от страха.       От предчувствия.       Каен шла, будто во сне. Звуки становились громче, плотнее, они резали слух, касались кожи. Шёпоты. Стон. Стук — тело о кровать, о стену, о плоть. Её шаги стихли — она была уже почти там. Камень под ногами был холодным. Стена — шершавой. Она прижалась к стене, заглянула в окно. Там — мягкий свет свечей, золото на шелке, и двое.       Каэрон.       Он был над ней. Прямо над Танэль. Его спина выгибалась в каждом толчке, руки впивались в бёдра девушки, как когти. Волосы рассыпались по её груди. Он кусал её губы, целовал шею, шептал что-то, чего Каен не могла расслышать. Её каштановые локоны раскинулись по подушке, лицо запрокинуто, губы полуоткрыты, руки вцепились в спину Каэрона. Она задыхалась — от боли, от обиды, от того, что не могла позвольть себе плакать в слух. А редкие всхлипы прерывались звуком удара ладони о плоть.       Их тела двигались в безумном ритме. Жёстко. Грубо. Почти зверски. Это не был танец любви — это было утверждение власти, жажда, голод, насилие, завернутое в ласку. Каэрон целовал её шею, грудь, руки, снова шею, снова рот. Его ладони оставляли следы, он стискивал её бёдра так, что на коже проступали пятна. Танэль стонала, всхлипывала — глухо, прерывисто, будто умирала и воскресала в каждом движении.       Каэрон двигался жёстко, почти яростно. Его поцелуи были такими, какими Каен боялась представить. Он не гладил, а владел. Не шептал — приказывал.       Каен застыла. Глаза расширены, грудь поднялась и застыла. Она не могла оторваться. Её дыхание сбилось, колени дрожали. В груди — то ли страх, то ли ярость. То ли что-то третье. Невыносимое. Грязное. Не её. Словно кто-то залез в её тело и смотрел вместо неё.       Внезапно Каэрон поднял взгляд. Его лицо повернулось к окну — прямо к ней. Он не отпрянул. Не остановился. Он смотрел ей в глаза. Прямо. Глубоко. Его движения не прервались. Он продолжал двигаться в Танэль — грубо, властно, безжалостно — и не сводил глаз с Каен. Улыбка на его лице была ленивой, хищной. Он знал, что она здесь. И знал, что она не может уйти.       Каен отшатнулась. Споткнулась. Ударилась плечом о стену. Побежала — босиком, в темноту, в тишину, в одиночество. Её дыхание рвалось из груди. Она не плакала. Слёзы были бы утешением. А ей осталось только пепельное молчание и крик внутри, который нельзя было выпустить наружу.       Каен неслась сквозь сад, почти слепая от ярости, стыда и боли. Сердце колотилось, как если бы пыталось вырваться наружу, руки онемели, в груди стоял ком, жгущий, как уголь. Розы царапали ноги, шелк ночной накидки цеплялся за кусты, но она не останавливалась. Она мчалась, будто убегала от собственного тела.       Дверь распахнулась, накидка с шорохом упала на пол. Свечи в её комнате задулись одним коротким, злым выдохом. Темнота. Без спасения. Без утешения.       Но был Лириан.       Каен метнулась к двери. Он не спал — конечно не спал. Он сидел прямо, замерший, настороженный, как будто знал, как будто чувствовал всё, что происходило с ней, пока её не было рядом. Он открыл рот, чтобы спросить, но Каен не дала ему и шанса на слова. Она нырнула под одеяло, обвила его руками, будто он — единственный остров посреди бескрайнего, чёрного моря. Уткнулась лицом в его грудь, прижалась всем телом, позволила себе забыться. Пальцы вцепились в спину — слишком сильно, почти до боли. Лириан вздрогнул, но не отстранился. Он только крепче обнял её в ответ.       Он гладил её по волосам, шептал едва слышно, не спрашивая, не требуя. Его голос был тих, как дыхание ночи. Он говорил ей, что она не одна. Что он рядом. Что он всё выдержит. Что она может дышать.       Дрожь, что металась в её теле, начала стихать. Пальцы ослабли. Дыхание стало ровнее. Каен чувствовала, как сон подкрадывается — не как враг, а как покров, как утешение. Последнее, что она услышала — это его сердце. Ровное. Спокойное. Теплое. Её единственный маяк во тьме.