Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 9

Я тебе не верю

      Коридоры звенели тишиной, разбиваемой только раздражённым голосом Каен, то и дело срывающимся на шёпотно-грязные ругательства. Лириан шёл рядом, не отставая, терпеливо слушая, как она проклинает учителя, пергаменты, перья, чернила и вообще всю эту «сказку про учёбу, которую придумали садисты». — Я не создана для сидения на месте, Лириан, — проворчала она, перепрыгивая через выщербленный камень в полу. — У меня даже попа отросла от этих бесконечных стульев. — Не отросла, — заметил он с мягкой улыбкой.       Каен прищурилась. — А вот это было рискованно. — Простите, — он рассмеялся, чуть пожав плечами. — Просто… если хотите, я могу помогать вам. Некоторые разделы я проходил в Академии. Магия, математика, история — с этим я справлюсь. — Нет. — Она остановилась, посмотрела на него. — Я сама. Мне просто нужно поныть, пожаловаться. Понимаешь? — Конечно, — он кивнул. — Я ваша жилетка. — Вот и отлично, — вздохнула она, снова зашагав вперёд. — Обожаю говорить в жилетку.       Кухня встретила их слаженным стоном — эльфийки хором вздохнули, как по команде. Одна даже прижала руку к виску, будто у неё вновь обострилась мигрень. — Пирожные почти готовы, госпожа Каен, — на автомате произнесла та, что обычно лепила розочки из сливочного крема. — Дайте нам хотя бы минуту, чтобы их довести до ума. — Я щедрая душа, у вас есть пять, — игриво бросила Каен и плюхнулась на край деревянного стола.       Через несколько минут ей вручили целую тарелку — всё пышное, тёплое, с каплями глазури, напоминающей росу. Она быстро перекладывала их в свою корзинку, по одной, облизывая пальцы и шепча: «Ты идёшь ко мне. И ты. И ты — особенно вкусный.»       Лириан всё это время стоял чуть поодаль, и только когда они вышли, заговорил снова. Его голос был осторожным, почти неслышным. — А вы расскажете мне… что тогда случилось? — Он не смотрел на неё, просто шёл рядом, чуть сутулившись. — В ту ночь. Вы пришли дрожа. И… я просто хочу знать.       Каен не ответила сразу. Прошли несколько шагов в тишине, только корзинка тихо покачивалась в её руке. А потом она остановилась. Вдохнула. — Я увидела то, что ждёт меня в будущем, если мы не сбежим, — сказала она наконец. — И я его боюсь.       Прачечная встречала запахом горячей мыльной воды и прохладой каменных стен. За пределами — звон бельевых верёвок, треск прищепок, женские голоса. Внутри осталась лишь одна женщина: плотная, уставшая, с мокрыми до локтей руками. Она усердно тёрла что-то в чане, будто пыталась выстирать не только грязь, но и грехи мира. Каен сделала пару шагов внутрь, расправила плечи, подошла ближе — и, не теряя времени, протянула ей корзинку с пирожными. — Угощайтесь, — сказала она звонко. — Свежие, с лимонной глазурью. Лучше только поцелуи.       Прачка нахмурилась, смотрела на корзинку, как на подозрительную посылку с юга. Губы дрогнули, будто уже готовились отказать. — Не бойтесь, они не отравлены, — усмехнулась Каен, взяла одно пирожное и прямо в руки вложила женщине. — Если б я хотела вас отравить, то принесла бы не пирожное, а брошку. Или флакон духов.       Женщина осторожно откусила. Её лицо сначала напряглось… потом расслабилось, а потом — как у детей, впервые попробовавших сладкое — наполнилось тихим восторгом. Она закатила глаза, застонала почти шепотом и прикрыла рот, будто стыдилась удовольствия. — Мне нужно кое-что, — тут же продолжила Каен, пользуясь моментом. — Старая одежда. Любая. Что-нибудь из того, что вы уже собирались отдать нищим или сжечь. — Зачем тебе? — недоверчиво спросила женщина, прожёвывая. — Говорят, ко мне придёт учитель по шитью. А я дырки даже на чулке штопать не умею. Хочу потренироваться. Пока не пришёл и не начал фыркать.       Прачка постояла секунду, потом тяжело вздохнула и скрылась в глубине помещения. Через минуту вернулась с ящиком, который скрипел под тяжестью тряпья. — Выбирай, что хочешь. Всё равно никто не забирает.       Каен опустилась на колени. Ткани шуршали, пахли влажностью, немного уксусом и дымом. Она быстро рылась, ловко, как воришка в чужом сундуке, и раз за разом перекладывала вещи в руки Лириана: старые штаны, плотные шапки, куртки с ободранными манжетами, грубые льняные рубашки. — Это тебе пойдёт, — шептала она, передавая очередную тряпку. — А это пусть будет «на всякий случай».       Руки Лириана были уже полны. Каен выпрямилась, взяла ещё одно пирожное, втиснула ему в рот — и, хлопнув его по плечу, скомандовала: — Неси всё в мои покои. И жди. Я скоро.       Он хотел что-то спросить, но с пирожным между зубами мог только хмыкнуть. Каен подмигнула прачке, взяла корзинку — теперь уже заметно полегче — и вышла прочь, весело подпрыгивая на ходу. В голове у неё уже выстраивалась следующая сцена. Каен шла с высоко поднятым подбородком, будто по паркету шёлковым шагом королевы. Корзинка в её руках раскачивалась, аромат пирожных шёл за ней шлейфом, как тень. Она прошла половину сада, свернула у фонтана, проскользнула между кипарисами и приблизилась к западному крылу. Там, где живут наложницы, всегда было слишком тихо — как в храме. Каен знала: шум здесь не любят. А чужаков — и подавно.       Она замедлилась, присела в тени колонны и, прижав корзинку к животу, почти на четвереньках поползла по боковой дорожке. Выглядело это нелепо и безумно, но Каен не смущалась — в её глазах плясал огонь. Она добралась до нужного окна, остановилась и, не поднимаясь, застыла. В воспоминании — темнота, дыхание, и тело Танэль под ним. Её дыхание сбилось. Она зажмурилась, заставила себя выдохнуть — как перед прыжком в ледяную воду — и встала на носки, заглянув внутрь.       Танэль сидела у зеркала. С шелковым воротником, спущенным до плеч, она осторожно мазала лавандовой мазью синяки на запястьях. Синяк на шее был тёмно-синий, почти чернильный. Лицо её было спокойным, отстранённым — как будто чужое тело перед ней, не своё. Каен судорожно вдохнула. Всё внутри неё сжалось в кулак.       Она постучала в стекло. Танэль вздрогнула, подняла взгляд, подошла, резким движением накинула на плечи тонкую накидку и распахнула окно. — Ты с ума сошла? — прошептала она, осматриваясь. — Ты не должна быть здесь. — А ты не должна быть такой красивой. — Каен усмехнулась, протянула ей корзинку. — Я принесла сладкое. Ужасно опасное преступление.       Танэль смотрела на неё, как на дым — что-то неуловимое, но обжигающее. Потом её взгляд дрогнул, и она, будто проиграв внутреннюю битву, шагнула в сторону и протянула руку: — Быстро. Пока никто не увидел.       Каен ловко вскарабкалась, и через мгновение оказалась внутри. Комната пахла медом, молоком и чем-то цветочным. Здесь было тепло, почти нежно. Всё обставлено со вкусом: шёлк, резные тумбы, свечи в стеклянных куполах. Пространство дышало жизнью и болью одновременно. — Каен… — Танэль говорила шёпотом, будто боялась, что стены имеют уши. — Ты не можешь так делать. В этом доме нет места для дерзости. Всё тут — глаза. Всё — уши. И все они — его. — Вот и пусть слушают, — отмахнулась Каен, плюхаясь на пол и открывая корзинку. — Всё равно пирожные вкуснее, чем страх.       Она протянула одно Танэль, другое взяла себе и сделала первый сладкий укус, глядя на женщину с мягким вызовом. — Осторожно. У них могут быть побочные эффекты: смех, капризность и… — она лукаво наклонила голову, — желание жить.       Танэль села рядом. Осторожно, будто боялась сдвинуть воздух. На её коленях корзинка, в пальцах — пирожное с лимонным кремом. Она откусила крохотный кусочек, глаза расширились от удивления. — Всё-таки ты умеешь находить хорошие вещи в плохих местах, — прошептала она.       Каен уселась поудобнее, подогнула ноги под себя и лукаво глянула на неё. — Это уличное искусство. Достать вкусное, когда тебя никто не любит.       Танэль улыбнулась, но не ответила. Только вздохнула и посмотрела в пол. Каен указала подбородком на синяк, расплывшийся на её скуле. — Больно?       Танэль вздрогнула, коснулась щеки пальцами, будто впервые заметила. — Уже нет, — сказала она. — Вначале было... хуже.       Каен ненадолго замолчала. А потом, чтобы разогнать туман, резко выдохнула: — Помнишь, я рассказывала про Алый Дом? — Конечно. — Так вот. Однажды к нам пришёл купец с фальшивыми монетами. Старый лис, вонял чесноком и мёдом. Он думал, что может обмануть женщин, которые на жизнь зарабатывают взглядом и слухом. Ха! — она рассмеялась. — Через час две проститутки, сцепились из-за его мешочка, каждая думала, что в нём настоящие монеты, а в итоге… его раздели до нижнего белья, выволокли на улицу, да ещё и заставили заплатить за украденное вино.       Танэль тихонько засмеялась, пряча рот в ладонях. — Каен… ты невозможна. — Я очень даже возможна, — фыркнула та, — просто с особыми условиями использования. — А я мечтала жить в башне, — смущённо призналась Танэль, откусив кусочек пирожного, — с розами на окнах и фиолетовыми шторами. Чтобы меня никто не трогал, никто не будил, и чтобы все думали, будто я там заперта... а на самом деле я — принцесса-чародейка, и сама решила остаться.       Каен прыснула со смеху, прищурившись: — А я однажды за вечер заработала столько, сколько другие за месяц не могли. И знаешь, на что всё спустила? — На новую накидку? — предположила Танэль. — Нет, я всё потратила на сливы в мёде, пирожные и новое платье для Цинии. — Каен весело мотнула головой. — Я тогда чувствовала себя самой богатой женщиной в мире. И самой глупой, когда поняла, что забыла оставить хоть что-то себе.       Танэль тихо засмеялась, покачала головой. — Ты как ребёнок. — Так и есть. Только ребёнок с дурной репутацией и кучей странных привычек, — усмехнулась Каен.       Они сидели на полу, поджав ноги, перед ними стояла уже почти пустая корзинка, а на губах Танэль — белый след крема. Каен потянулась, вытерла его пальцем. — Ты вся в пирожных, Танэль. Вот что значит — есть по-варварски. — Как настоящая дикарка с приграничья, — подхватила Танэль, изображая рычание и хватая пирожное обеими руками.       Они снова рассмеялись. Смех был тихим, спрятанным в полумраке комнаты, но таким настоящим, что сердце у Каен дрогнуло. Она хотела бы запомнить этот момент навсегда. Залепить его в сердце как засушенный цветок.       Она снова коснулась Танэль — чуть-чуть, скользнув пальцами по её руке, потом неловко отдёрнулась, как будто случайно. Танэль не заметила. Или сделала вид, что не заметила. — Какие цветы ты любишь? — спросила Каен, будто бы случайно, будто бы ни к чему. — Те, что пахнут воспоминаниями. Сирень, жасмин, может... мак. — Танэль подняла глаза. — А ты? — Мне нравятся те, что растут сами. Без горшков, без забот. Просто лезут из трещин в камнях. Как будто весь мир их не касается.       Танэль не ответила, просто смотрела на неё с мягкой полуулыбкой. Потом, в какой-то момент, когда смех затих, когда воздуха стало чуть меньше, а свет — чуть теплее, она оперлась ладонью о колени Каен, почти машинально.       И всё.       Каен будто провалилась в бездну.       Сердце застучало так сильно, что она едва слышала собственное дыхание. Она всё ещё улыбалась, но уже не от смеха, а чтобы не расплакаться. Танэль говорила что-то, смеялась — а Каен слышала только кровь в ушах, только свою дрожь, которая накрыла её с головой. Для Каен всё застыло. Комната, птицы за окном, звуки, её собственное дыхание — всё стало вязким, нереальным. Смех сорвался, но уже не был игривым — он дрожал, как горлышко у сосуда, переполненного чувствами. Она снова что-то пошутила, чтобы не выглядеть глупо. Но в голосе дрожала почти молитва: «Пусть не убирает. Пусть не опомнится. Ещё немного…». Мир Каен сузился до одного прикосновения. До лёгкой, почти невесомой ладони на её колене. Она не дышала. Даже сердце, казалось, замерло — лишь бы не вспугнуть этот редкий, хрупкий миг.       Но дверь распахнулась.       Хлопок. И вместе с ним — смерть момента.       Обе обернулись одновременно. Танэль стиснула колено Каен так, что побелели пальцы. Каен — словно упавший котёнок, застыла, не в силах понять, куда бежать.       В дверях стояла Сайко.       Слишком красивая. Слишком яркая. Почти неестественная. Чёрные волосы в безупречной косе, губы с оттенком вина, острые, изысканные черты, и взгляд... взгляд, в котором не было ярости. Только ледяная, абсолютная власть. Без эмоций. Как у хищницы, поймавшей добычу, но пока не решившей, стоит ли тратить силы на разрыв плоти.       Рука Танэль дрогнула и отступила. Ладонь соскользнула с колена Каен. — Сайко, прошу... — начала Танэль.       Но Сайко лишь подняла руку. Не ударом. Просто — как будто щёлкнула по воздуху, приказывая. Танэль умолкла. Каен вскочила, споткнулась о край ковра, в панике кинулась к окну, будто это единственный путь к спасению. Но не успела.       Рука Сайко обвилась вокруг её горла и плеч, мертвой хваткой вцепилась в воротник. Каен взвизгнула, но почти беззвучно — страх парализовал всё внутри. Её волокли к двери, как мешок, как непослушную собаку, как игрушку, ставшую неудобной. — Сайко, она ребёнок! — воскликнула Танэль, поднимаясь с пола.       Сайко остановилась у порога, не оборачиваясь: — А ты сиди и молчи. И не вздумай выходить, Танэль. Ни сейчас, ни позже. Пока не скажу.       Голос был тихим, но в нём было столько яда, что даже воздух в комнате похолодел. Каен не сопротивлялась. Не потому что не могла. А потому что впервые с тех пор, как попала в этот дом, ей стало по-настоящему страшно.       Каен не шла — её волокли. Сайко держала крепко, хватка без изъяна: как за горло, только не на шее, а на судьбе. Тонкие пальцы вонзались в ткань воротника, почти в кожу, и вся власть этой женщины чувствовалась в каждом шаге, каждом сжатии.       Коридор был узким, освещённым лишь пламенем на стенах. Тени дрожали. Навстречу вышла одна из служанок, молодая, с корзиной в руках. Лицо у неё побледнело, как только она увидела сцепку двух женских тел — хищницы и жертвы. Губы уже раскрывались, чтобы спросить что-то, но Сайко выдернула вторую руку и с силой толкнула девушку в стену. Корзина с треском рухнула на пол, фрукты и скатерти разлетелись веером. — Распустишь об этом язык — я тебе его отрежу. — прошипела Сайко ей прямо в лицо.       Говорила почти ласково. Почти шёпотом. Но в этом шёпоте была такая чёткая, выпуклая угроза, что стены будто сжались от напряжения. Служанка только молча кивнула. Лицо стало меловым, глаза — круглыми. Она отпрянула, сжавшись, и даже не попыталась поднять корзину. Просто стояла, как вкопанная. Сайко отпустила её — словно это была ненужная кукла — и пошла дальше. Каен дрожала, но молчала. Даже не думала огрызаться, даже не всхлипывала. Только ловила глазами стены, пытаясь запомнить путь. Запомнить, как пахнет страх.       Дверь открылась с таким скрипом, будто даже дерево предупреждало: не входи. Сайко рывком бросила Каен внутрь. Та упала на колени, ударившись о ковёр, но боль прошла мимо. Она даже не попыталась подняться сразу. Лишь перевела дыхание. Она поняла — сюда не зовут. Сюда приказывают войти. Сюда затаскивают.       Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, будто поставила точку, которой не должно было быть. Тишина повисла липкая, тяжёлая. Сайко не говорила сразу. Она встала у двери, скрестила руки на груди — и начала медленно, плавно ходить по комнате, наворачивая круги вокруг Каен, всё ещё стоящей на коленях. — Я всё утро не могла понять… — голос её был тягучим, словно капля яда на лепестке. — Откуда по всему западному крылу, пахнет полудохлой крысой. И вот, оказывается, откуда.       Каен приподнялась, хотела ответить, но не успела. — Молчи. — приказ был резким, но без повышения голоса. Просто… приговор.       Каен сжала губы. Пальцы на дрожащих коленях сжались в кулаки. Это было не то же самое, что ярость Каэрона. В нём был хаос, порыв, вспышка. А в Сайко — расчёт, власть и необходимость разрушения.       Запах жасмина был вездесущим. Но под ним пряталось что-то другое — сладкое, приторное, почти неестественное. Комната была… неправильной. Как будто это не жилое помещение, а логово. Столики были уставлены маленькими флаконами, пузырьками, коробочками. Каен узнала один — лавандовый крем. Тот самый, которым Танэль обрабатывала синяки.       Сердце Каен ёкнуло. Её рвало на крик, но она сдержалась. Сайко остановилась перед ней, склонив голову чуть вбок, будто рассматривала экзотическую ядовитую ящерицу. — Ты вечно крадёшься, ползаешь по коридорам, выспрашиваешь. Ты думаешь, что хитра. — её голос не менялся — всё та же ровная, почти ласковая интонация. — Но теперь ты заползла туда, где животным не место.       Каен подняла голову. В глазах у неё метался гнев, страх, желание выжить. — Танэль… просто человек, то есть эльф. — начала она. — Она добра ко мне, я хотела... — Ты ничего не хотела, — прервала Сайко. — Ты думала, что можешь войти туда, где… ты не существуешь. А Танэль — она глупа. Но я прощу её. А вот тебя...       Она сделала шаг ближе. Запах жасмина стал удушающим. Каен хотела возразить, но поняла: её слова не долетают до этой женщины. Сайко будто слышала только себя. Она медленно опустилась перед Каен, легко, беззвучно, как кошка, что подкрадывается к раненой птице. Её платье шуршало, фиолетовый шёлк струился по полу, и каждый его изгиб казался опасным. — Ты слишком часто появляешься там, где не должна быть, — прошептала она, и её голос вбивался в грудную клетку, как острый шип. — Кто тебе позволил заходить в западное крыло?       Каен сжала губы. Слова застревали в горле, но она выдавила: — Я… хотела поговорить с Танэль. Просто поговорить.       Сайко издала короткий смешок — не весёлый, а как у врача, который только что поставил смертельный диагноз. — В этом доме ничего не происходит просто так. Ни шаг. Ни взгляд. Ни слова. — Она склонилась ближе, и её фиалковые глаза полыхнули, как будто в их глубине вспыхнул огонь. — Зачем ты на самом деле пришла к ней?       Каен хотела отвести взгляд, но пальцы Сайко схватили её за подбородок. Крепко. Без жалости. Она приблизила её лицо к своему, так что теперь их разделяли считанные дюймы. — Смотри на меня, — прошипела она.       Каен смотрела. Хотела закрыть глаза, спрятаться, исчезнуть — но смотрела. Впервые — не опуская взгляда. Фиалковые глаза светились. Не отражали свет — излучали его. Плотный, тягучий, пронизывающий. Каен почувствовала странную дрожь, будто кто-то постучал ей в голову. Словно изнутри начали разбирать её мысли, воспоминания, страхи.       Магия.       Она не знала, какая, но чувствовала, как ей заглядывают в душу. Как будто кто-то встал у входа в её сердце и ждёт, что оно дрогнет. Она зажмурилась на миг — и открыла глаза снова. Сайко смотрела, не мигая. И вдруг… отстранилась. Резко. Почти с раздражением. Как будто… не нашла то, что искала. — Нет зла. — проговорила она, будто делилась с Каен открытием. — В тебе нет желания разрушать ради разрушения. Нет лжи ради лжи. И это... редкость в этом доме.       Она выпрямилась, снова став выше, снова — королева без трона. В голосе — металлический отблеск. — Но ты не чистая. — продолжила Сайко. — Ты пылаешь. В тебе тайны, страх и амбиция. Ты хочешь жить — не просто выжить. Это опасно. И это… красиво.       Её губы тронула улыбка — не теплая, но искренняя. Как будто она оценила Каен, как оценивают хищника, что ещё не научился убивать, но уже осознал, что может. — Хорошо. — сказала Сайко, отступая в глубину комнаты. — Очень хорошо. Пока.       Каен, всё ещё сидя на полу, растерянно смотрела на Сайко. — Что ты со мной сделала? — спросила она почти шёпотом, всё ещё ощущая слабый озноб в пальцах, будто чьи-то чужие глаза всё ещё сверлили её изнутри. — Что это было?       Сайко не ответила. Она прошла мимо, мягко и стремительно, как тень по бархатному полу. Подошла к своему резному столику у окна, усыпанному крошечными флаконами и стеклянными каплями на позолоченных подставках. Выбрала один — с густой янтарной жидкостью — и без предупреждения капнула себе в оба глаза.       Каен вздрогнула, подавшись вперёд.       Глаза Сайко заблестели — слишком ярко, почти неестественно, как будто она и правда могла видеть больше, чем остальные. — Ты ещё маленькая, — проговорила Сайко тихо, не поворачиваясь. — Как все девочки в твоём возрасте. Думаешь, ты — главная героиня. Что мир вертится вокруг тебя. Что он должен быть справедливым… или хотя бы интересным.       Она развернулась к Каен, неторопливо подошла, села в кресло — с изяществом императрицы. Руки её лежали на подлокотниках, как когти у сфинкса, в глазах — холодный огонь. — Ты думаешь, тебе позволено дерзить, смеяться, касаться тех, кого касаться нельзя? — Голос был спокойным, но в нём затаилась угроза. — Думаешь, тебе дозволено лазать по окнам, влезать в чужие комнаты, в чужие души?       Каен молчала. Она не умела — не могла — спорить с такой женщиной. Не сейчас. Сайко вдруг вздохнула и подняла взгляд к потолку. — Я была как ты. Нахальная. Голодная. Безрассудная. Казалось, вся вселенная построена для того, чтобы восхищаться мной. И однажды… я чуть не умерла от яда, поданного с медом. Потому что я решила, что все вокруг — глупее меня.       Она снова опустила глаза на Каен. — Ты не невидимка. — сказала Сайко. — Тебя видят. За тобой следят. И если ты не повзрослеешь быстро — очень быстро — то умрёшь до первого поцелуя, до первого настоящего желания, до того, как узнаешь, что такое настоящая игра.       Каен смотрела в её глаза — и впервые не чувствовала в них злобы. Только власть. Только тяжёлое, жгучее знание. Сайко не была чудовищем. Она говорила правду. Или то, что считала правдой. Сайко вдруг махнула рукой, не глядя, устало, как будто разговор с Каен вымотал её больше, чем должен был. — Иди.       Голос её был сухим, будто высохшее вино на краю бокала. Ни гнева. Ни ласки. Каен поднялась на ноги. Колени дрожали — не от страха, скорее от перенапряжения, как после долгой, невидимой схватки. Она молча подошла к двери, положила ладонь на резную ручку, но не успела её повернуть. — Каен. — прозвучало позади.       Она обернулась на голос. Сайко не смотрела на неё, перебирала флаконы на столике, будто выбирая между ядом и благовонием. — Ты ещё слишком юная, чтобы строить настоящие планы. Слишком вспыльчивая, слишком шумная. — В голосе звучал не упрёк, а… лёгкое сожаление. — Иногда, чтобы вырваться, нужно не ломать решётку, а превратиться в воздух.       Каен замерла. Она не ответила. Слова Сайко вонзились под кожу, как ледяные иглы. Не обвинили напрямую. Но поняли. Она вышла, не оборачиваясь. Закрыла дверь осторожно — слишком осторожно для ребёнка. Шла по коридору западного крыла, ощущая, как его стены сжимаются вокруг неё. В этом доме не было ни единого угла, где бы не шептали. Ни одной комнаты, где бы кто-то не следил. Все — красивые, холодные, сломанные. Все знали, что Каэрон — яд, и всё равно пили его из ладоней.       Каен думала о Танэль. О Сайко. О себе. И впервые за долгое время чувствовала себя слишком живой. Она шагала медленно, как по зыбкому льду, но с каждым шагом чувство страха становилось яснее — она не может остаться здесь. Её место — не в этом золочёном кошмаре.       Она пересекла сад. Прошла через галерею с высокими окнами, где не горел ни один светильник. Добралась до восточного крыла. Остановилась у двери в свои покои. И только одна мысль пульсировала внутри:       Надо уходить. Как можно скорее. Пока эти безумцы не сломали меня до конца.       Каен вошла в покои и не сразу поняла, что что-то не так. Тишина была слишком вязкой. Воздух — душным, словно в нём застыла чья-то недавняя ярость. Она сделала пару шагов — и краем глаза заметила движение на кровати. Голова повернулась сама собой.       Каэрон.       Он развалился на её постели, полураспластанный, босой, в мятом тёмном халате. В одной руке — почти пустой бокал, в другой — бутылка вина, из горлышка которой капало на подушку. Он хлестал вино, словно воду после боя.       Каен открыла рот, но ни звука не вышло. А потом — ниже. Её взгляд метнулся к полу.       Лириан.       Он лежал ничком, одна рука вывернута, как у сломанной куклы, волосы спутаны, дыхание еле уловимо поднимало спину. Его лицо она не видела.       Сердце Каен остановилось.       Мир сжался. Пульс захлопнулся в висках, всё внутри сдавило от ужаса. Она шагнула вперёд, губы задрожали. — Ли… — начала она, но Каэрон махнул рукой, словно лениво отгоняя муху. — Тише, солнце. Он просто пьян вусмерть. — Его голос был тягуч, ленив, обволакивающий, как яд в чаше с мёдом. — Не умеет пить, твой мальчик. Но был очень, очень послушным. Я хотел научить его играть в прайм, но он, кажется, больше ценит вино, чем стратегию.       Каен не поняла, дрожит ли она сама, или пол под её ногами.       Он повернул голову, его губы растянулись в хитрой, опасной улыбке. Он приподнялся, откинулся на локоть и протянул к ней руку. — Иди сюда, — сказал он, будто отдавал приказ. — Я скучал.       Она заставила себя улыбнуться. Криво, неуклюже, как девочка, которую впервые заставили выйти на сцену. Шагнула. Он поймал её за талию, притянул, будто это был танец, а не капкан. Каэрон усадил её себе на колени. Его руки были тяжёлыми. Тепло от вина — и чего-то ещё — исходило от него, волной, и этой волной он как будто хотел обернуть её всю. — Вот так… — прошептал он, прижимаясь щекой к её шее.       Запах вина, табака… и чего-то другого, терпкого, сладкого, липкого. От него веяло желанием — не совсем плотским, скорее властью, острым удовлетворением от того, что он сидит у неё в комнате, у её тела, у её жизни — и делает с этим, что хочет.       Он вдруг чуть отстранился, вдохнул воздух рядом с её шеей. — Ты пахнешь жасмином.       Тон был почти детским. Каким-то слишком добрым, как у мальчишки, хвалящего любимую игрушку. Потом он отстранился, чуть щурясь. — Мой любимый аромат, знаешь? — прошептал он, словно это был комплимент.       Каен не ответила. Она крепче сцепила пальцы, глядя на дверцу шкафа, будто надеясь исчезнуть в ней. А Каэрон засмеялся, низко, мягко. — Как ты пахнешь, как ты смотришь, как дрожишь… — он провёл пальцем по её щеке. — Всё это моё.       Почему ей хотелось кричать? Громко, отчаянно, до хрипоты — так, чтобы сорвать голос, содрать кожу с лёгких, заставить стены содрогнуться. Почему так болело — в груди, в животе, в горле? Каен не знала. Только чувствовала, как всё сжимается внутри, как дрожит каждый вдох, как дрожит её губа, а улыбка, натянутая, натренированная, почти не держится. Словно маска на лице мертвеца.       Каэрон всё видел. И это его забавляло. Он сидел, раскинувшись, расслабленный, с этой своей хищной ухмылкой — и смотрел на неё, будто изучал, как гнётся прутик, прежде чем сломается. Он водил пальцем по её щеке, по подбородку, будто по шёлку. Дыхание его было тёплым, винным. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. — Но не уходишь. Это мне нравится.       Он выждал ещё немного — а потом, будто по какому-то внутреннему таймеру, встал, отставил бокал и заговорил снова, уже деловито, спокойно, как будто всё происходящее было самым обычным разговором. — Ну? Где ты была сегодня?       Каен замерла. Глаза — в пол. Голос застревал в горле. И всё же — она заговорила. — В саду. После урока. Пирожные были… с малиной. Я ела их у фонтана. Считала облака. Думала о Лираэле.       Он кивнул, будто верил. Будто всегда верил. Или хотел, чтобы она думала, что верит. — Ммм. Романтично, — произнёс он, и в голосе проскользнул тот самый тон. Ласковый, ленивый… и до ужаса напряжённый, будто внутри него что-то сжималось. Словно он терпел, цепляясь за покой, за вино, за эту красивую, нарисованную картинку их вечернего разговора. — И… ты не заглядывала в чужие окна?       Каен подняла глаза. Ненадолго. Буквально на миг. Этого хватило, чтобы встретиться с его взглядом. Он улыбался. Но его глаза… они были тёмными, холодными, режущими, как лезвие ножа под горлом. — Нет, — ответила она, ровно. — Я просто смотрела на цветы.       Каэрон кивнул, медленно. Его рука снова легла ей на шею — будто в жесте поддержки. Но пальцы сжались чуть крепче, чем нужно. Будто он держал поводок. — Завтра у меня планы, — сказал он, будто между делом, качаясь над ней, рукой всё ещё касаясь её шеи. — Я хочу забрать тебя на весь день. После уроков у тебя будет час. Сделай себя красивой.       Каен кивнула. Словно это был приказ врача. Проглотила — не усвоив. Не осознав. Просто кивнула. Каэрон вдохнул её запах, уткнувшись носом в её волосы. Вдохнул так глубоко, будто вбирал её в лёгкие, навсегда. Потом коснулся губами её щеки. Легко. Почти невинно. Слишком не по-настоящему, чтобы быть настоящим. — Завтра, солнце. Я приду за тобой.       Он оттолкнул её, как скидывают с колен шёлковый плед. Поднялся. Допил вино — залпом, как воду. Бутылка глухо ударилась об пол, закрутилась и покатилась под кровать. Два тяжёлых шага. Дверь хлопнула. И осталась тишина.       Каен не двигалась. Её пальцы лежали на ткани платья, кулаки были сжаты, а дыхание сбивалось. Только по щекам текли слёзы — медленно, будто тягучие нити, одна за другой. Она не знала, когда начала плакать. Возможно, ещё тогда, когда он прижал её к себе. Возможно, с первым словом, которое сорвалось с его языка.       Всё, что она строила — все уловки, все маски, — сейчас трещало. Мир дрожал, как поверхность воды. Она чувствовала, как её план — её паутина — ещё не рухнул, но уже зазвенел, будто предупреждая: поторопись. Времени меньше, чем ты думала.       Она сползла с кровати. На колени. Вниз, на тёплый ковёр. Там, на полу, лежал Лириан. Он спал. Её глупый, трогательный принц, свернувшийся клубочком, с приоткрытым ртом и мягкими кудрями, упавшими на лицо. Каен вплела пальцы в его волосы. Не резко. Не рвя. Просто… прикасаясь. Как будто это могло удержать её на земле, хотя бы на пару мгновений.       Лириан был лёгким на вид, как листья ранней осенью, но в действительности — неподъёмный, как усталость после долгого дня. Каен пыхтела, таща его за подмышки, спотыкалась о складки ковра, стонала, когда спина снова и снова отзывалась резкой болью. Но не отпускала. Ни на миг. — Ты что, из камня, а не из костей? — выдохнула она, едва закидывая его на кровать.       Он глухо простонал, перекатился на бок, чуть улыбнулся, не приходя в сознание. — Ну и зачем ты мне нужен, а? — пробормотала она, вытирая пот со лба. — Даже не целуешь, а уже из-за тебя спину сорвала…       Она подтащила медный таз, пустой. Рядом — ещё один, с прохладной водой, ароматной от трав. Сняла с Лириана рубашку — аккуратно, почти с почтением, — омыла лицо, шею, плечи, руки, даже ступни.       Ни одна женщина в Алом Доме не позволила бы себе лечь спать пьяной — без того, чтобы кто-нибудь не поставил рядом графин с водой и чашу. Теперь она была этой «кем-нибудь». Она уложила Лириана поудобнее, подсунула под голову подушку, аккуратно откинула волосы со лба. Он бормотал во сне. Нечётко, срываясь. — …папа… не надо… Тариэль… прости… Каен… Каен…       Она замерла. Потом опустилась рядом. Ложилась так же, как ложилась к девушкам в борделе после ночных кошмаров — мягко, беззвучно, без лишних слов. Голову положила на его плечо, пальцы скользнули в тёплые, спутанные кудри. Гладила. Медленно. Не о нём, а о себе, будто этим прикосновением могла залечить собственные трещины.       Она не спала. Следила, как он дышит. Как щёки его розовеют. Как пальцы шевелятся. Как губы сжимаются. Когда его рвало, она держала таз, терпеливо вытирала губы, поила водой с ладони, как маленького, больного зверя. А потом — снова укладывала, снова пряталась в его дыхании.       Ночь прошла в молчании, в шёпоте, в заботе, что заслуживает быть взаимной. Она не знала, что он вспомнит утром, и помнил ли он хоть что-нибудь сейчас. Но знала точно: Сейчас он был её.       Ночь будто прошла в горячке. Каен почти не спала — дремала урывками, всплесками, в полусне, между вдохами Лириана и шёпотом её собственных тревог. Только под утро, когда тело наконец сдалось, она забралась под одеяло, прижалась к его спине, обняла из-за плеч, уткнулась носом в шею, ощутив запах соли, трав и чего-то родного, как в детстве — тепло чужого тела, но не чужой души.       Сон настиг её на короткое мгновение, три часа тишины, пока мир не начал вставать с колен. Это было не шумом. Не светом. Ощущением. Будто всё в этом доме снова начало дышать — сквозь стены, полы, занавеси. Скрип двери в дальнем конце коридора. Топот ног. Перешёптывание. Глухой звон посуды.       Кошмар просыпался.       Каен вскочила, как ужаленная. Сердце ударилось о рёбра, пальцы дрожали. Лириан шевельнулся, но не проснулся. Она накинула халат, задёрнула шторы, заперла окно, расправила одеяло, собрала всё лишнее с пола. Влажное полотенце, пустая чаша, всё — в укромный угол.       Дверь. Скрип. Шаги.       Каен выскочила в коридор, прикрыв за собой створку. Прямо перед ней — служанка. Молодая эльфийка с высоким подносом, запах свежего хлеба и фруктов разлился мгновенно. — Я… — начала та. — Никто не входит в мою комнату. Сегодня. Ни под каким предлогом. — голос Каен сорвался в конце, но взгляд её был жёстким, как клинок. — Но господин прикажет... — Я сказала — никто. Я всё передам ему сама. — Каен выхватила поднос из рук служанки, заставив чашу звякнуть об кувшин. — И если хоть кто-нибудь сунется — я лично выварю вас в уксусе.       Эльфийка побледнела. Даже ресницы перестали шевелиться. Потом кивнула, не говоря больше ни слова, и поспешила прочь по коридору. Каен осталась стоять с подносом в руках, в собственном дыхании, что дрожало как струна. За её спиной — тишина комнаты, в которой спал её человек, её эльф. Впереди — мир, который нужно было снова надеть, как чужую кожу.       Каен поставила поднос у края постели, проверяя, чтобы всё выглядело аккуратно. Хлеб — рядом с чашей. Фрукты — в центре. Кувшин — у руки. Лириан всё ещё спал, тихо, ровно, чуть приоткрыв губы. Он казался совсем ребёнком, и в этом была ужасающая хрупкость. Каен задержала взгляд на нём, на его тёмных ресницах, на плечах, что всегда дрожали, когда он волновался. Потом оторвалась. Она знала — у неё мало времени.       Обычно утро было ритуалом. Лириан умывал ей лицо прохладной водой. Подбирал ленты. Шептал, какие серьги ей подойдут к платью. Мир обретал форму благодаря его терпеливым пальцам. Но сегодня... Сегодня Каен делала всё сама.       Она смахнула волосы назад, попыталась их расчесать, но гребень застревал в узлах. Она дергала с силой, злилась, волосы пушились. Она попыталась завязать их лентой — та соскользнула, не держалась, упала на пол. — Да пошло оно, — прошипела она себе под нос, вцепившись в прядь.       В зеркале — бесформенный пучок, выбившиеся волосы, усталое, вздёрнутое лицо, и вино… Она даже не поняла, как капли просочились в пряди. Вид у неё был… как у уличной девчонки после драки. Она хотела плюнуть. Переодеться. Начать всё заново. Но вместо этого обернулась.       На постели, не шевелясь, лежал Лириан. А в зеркале — она, без него. И тогда до неё дошло. Это он делал её красивой. Он и только он. Его руки, его голос, его мягкие «повернись», его щёточки и платки. Он создавал её — утро за утром — и, может быть, даже не замечал, как.       Каен не переделала ничего. Она вышла такой, какая была. Мятая, растрёпанная, с отголоском жасмина в волосах и бешеной болью в груди.       По дороге к кабинету, где уже ждал Аль-Мирам, учитель магии с татуировками на висках, она шаркала ногами, стонала от злости и выглядела так, будто готова убить за возможность пять минут просто полежать.       Но она шла. Потому что он придёт. Потому что сегодня Каэрон сказал: «Я заберу тебя после уроков. Сделай себя красивой». Каен вошла в кабинет стремительно, с раздражением распахнув дверь так, что петли скрипнули в протесте. Глаза её метали молнии, губы были плотно сжаты, как будто сама мысль о новом занятии с утра вызывала физическую боль. Аль-Мирам уже ждал.       Он стоял у окна, высокий, с осанкой воина и спокойствием монаха. Его кожа, гладкая и темная, как обсидиан, поблескивала в свете из окон. Он не повернулся. Просто стоял, заложив руки за спину, и смотрел куда-то далеко, в сад или за его пределы. В комнате пахло чем-то пряным — то ли дымящимся ладаном, то ли его собственным телом, всегда источающим аромат чужих стран. — Доброе утро, — буркнула Каен, не особо вкладывая смысл в слова.       Она подошла к столу и села, закинув ногу на ногу, глядя на спину учителя. Но тот даже не шелохнулся. Прошла минута. Потом другая. Пять. — Мы вообще собираемся что-то делать? — с раздражением спросила она, но ответа не последовало.       Каен заёрзала. Начала стучать пальцами по столу. Потом вздохнула, ещё громче. Потом пробормотала себе под нос нечто неприличное. Ей казалось, он глухой, или издевается, или и то и другое.       Десятая минута. Вдруг что-то внутри неё начало меняться. Она замерла. Впервые за всё утро — полностью. Ни слова, ни движения. Одна минута, две. И вот тогда Аль-Мирам медленно развернулся. Его лицо оставалось спокойным, но в уголках губ таилась слабая, почти невидимая улыбка. — Молодец, — произнёс он мягко, с сильным южным акцентом. — Ты делаешь успехи.       Каен нахмурилась. — В чём? Мы даже не начали.       Он слегка склонил голову набок, будто рассматривал её как предмет, который только-только начал проявлять свою суть. — Начали, — спокойно ответил он. — Только ты ещё не поняла, с чего.       Каен смотрела на него с выражением «ты сейчас серьёзно?». Аль-Мирам всё ещё стоял спокойно, будто вообще не замечал её недовольства, не реагировал на её язвительность. Он был как скала — неподатливый, но не злобный. Просто вечный. Этот его вечный покой выводил Каен из себя. — Если ты не научишь меня сегодня метать огненные шары из рук, чтобы я могла поджечь это место, — проворчала она, закидывая ногу на ногу с избыточной театральностью, — то мы оба зря сюда пришли.       Аль-Мирам хмыкнул, не подняв брови, не шевельнув ни одним мускулом. — Тогда тебе не нужен я, — сказал он ровно. — Если хочешь поджечь — возьми масло. Если хочешь разрушить — возьми время. А если хочешь выжить, — он наконец взглянул на неё, — научись слушать.       Каен нахмурилась. На одно короткое мгновение лицо её застыло. В этих словах прозвучало нечто такое, чего она не ожидала. Как будто он заглянул за завесу — туда, где она ещё не дала себе права думать.       Она вскинула подбородок. — Всё это... глупости. Я не маг. Я даже не знаю, откуда у людей берётся эта магия. Ты зря тратишь на меня своё время, учитель.       Аль-Мирам подошёл ближе. Он не делал резких движений, и всё же Каен почувствовала, как воздух между ними потяжелел. — Магия, Каен, живёт в каждом существе. — Он говорил медленно, почти нараспев. — Но не каждая магия зовёт громко. Есть те, что спят, и те, кто спит вместе с ней. А есть такие, как ты, — он коснулся пальцем её груди, — у кого она сидит внутри, свернувшись клубком. Прячется. Дышит. Ждёт.       Каен закатила глаза. Драматично. Театрально. Но потом откинулась назад на спинку стула, будто устав от самой себя. — А я могу попросить её... не просыпаться? Хотя бы до следующей весны? — Она не спросит разрешения, — отозвался он и сел напротив.       Каен зажмурилась и сильно потерла переносицу подушечками пальцев. Несколько рывков, будто пытается стереть всю эту магию, все эти разговоры, эту бесконечную, вечно таинственную игру в учёбу и силу. — Я устала, — выдохнула она. — От всего этого. От тебя. От этих загадок. От вашей эльфийской тяги к театру и таинственным полутеням. Я не понимаю, что я здесь делаю. Математика, история — ладно. Там есть логика. Там есть цифры и войны, там можно понять правила. Но ты, — она ткнула пальцем в его сторону, даже не глядя, — ты только говоришь загадками и ждёшь, что я сама их разгадаю.       Она подняла на него взгляд. Не злой. Уставший. Настоящий. — Какая бы магия ни пряталась во мне… — она усмехнулась, — это, наверное, искусство притягивать к себе одних психопатов.       Аль-Мирам рассмеялся. Не громко — низко, приятно. Как старый барабан, отбивающий тёплый ритм. Он подошёл к ней. Медленно. Мягко. Встал за спиной. Его тёмная рука легла ей на грудь — прямо туда, где билось сердце, горячее, уставшее, живое. Тяжесть этого прикосновения была почти физической, будто бы он положил камень не на кожу — на душу. — Магия живёт здесь, — произнёс он, и голос его был не как всегда. Тише. Глубже. Человечнее. — И я её чувствую. Твоя магия не поёт, Каен. Не шепчет. Она жалит. Кипит. Шипит сквозь зубы. Она не даст тебе света. Но даст силу. Такая магия не защитит в бою. Но будет убивать.       Каен отшатнулась. Медленно, будто боялась оторваться от земли. Повернулась, глядя на него с откровенным страхом. — Я не хочу никого убивать, — сказала она. Почти прошептала.       Аль-Мирам снова улыбнулся. И было в этой улыбке что-то печальное. Что-то древнее. — Я тебе не верю.