Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 15

Ты моя

      Вода была горячей, поднимался пар, но Каен дрожала всем телом — тонко, прерывисто, будто её била лихорадка. Она сидела в ванне, обхватив колени руками, кожа побелела от влажного жара, но с неё всё ещё не сходил холод подземелья.              Каэрон осторожно провёл мыльной губкой по её плечу. Медленно, сдавленно дышал. В каждом движении было столько осторожности, будто он мыл не девушку, а хрустальную куклу с трещинами по всему телу. Он проводил губкой по её рукам, по спине, по ступням, пока она сидела в тишине, не сопротивляясь, не двигаясь. Только изредка вздрагивала, как от неожиданного порыва ветра.       Напротив стояло большое зеркало. И Каен смотрела в него.       На себя.       На пустую, чужую девочку, что глядела на неё в ответ с запавшими глазами. Кожа — мертвенно бледная, с синеватым оттенком. Под глазами — не просто круги, тени, впадины, будто сама жизнь пыталась вырваться через них наружу. Щёки ввалились, губа треснула. Волосы — спутанные, редкие, безжизненные, как сухая трава в конце осени. Она не знала эту девочку. Не чувствовала её. Не могла связать себя с тем телом в отражении. Оно казалось слепком. Остатком. Ошибкой. — Откройся, — мягко попросил Каэрон, и Каен без слов разжала руки, опустила плечи, подалась вперёд, позволяя ему смыть мыло с её спины, шеи, груди. Руки дрожали, но она делала всё, как он просил. — Ты молодец, — его голос был будто шёлк, ласковый и гордый. — Три месяца и одинадцать дней. Ты прошла всё. Я горжусь тобой.       Каен ничего не ответила. Она моргала часто, будто пыталась не дать слезам выкатиться, но и плакать у неё уже не получалось. — Ты даже пропустила своё шестнадцатилетие, — продолжал он, как будто рассказывал ей о забытом празднике. — Мне было больно. Знаешь? Больно думать, что мне придётся держать тебя там ещё дольше. Больно видеть, как ты сопротивляешься своей же жизни.       Он выжал губку, провёл ею по её запястью, оставляя на коже тепло. — Но ты поняла. Приняла. Ты ведь всё поняла, правда? — его голос стал ещё мягче, почти шепот. — Ты позволила мне спасти тебя, Каен. Позволила мне любить тебя.       Каен не кивнула. Не ответила. Она только продолжала смотреть в зеркало, в пустые глаза. И где-то в глубине себя пыталась вспомнить — а кем была та, кто когда-то смотрела на своё отражение с огнём в глазах?       Каен вспоминала, как вышла из подземелья. Не ногами — нет, её несли. Каэрон держал её крепко, но аккуратно, будто одно неосторожное движение могло бы разбить её. Солнце тогда резануло ей по глазам, будто раскалённый нож. Мир казался слишком ярким, слишком шумным, слишком живым. Её тело выгибалось от каждого звука, от каждого движения, и она спряталась в его волосах, в его запахе, в его коже, будто хотела исчезнуть внутри него. Она помнила только это — биение его сердца у своего уха, запах кожи и шаги, отмеряющие путь к спасению.       Она не видела двора. Не помнила, какие цветы цвели в саду. Не ощущала, скольких слуг они миновали по дороге. Для неё весь мир сузился до одного тела. Одного дыхания. Одного пульса.       Когда он отступил от ванной — всего на шаг, к стулу, к полке, — её сердце оборвалось. Каен вздрогнула, подняла голову, глаза распахнулись, наполнились ужасом. — Не уходи, — прохрипела она. Голос дрожал, как выбитое стекло на сквозняке. — Пожалуйста... не оставляй...       Она почти соскользнула с края ванны, готовая броситься за ним, умолять, упасть к его ногам — только бы он не исчез. Каэрон обернулся и… улыбнулся. Спокойно. Уверенно. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я всегда буду рядом.       Он подошёл, опустился на колени у ванной и начал вытирать её — мягким полотенцем, неторопливо, как будто в этом жесте было всё: и забота, и власть, и контроль. Сначала лицо. Осторожно, не касаясь губ. Потом шею, на которой всё ещё оставались багровые следы. Руки. Ребра. Грудь. Живот. Бёдра.       Каен закрыла глаза. Вода больше не текла с её кожи, но слёзы всё ещё стекали по щекам. Ей было стыдно — за то, что она вот так, перед ним, обнажённая и слабая. Стыдно за то, что он видел, как посерела её кожа, как торчат кости, как трясутся руки. Она чувствовала, как чужая она сама себе.       Он поднял её из ванны — словно дитя — и закутал в свою ночную рубашку. Ткань была слишком длинной, она почти исчезла в ней, как будто снова стала ребёнком, потерянным и ничейным.       Каэрон подхватил её на руки и понёс в спальню. Каен не сопротивлялась. Она только обвила его за шею, уткнулась в его ключицу и закрыла глаза. Потому что весь остальной мир всё ещё был слишком… слишком.       Когда они вошли, Каен дрожащим шёпотом умоляла его задернуть шторы, и он сделал это. Но даже сквозь тяжёлую ткань просачивался дневной свет, мягкий, рассеянный, и всё равно — слишком яркий, болезненно колющий.       Каэрон уложил её на кровать, одеяло легко обвило её, мягкое и тяжёлое — почти как саван. В комнате было тихо. Только дыхание. Только шаги.       Каэрон сел рядом, взял с тумбочки поднос. Овсянка с медом, ягоды, тёплый хлеб. От всего шёл пар, пахло уютом, заботой — всем тем, что раньше бы вызвало у неё жадный аппетит. Но теперь запахи были слишком плотными, слишком живыми. От них мутило. Каэрон размешал мёд в ложке овсянки, подул — и протянул ложку ей к губам.       Каен не двинулась. Губы остались плотно сжаты. Ни звука, ни жеста. Только взгляд — пустой, стеклянный. Каэрон усмехнулся. Не зло — тепло, почти весело. — Ты похудела, — сказал он. — Щёки опали. Глаза потускнели. Волосы, как у старой куклы. Мне это не нравится.       Он сделал глоток воды из бокала, затем вернулся к ложке. — Я хочу снова видеть тебя красивой, — добавил он, спокойным, уверенным голосом. — Ты ведь хочешь мне нравиться?       Каен не ответила.       Он мягко коснулся её подбородка, и она — неуверенно, словно забыв, как это делается — приоткрыла губы. Ложка коснулась языка. Проглотить было трудно, тяжело. Не из-за вкуса, нет — из-за чего-то другого. Как будто сама мысль о еде стала чужой.       Он не отступал.       Кормил медленно. Ложка за ложкой. Каждый раз ждал, пока она прожует и проглотит. Хвалил за каждый глоток. Говорил: «Хорошая девочка», «Вот так», «Умница моя». Гладил по волосам, улыбался. Смотрел с такой лаской, будто она была его спасением.       А Каен — просто лежала. Принимала. Глотала. Смотрела в стену. И думала о том, что если он уйдёт сейчас — исчезнет с этим подносом, с этими глазами, с этими руками — она останется не только голодной, но и… несуществующей.       Каэрон поднялся с кресла и достал из-под кровати знакомую коробочку. Почти такую же, как тогда — в подземелье, где сырость въедалась в кости, а стены казались живыми. Сердце Каен замерло. Тело на мгновение обмякло, как у зверя, услышавшего хруст капкана. Но она не сделала ни движения. Ни слова. Только сглотнула, чуть слышно.       Каэрон вернулся к ней, сел рядом, открыл коробочку. Внутри — всё то же: бинты, зелья, мази. Только теперь всё было аккуратнее, изящнее. Бутылочки из тёмного стекла, завязанные золотой нитью. Ткани мягче, запахи слаще. У всего был аромат жасмина и чего-то травяного.       Он начал обрабатывать её кожу. Слишком нежно. Почти благоговейно. Холодная мазь ложилась на красные полосы, будто сглаживала не только боль, но и сам факт, что эта боль была. Бинты охватывали запястья, голени, плечи. Каждое его движение — медленное, ласковое, как будто он перевязывал кого-то очень любимого. Очень хрупкого.       Каен дрожала. Не от боли. От того, что не понимала, что чувствует. Каэрон шептал: — Шрамов не останется. Сайко сама готовила мази. Всё быстро заживёт. Я не позволю твоей красоте исчезнуть.       Он улыбался, гладил её по плечу, по руке. Его прикосновения не несли угрозы — наоборот, в них было что-то трогательное. Почти святое. Он завалился на постель, раскинулся и притянул её к себе. Она подалась без сопротивления. Осторожно уложила голову ему на грудь, прижалась щекой к коже, тёплой и живой. Слушала, как стучит его сердце — уверенно, спокойно, ритмично. Будто это и впрямь был самый важный звук во всей её вселенной.       Он гладил её волосы — путался в прядях, перебирал, целовал в висок. В пальцах его не было спешки. Только внимание. Только уверенность. Он шептал: — Скоро ты поправишься, совсем скоро. Ты снова будешь красивой. А я буду дарить тебе всё, что ты пожелаешь. Самые дорогие платья. Украшения. Вино с юга. Драгоценности. Я отвезу тебя в Лираэль. Хочешь?       Каен молчала, дыхание прерывистое. Она не знала, хочет ли. Но кивнула.       Он продолжил: — Только… не надо глупостей. Не надо больше сопротивляться. Не делай мне больно. Просто… будь послушной.       Он целовал её волосы, её лоб. А она — кивала снова и снова. Соглашалась. Без пафоса, без театра, без ярости. Просто — соглашалась. Не потому что верила, а потому что боялась. Боялась той темноты, из которой он её вытащил. Боялась, что вернётся обратно. Она готова была согласиться на всё. Только бы не туда.       Они провели в постели весь день. Каэрон не замолкал ни на минуту. Его голос был постоянным шумом — ровным, глубоким, завораживающим, как вода в реке или дыхание моря. Он говорил о древних битвах, о дварфских замках, о горах, о лесах, о далёких мирах, где люди и эльфы жили иначе, свободнее. Но Каен не слушала смысла. Только звук. Только интонации.       Она не проронила ни слова. Даже когда могла — когда он бы услышал и даже поощрил. Она боялась испортить тишину между его словами. Боялась выдать себя — как будто каждое её слово могло разрушить то зыбкое спасение, что он даровал ей.       Он гладил её по волосам, по щеке, держал её руки, переплетал пальцы. Иногда пел — медленно, чуть хрипло, на древнем эльфийском. Слова были непонятны, но тонули в ней, как в колодце. Она прижималась к нему всем телом, слушая эти песни кожей, костями. Когда он говорил о Торрике, она кивала. Когда шептал «ты моя теперь навсегда», она снова кивала. Не думая. Не чувствуя. Просто потому что иначе — тьма. Тьма, которую он мог снова вернуть.       Сон подкрался, как зверь. Она сопротивлялась, цеплялась за бодрствование, но тело её сдавалось, будто уставшее тело куклы. Её веки тяжелели, дыхание стало прерывистым.       Кошмары настигли сразу. Ей снилась ее темница — сырые стены, плесень, крысы, что бегают по её телу, как по пустой кровати. Снился скрип двери. Тот самый. И розги. И тень Каэрона, нависшая как скала. Он бил — не рукой, не розгой — всем телом, всей яростью, а глаза его пылали.       Она проснулась от собственного крика. В груди гремел оглушающий страх. Сердце билось так сильно, что казалось — оно хочет вырваться наружу. Тьма в комнате казалась знакомой. Привычной. Ужасной.       Каен вскочила. Её тело не послушалось, и она рухнула с постели. Ударилась затылком о тумбу, зашипела от боли, и снова вскочила, босая, всклоченная, потерянная. Она побежала. Не знала куда. Просто от этого, от всего. Она кричала — пронзительно, рвано, будто возвращалась туда, в тот подвал. Она снова там. Снова во тьме. Снова одна.       И тогда — кто-то схватил её. Сильные руки сжали её тело, повалили на пол, прижали. Тяжесть, плоть, запах. Волосы касаются её щёки. Запах кожи, жасмина и стали. Он. Каэрон. Он зажал её в объятиях — не грубо, но без возможности сбежать. И у самого уха — шёпот. Тёплый, чуть сонный, бархатный: — Шшш… тише, я здесь. Это просто сон, моя Каен. Ты дома. Ты со мной.       Каен дрожала. Плакала. Сжала пальцами его руку — цепко, как умирающий, вцепившийся в якорь. — Не уходи… — шептала она, как заклинание. — Не исчезай. Не исчезай… пожалуйста.       Он не исчез. Он гладил её по спине, по плечам. Шептал, укачивал, говорил всё то же: — Я с тобой. Я никуда не уйду. Никогда.       Ночь была беспокойной. Каен просыпалась много раз, судорожно, с криком, с рывком — будто её рвало из подземелья обратно, в ту тьму, откуда она едва выбралась. Каждый раз, когда её выдергивал из сна очередной кошмар, она находила себя в его руках. Каэрон не отпускал её ни на миг. Он держал её, даже когда спал. Держал так, будто мог разжать руки — и она исчезнет. Когда она кричала, он шептал ей на ухо, гладил по спине, по затылку, говорил: — Я здесь. С тобой. Я никуда не уйду. Я с тобой, моя Каен. Навсегда.       И она снова засыпала, всхлипывая, сжавшись в комочек, зарываясь в его грудь, как в тёплую ткань, не зная уже, где она — в постели или в забвении.       Утро наступило незаметно. За окном пробивался мягкий солнечный свет. Его стало слишком много, и Каен зашевелилась, испугавшись, что он с ней не рядом. Но он был. Лежал с ней, всё ещё обнимал, всё ещё дышал у её виска.       В дверь постучали. Каэрон вздохнул, лениво натянул на себя тёмный халат, хотел было встать… но Каен подскочила раньше. Босая, растрёпанная, в его рубашке, бросилась за ним и крепко вцепилась в ткань халата сзади, у талии. Как ребёнок, что боится потеряться на рынке. Она не сказала ни слова. Просто держалась.       Каэрон повернулся к двери, и на губах его родилась та самая улыбка — мягкая, ласковая, опасная. Улыбка, которая могла бы разрушить её.       Он открыл. За дверью была служанка. Молодая, с потупленным взглядом, она держала в руках поднос с завтраком. Каэрон поблагодарил, взял поднос, закрыл дверь. Каен так и не выглянула, спрятанная у него за спиной, будто взгляд другого человека мог разрезать её на части.       Он поставил поднос на край постели и уселся с ней прямо на пол, на ковёр. Она — перед ним, с руками на коленях.       Он кормил её с рук — ложка за ложкой, как младенца. Овсянка, пахнущая корицей и мёдом, скользила по её горлу, вызывая тошноту, но она глотала. Медленно. Послушно. — Молодец, — говорил он. — Умница. Почти половину съела. Совсем скоро ты снова станешь прежней.       И каждый раз, когда он говорил это, у неё внутри что-то дрожало. Прежней. Но какая она теперь?       Когда поднос был почти пуст, он отодвинул его, обнял её за плечи, прижал к себе и, целуя макушку, сказал: — Сегодня мне нужно заняться делами. Совет зовёт. А тебе пора вернуться в свои покои. Отдохнуть. Привыкнуть. Вернуться к жизни.       И тогда Каен, в один миг, в безмолвной панике, кинулась к нему. Она вцепилась в него как утопающий, обвила руками за шею, уткнулась лицом в грудь, дрожала. Она не плакала — но слова её были слепыми, отчаянными: — Пожалуйста… не... Я не хочу. Не отпускай меня туда. Я не хочу туда. Я хочу быть с тобой. Только с тобой…       Он погладил её по голове, молчал. Подумал. Долго — как будто давал ей шанс почувствовать надежду, и только потом сказал: — Хорошо, — вздохнул. — Ещё один день. Только один. Но ты обещаешь, что завтра ты попробуешь. Потихоньку. Ради меня.       Каен кивнула — быстро, отчаянно, и сильнее вжалась в него, как в единственное укрытие от мира, который больше не был её.       Часами они лежали в постели, сплетаемые молчанием и прикосновениями. Тело Каен было тонким, почти прозрачным, кожа — ледяной лепесток, и всё же он прикасался к ней, как к чему-то бесценному. Его пальцы блуждали по её волосам, гладили скулы, задерживались на шее, будто в каждом касании он находил подтверждение: она теперь действительно его.       Каэрон говорил медленно, с наслаждением, склонившись над ней, упираясь локтем в подушку. — Ты стала такой покорной, — произнёс он, почти ласково. — Раньше дёргалась, шипела, кусалась. А теперь смотри… я держу тебя, и ты не бежишь. — Он провёл ладонью по её щеке, чуть коснулся губ, будто бы случайно. — Я счастлив, — выдохнул он. — Я чувствую твоё тепло. Твою… преданность.       Он замолчал, смотрел в её лицо, в глаза, вгрызался взглядом, как в мясо. Его зрачки, тёмные и глубокие, вспыхивали алым — странным, чужим, пугающим. Каен старалась не дышать. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Буднично. Словно говорил о смене погоды.       Каен вздрогнула. Слова прозвучали как приговор. Он продолжал смотреть на неё. Ждал. — А ты? — спросил тихо. — Ты любишь меня?       Каен неуверенно кивнула. Голову бросило в жар, ладони вспотели. Но Каэрон не улыбнулся. Его пальцы поползли к её шее — медленно, нежно, почти невесомо. Но под кожей её сердце грохотало так, будто вот-вот вырвется наружу. — Скажи, — прошептал он. — Вслух.       Каен сглотнула. Казалось, язык её прилип к нёбу. Слова пришлось вытаскивать силой, выталкивать сквозь стиснутые зубы, дрожащими губами: — Я… люблю тебя.       Каэрон закрыл глаза, будто вкусил это признание, как лучшее вино. Его лицо смягчилось, он прижался к ней всем телом, будто хотел впитать её под кожу, раствориться в ней. Поцеловал в лоб, в щёку, в уголок губ… задержавшись. Слишком. Долго.       Каен замерла. Дыхание стало частым, рваным, как у птицы в клетке. Он отстранился только когда сам этого захотел. Не раньше. Потом снова — ложка овсянки, тёплая, липкая, сладкая. — Румянец возвращается, — говорил он. — Глаза снова становятся яркими. Ты — оживаешь.       Его ладонь легла на её талию. Другой рукой он откинул прядь волос с её лба. Объятия становились всё крепче. Поцелуи — всё ближе. Он будто напивался ею — её взглядом, дыханием, кожей. А Каен дрожала. Не от холода.       Час за часом они существовали в одном и том же тёплом, пропахшем снадобьями и потом коконе. Шторы всё так же были задернуты, и Каен ни разу не попросила их открыть. Она не спрашивала, день ли сейчас или ночь. Мир снаружи не существовал. Была только эта комната. Только ванна, в которую они спускались вместе. Только одно полотенце, в которое он заворачивал и её, и себя.       Они ели рядом, почти вполголоса. Каэрон говорил всё больше, всё громче, слова его становились туманными, будто он опьянел — хотя вина не пил ни капли. Он рассказывал о своей молодости, о том, как учился драться, как выигрывал дуэли с улыбкой. Он говорил, что хотел бы видеть Каен рядом на таких поединках — и хвастался бы ею, как драгоценностью. Потом обнимал, прижимал к себе, шептал в шею, что она — его спасение. Что всё, что он делает, он делает ради неё. Ради них.       Когда пришёл Элиас, требуя, чтобы Каэрон наконец явился на совет, всё изменилось. Каен застыла, затряслась, вцепилась в простыню как в спасение. Каэрон подошёл к двери, не открывая. Говорил с братом через щель, голос его становился всё громче. Они сцепились словами — едко, яростно, плотно, как два клинка. А Каен зарывалась под одеяло, будто хотела исчезнуть. Через несколько минут Элиас ушёл с яростным вздохом, а Каэрон вернулся к ней, взволнованный, но довольный. — Видишь? — прошептал он, опускаясь рядом. — Я выбрал тебя. Всегда выбираю.       Иногда приходили слуги. Он выходил к ним сам, встречал у двери. Каен пряталась: за его спиной или под одеялом. Он закрывал дверь за собой, шептал распоряжения, которые она не слышала. Возвращался, и у неё было только одно — нырнуть в его объятия, в его запах, в его кожу, чтобы не исчезнуть.       Так прошёл ещё один день. А ночью вернулись кошмары. Крики. Она не знала — её или чьи. Пот. Удары сердца. Его руки. Он держал её, не выпускал. Гладил по спине, пока она не затихала, пока дыхание не становилось ровным. А потом снова кошмары.       Утро. Овсянка с мёдом. Ложка за ложкой, он кормил её, хвалил за каждый глоток. Говорил, что щёки её розовеют. Что она хорошая девочка. Его девочка. И снова — поцелуи. В висок. В щеку. В линию подбородка. И наконец — в уголок губ. Он задерживался там дольше, чем вчера. Губы его были мягкими. Движения — выверенными. Почти священными.       Каен замирала, не дышала, не думала. Её не было. Была только его рука на её затылке. И его губы, зависшие у самой грани.       Каэрон расчесывал её волосы медленно, почти ритуально, как будто распутывал нити какой-то древней магии. Его гребень — чёрное дерево, тонкие зубцы, аромат масел. Он касался её кожи чуть заметно, но с настойчивостью, от которой у Каен по спине бегали мурашки. Её глаза были закрыты, дыхание — ровным, как у больной, слишком долго лежавшей в лихорадке. И именно в эту минуту, в этой иллюзии покоя, он произнёс: — Сегодня ты вернёшься к себе.       Каен вздрогнула всем телом. Глаза её распахнулись. Пальцы вжались в ткань покрывала, будто она снова услышала шаги в темнице. — Пожалуйста… — выдохнула она, срываясь. — Мне страшно… Я не хочу… Не надо…       Голос стал тонким, почти детским. Он напомнил шепот той самой Каен, что когда-то кидалась на него с кулаками, а теперь дрожала от одной мысли оказаться поодаль. Каэрон вздохнул тяжело, как будто боролся не с ней, а с собой. Его пальцы задержались на её затылке. — Ты вернёшься, — повторил он. — Потому что я пообещал. Ты снова будешь в моих покоях… когда тебе исполнится восемнадцать.       Слова повисли в воздухе. Они звучали как клятва. Как приговор.       Каен замолчала. Она не знала, что страшнее: вернуться в темноту, где не было ничего… или остаться здесь — в сиянии, где каждый взгляд, каждое прикосновение намекало на то, чего она не хотела осознавать. — Ты найдёшь свои подарки, — добавил он чуть мягче. — Всё, что я когда-либо дарил. Всё твоё. А мне пора вернуться… к жасмину.       Он усмехнулся. Горько. Усталый король, вспоминающий, что оставил у трона не жену, а змею. — Если я не вернусь к ней… она начнёт травить всех по очереди. А с меня начнёт — из любви, конечно.       Он встал, дал ей время. Не торопил. Сидел рядом, гладил её по спине. Так они и сидели — долго, в тишине, пока небо не начало розоветь. Только тогда он поднялся, подал руку. — Пойдём. Я не отпущу тебя. Просто… верну домой.       Они вышли босыми, в ночных рубашках, почти прозрачными в вечернем свете. Каэрон держал её за руку, крепко, но не грубо. Он повёл её не коридорами, не лестницами, а через улицу — в обход. Ветер трепал её волосы, холодный воздух щипал щеки, но Каен шла. Тихо. Послушно. Немного позади, прячась в его тени, будто за спиной, широкой, высокой, была единственная в мире защита от всех кошмаров, реальных и придуманных. Они шли по направлению к южному крылу.       Каэрон уверенно, с тем особым величием, что не покидало его даже в самых простых жестах, а Каен — чуть позади, почти прячась за его спиной, не поднимая взгляда выше плит под ногами. Воздух был насыщен запахами мыла, влажного дерева и свежей краски. Возле прачечной слышалось, как скрипят строительные леса. Всё здесь пахло новым, только что вымытым и восстановленным.       Каэрон остановился, мягко потянул Каен за руку и попросил её поднять глаза. Она послушалась. Перед ней возвышался корпус, где раньше была прачечная — теперь от былого хаоса почти не осталось и следа. Четвёртый этаж уже полностью восстановили, и он сиял чистотой, даже стекла в окнах были новыми. На третьем, втором и первом этажах еще оставались строительные леса и разбросанные инструменты, покинутые на время вечернего отдыха. — Было захватывающе, — сказал он с тем довольным видом, как будто рассказывал о спектакле. — Правда, я почти всё пропустил. Как только подняли тревогу, я сразу побежал за тобой. — Его голос был лёгким, как будто речь шла не о пожаре, а о каком-то ярком празднике. Он смотрел на здание с восхищением, словно на картину. — Мне грустно, — продолжил он, — что я не увидел, как оно полыхало. Говорят, пламя было великолепным. — Он легко рассмеялся. — Даже Элиас чуть не сгорел. Представляешь? Жил на третьем этаже. Только руку обжёг, да надышался дымом, а ныл потом два месяца. Сказал, что это самая страшная ночь в его жизни.       Он снова рассмеялся, и смех его был искренним, будто он действительно наслаждался воспоминаниями.       Каен подняла взгляд на окна, на стены, покрытые новой штукатуркой, и пыталась вспомнить. Её рука действительно держала свечу. Она действительно выливала масло. Или… не одна? Кто-то был рядом? Помогал? Или всё это был лишь один сплошной туман? Мысли путались, она не знала, что на самом деле было, а что уже искажённая память. Она снова опустила взгляд в землю, идущие босые ступни казались ей маленькими, почти детскими. Они пошли дальше. Шли в сторону западного крыла, и с каждым шагом сердце Каен стучало сильнее.       Они миновали сад, двинулись вдоль влажных камней, и когда подошли, Каэрон вновь сказал: — Подними глаза, милая.       Каен послушалась. Шаг не замедлился, но сердце сбилось с ритма. Он указал на окно, сиреневые занавески едва колыхались в вечернем воздухе, за стеклом мерцал тёплый свет. — Помнишь это окно? — спросил он с улыбкой, в голосе — довольство, будто отец хвастается выходкой ребёнка. — Тут ты ползала. Почти как сейчас, правда? Всё что-то вынюхивала, подслушивала, пялилась, думала, что умнее всех. — Он усмехнулся, покачал головой, будто это всё было милой проделкой, а не преступлением. — Сайко тогда не заметила. Я — заметил.       Они продолжили путь. Еще одно окно, левее. За ним — другое лицо из прошлого. — А тут, — продолжил Каэрон, — ты видела меня с Танэль. А потом пробиралась внутрь. Ты думала, я не знаю? — Он рассмеялся. Беззлобно, почти нежно. — Мне даже нравится. Если хочешь, можешь продолжать. Особенно если я буду внутри.       Каен не ответила. Пальцы сжимали ткань его рукава крепче. Она старалась не думать, не вспоминать. Не здесь. Не сейчас. Они миновали крыло. За ним — север. Потом, свернув, двинулись к восточному крылу, где в глубине жилого корпуса располагались её покои. Сердце сжималось всё сильнее.       Воздух изменился — сначала еле уловимо, будто что-то прелое, сладкое или забытое, затем запах становился всё ощутимее. Каен морщилась, но продолжала идти, не поднимая глаз, сосредотачиваясь на земле под ногами, на прохладной руке Каэрона, что уверенно вела её вперёд.       Когда они остановились, Каен поняла, где они. Она чувствовала эту дверь — её покои. Здесь всё начиналось. Но идти к ней не хотелось.       Каэрон, молча, наклонился к ней и мягко, но непреложно, взял за подбородок. — Смотри.       Он повернул её лицо. И Каен увидела. Четыре пики. Четыре головы. Они были неподалёку, ровно напротив окон её спальни. Их обезображенные лица застыли в мрачной тишине — Лоэн, Йорам, Лили, прачка.       Каен отшатнулась, сдавленно всхлипнула, попыталась отвернуться, но Каэрон придержал её крепче. — Не отворачивайся. Смотри, — голос его был ровным, почти печальным. — Ты должна видеть. Это правда.       Он смотрел не на головы, а на неё. — Я хранил их, — сказал он. — Не ради наказания. Ради тебя. Чтобы ты поняла, какие последствия имеют поступки. Я простил тебя. Но те, кто остались у них за спиной — не простят. У них были семьи. И теперь эти семьи остались без отца. Без матери. Без сестры. Без дочери. Они не простят тебе этого убийства.       Каен не выдержала — по её лицу текли слёзы, она дрожала, но смотрела, потому что он приказывал. — Я не держу зла. Я всё ещё люблю тебя, — прошептал он, наконец отпуская её лицо.       Несколько секунд он смотрел на неё, будто размышляя — оставить или всё же увести обратно. Потом наклонился, взял её за подбородок и заставил поднять голову. Его взгляд был мягким, почти ласковым — но это была ласка хищника, уверенного, что жертва больше не сопротивляется. — Смотри на меня, — сказал он негромко, но так, что невозможно было ослушаться.       Он склонился ниже и поцеловал её в висок — неторопливо, собственнически, как ставят метку. Второй поцелуй — в щеку, чуть крепче, с нажимом. И третий, в уголок губ, таким давлением, будто вырезал на ней свой след. Он не спрашивал, не просил — просто взял. — Ты вернёшься сюда. К себе. Ко всем своим вещам, к подаркам, к зеркалам, в которые снова будешь смотреться. Они все ждут тебя. Это — твоё место, Каен.       Он погладил её по волосам и, чуть склонив голову к уху, добавил тише: — А я всегда буду рядом. В каждом шаге, в каждом вдохе. Всегда.       Он отпустил её подбородок и, не дожидаясь ответа, шагнул в сторону, освобождая проход к двери. Каен не смогла ничего сказать. Только кивнула, отступила назад и толкнула дверь.       Внутри было… слишком чисто. Всё — на своих местах, но безжизненно. Воздух пах свежестью, но в нём не было ни её запаха, ни её снов. Она прошла внутрь, осторожно, словно боялась что-то испортить. Ступала босыми ногами по холодному полу, как чужестранка в собственном доме. Ни к чему не прикасалась.       Зеркало — то самое, перед которым она когда-то вертела на пальце кольца, делала себе прически, подбирала платья — осталось без внимания. Она прошла мимо, даже не взглянув. Опустилась на край постели, будто эта ткань была шёлком прошлого, которого она больше не заслуживала.       Пальцы сжимали край покрывала, губы были сжаты, дыхание — тихим и прерывистым. Она сдирала заусенец на пальце, будто хотела вернуть себе ощущение боли — хоть что-то настоящее.       Шаги Каэрона стихли. Он ушёл. Она осталась одна.       Комната дышала тишиной. Не наступила ещё ночь, но тьма уже опустилась в ней, внутри. Каен сидела, не мигая, будто боялась, что свет погаснет — и вместе с ним исчезнет последнее подтверждение того, что она ещё существует.       Та девочка, что когда-то жила в этих стенах, кажется, умерла. И теперь, впервые за долгое время, Каен подумала: может, её и не было вовсе.       Она сидела так долго, что снова перестала чувствовать время. Пространство сжалось до размеров этой комнаты, и всё внутри нее твердило, что это шутка, игра, иллюзия. Что вот-вот дверь откроется — и её снова потащат вниз, туда, где тьма глотает крик, а крысы грызут пальцы. Где всё повторяется, и нет конца.       Когда дверь действительно распахнулась, Каен вздрогнула всем телом. Закрыла глаза. Сердце застыло. Она молилась — не знала кому, каким богам, каким силам — только бы это не был он, не снова. Только бы не в темницу. Шаги. Тяжёлые. Стук дерева об пол. Кто-то стоял напротив. Дышал. Смотрел. — Каен…       Её имя. Оно хлынуло в грудь, как дождь в растрескавшуюся землю. Она знала этот голос. Знала до боли, до безумия, до самых глубин изломанных костей. Он был внутри неё всё это время. Он был — последним. Но разум её шептал:       Это ловушка. Это снова он. Это твой страх, переодетый в надежду.       Каен дрожала. Лицо горело, губы сжались в тонкую белую линию. Она не могла. Не смела.       А потом — вдох. Долгий. Медленный. Как шаг в пропасть. И она открыла глаза. Он стоял перед ней.       Лириан.              Серый. Истощённый. С синяками под глазами, с тростью, в которой больше отчаяния, чем опоры. Его руки — дрожащие, жилистые, покрытые старыми ссадинами — вцепились в рукоять, как будто держали в ней остатки силы. Его глаза… Залитые слезами. Полные ужаса. И вины. И любви.       Он смотрел на неё, как на святыню, которую нечаянно разрушил. — Прости… — выдохнул он, почти беззвучно, — Прости, я… я так долго…       Он опустился на колени. Медленно. Через боль. С глухим стоном, будто каждое движение вырывало у него кость. Он хотел прикоснуться. Протянул руку. Но замер. Пальцы дрожали. Он боялся.       Каен смотрела. Секунду. Две. Вечность. И потом — просто дотянулась. Медленно, словно сквозь вязкую воду, как будто рука не верила, что ей позволено. Коснулась его волос. Он был тёплый. Мягкий. Живой. Настоящий. И в тот миг всё рухнуло. — Лириан… — выдохнула она. Едва слышно. Как молитву. — Лириан… — снова. — Лириан… — уже хрипло, срываясь.       Слова лопались, как нити. Слёзы катились по её измождённому лицу, по щекам, по шее, между ключицами, исчезали на тощей груди.       Она закрыла глаза, и тогда он опустил голову ей на колени. Не гордо. Не красиво. Он рухнул.       Рыдал так, будто внутри него хранился целый океан боли, и плотина наконец треснула. Его пальцы цеплялись за её колени, словно он боялся, что это мираж, что она исчезнет.       А Каен… Каен впервые за всё это время обняла кого-то не потому, что боялась. Не потому, что просила. А потому, что любила. Она наклонилась. Обняла его, как в последний раз. Её руки дрожали, сердце билось неровно, горло сжалось в узел. Она прятала лицо в его волосах, целовала лоб, лоб юноши, вернувшегося из ада. Она не знала, кто из них спас кого. Она просто знала — он здесь. Они оба — здесь. И этого пока достаточно, чтобы не исчезнуть.