Золотой снитч

Юнги смотрит на потолок, думая о том, что утро субботы какое-то непривычно тихое и спокойное. Пак ушёл еще часов в десять, весь взволнованный и повторяющий, что хочет сделать сегодняшний день невероятным для своего птенчика. Мин лишь хихикал, глядя на такого Чимина: неловкого, чуть дрожащего и слишком влюбленного. Проводив друга и пожелав тому удачи, слизеринец вернулся обратно в комнату думать о том, как ему занять сегодняшний день. У него абсолютно нет желания заниматься учебой, лежать целый день в кровати тоже не хочется, именно по этой причине, он резко поднимается и, натянув на себя зеленую толстовку, которая была куплена в магловском магазине, и темно-серные джинсы, не забыв взять палочку, подросток направляется в хижину к Хагриду. – Акцио плеер и наушники, – произносит Юнги перед тем, как покинуть комнату. Путь до хижины был не долгим, но не хотелось двадцать минут идти в тишине или, что еще хуже, со своими мыслями. Мин включает плеер, и в наушниках раздается уже знакомая ему «Baby One More Time» от американской певицы Бритни Спирс, и юноша думает, что маглы действительно знают толк в музыке. Ему нравится разнообразие песен и исполнителей, которые есть у обычных людей, то, как иногда они сочетают, как могло бы показаться, несочетаемые вещи и думает, что магическому миру есть чему поучиться у них. Юнги напевает строчки песни, пока выходит за пределы замка и искренне радуется тому, что студентов практически нет. Не хотелось бы привлекать лишнее внимание и сталкиваться с нежелательными лицами. Для начала сентября погода была более прохладной, от чего по телу пробежали мурашки, стоило холодному ветру коснуться его щек. Но у него все равно было прекрасное настроение. Юнги искренне соскучился по Хагриду и его великолепному травяному чаю, который всегда имел разный вкус, по его выпечке, лучше который он никогда и ничего не пробовал. Он соскучился по их непринужденным беседам о магических существах. Ему просто нравилось, что Хагрид, который не только был ветераном двух магических войн, но и явным любителем гриффиндорцев, относился к нему с нескрываемой добротой и теплом, был искренним. Плюс ко всему лесничий был ценным поставщиком редких ингредиентов для зелий. Юнги спускается вниз по склону и замечает знакомую хижину. Все такая же крошечная для такого большого и временами немного неуклюжего Хагрида, вокруг нее небольшой огород, на котором уже виднеются тыковки, забавное пугало и лесничий, который чем-то занят. Мин не может сдержать улыбки, он подходит совсем тихо, уверен, что его присутствие даже не замечают. – Привет, – слизеринец смеется, когда большой мужчина подпрыгивает. – О Мерлин, Юнги, – у Хагрида даже не получается нахмурится, улыбка сама лезет на лицо при виде этого ребенка. Он раскрывает руки для объятий и, совершенно не жалея уложенных волос, треплет белую макушку. – Я скучал, – подросток обнимает в ответ и даже не злится, чувствуя, какой беспорядок будет у него на голове. – Чем занимаешься? – Ох, только пришел с Запретного леса, надо было уладить вопрос с кентаврами и акромантулами. Столько лет прошло, вроде все разумные существа, а договориться никак не могут, – мужчина поглаживает свою бороду. – Знаешь, волшебники тоже разумные, но не всегда могут договорится, – он усмехается, а после видит Клыка. – Все такой же трусишка? Он присаживается около пса и чешет тому за ушком, слышит довольное фырчание и улыбается. – К сожалению, – Хагрид смотрит на эту картину и думает, что не думал, что такое может быть реальным. – Ты удивительный слизеринский ребенок, Юнги. – Просто мне повезло чуть больше, чем другим. После войны приоритеты в воспитании были пересмотрены, и доброта с искренностью уже не кажутся такими… неправильными чертами, – парень улыбается. – Но ты всё равно один из немногих, кто не боится запачкать свои руки и с радостью помогает мне кормить фестралов и ухаживать за садом. – Просто они глупцы и не понимают, как многое теряют. Знаешь ли, не каждому из них достается редчайший яд акромантула или кора волшебной рябины, ради такого можно и замазаться, – парень усмехается, заставляя рассмеяться и великана. – Ну ты лис, – Хагрид поднимается по лестничке и толкает огромную дверь. – Я приготовил морковные кексы с орешками, заходи. – Я как раз голоден, – Юнги любил хижину, потому что в ней было все так по уютному неряшливо, везде стояли какие-то баночки и инструменты, торчали различные пергаменты и сушились растения, можно было найти собранные вместе перья гиппогрифа. Слизеринец усаживается на табуретку, наблюдая как великан наливает им чай. – Как провел каникулы? – перед Мином появляется огромная кружка чая, он прикрывает глаза и втягивает в себя аромат, который не похож ни на что. Он четко чувствует что-то цветочное, совсем сладкое, но также… кедровые орешки? – Ездил во Францию к Драко, он сейчас проходит обучение, будет заниматься целительством, а так большую часть времени провели с тётушкой Цисси. В Малфой-Мэноре весьма одиноко, – Юнги решает не упоминать, что там еще и страшно. Пусть прошло уже семь лет, однако стены все еще хранят в себе жуткие воспоминания и крики тех, кому не повезло оказаться в особняке. Мин искренне ненавидит это место, однако понимает, что его тёте гораздо тяжелее, потому что это её дом, в котором осталась только она и пара домовых эльфов. Юнги понимает, почему кузен предпочитает там не появляться или делает это совсем редко, понимает, почему тот предпочел купить себе дом, который в несколько раз меньше, но стены его не пропитаны ужасом, болью и отчаянием. Мин не осуждает, потому что хотел бы сделать тоже самое, потому что воспоминания, которые впитали это темные мраморные стены, невыносимы. – Рад слышать, что у Мал… у них все хорошо, – Хагрид улыбается, подталкивая поднос с кексами ближе. Слизеринец лишь улыбается, но понимает, что все не «хорошо». Война закончилась семь лет назад, однако, кажется, ничего не поменялось. Юнги и его мама все также не могут спокойно выходить на улицу, чтобы не встретить хотя бы одного человека, который не назовет их «мерзкими Пожирателями» или «отродьем Волдеморта», они не могут посещать Министерство, пока их тщательно не досмотрят, подросток даже не думает о том, через что проходит его тётушка и кузен. Никто из них не выбирал прислуживать Тёмному Лорду, никто их них не хотел мучить людей, видеть смерти и убивать. Они просто хотели выжить. Ни Юнги, ни его мама не могли сбежать, потому что предательство каралось легко и просто – мучениями такими, что смерть будет казаться единственным и самым лучшим выходом. Будучи ребёнком, Август слишком быстро вырос и осознал, что мир вокруг него необычно жесток, а самые родные люди бывают хуже палачей. Юнги все ещё помнит, как прекрасно ощущается Круциатус на собственном теле, помнит, безразличные глаза Рабастана, его недовольство, когда у одиннадцатилетнего ребенка не выходило создавать барьер окклюменции, помнит, как болезненно ощущалось присутствие Беллатрисы у него в голове, помнит виноватые глаза матери, которая не могла ничего сделать, помнит бледную ладонь кузена, сжимающую его собственную, когда никто не видит. Юнги помнит, что не было и дня, когда бы эта война не наносила ему увечья и новые шрамы, пусть они и не были видны обычному глаза. – Я слышал, что ты был в Норвегии, – слизеринец решает не погружаться глубже в свои воспоминания, потому что выплывать наружу всегда больно и неприятно. – Признавайся, ездил к драконам, да? – Ничего-то от тебя не скрыть, – Хагрид смеется, поглаживая бороду. – Да, проф… директор Макгонагалл отправила меня для… как это правильно? – Получения нового опыта и знаний? Обмен знаниями со скандинавской Школой Магии? – Юнги откусывает немного от кекса. – Вот, оно, какой умный, – Хагрид немного хмурится. – Норвежский горбатый дракон такой милый. Эх, был у меня давно мой крошка Норберт, жаль пришлось отдать его, негде ему было здесь жить. Он вылупился таким малюткой, ты бы его видел, Юнги. Знаешь, он был с мою ладошку, такой крошечный малыш, сразу признал меня своей мамочкой… Я скучаю по нему, хотя и знаю, что ему хорошо в Румынии, Билл Уизли иногда шлет мне фотографии с ним. – Никогда не видел настоящих драконов, уверен, что зрелище захватывающее. Они продолжают беседовать, Хагрид рассказывает о своем путешествии, жалуется на бюрократию и бумажную волокиту, которую ему пришлось пережить, чтобы получить соглашение, на слишком крошечные камины, в которые он едва помещается. Юнги внимательно слушает, иногда хихикает или задает вопросы. Однако их беседа прерывается внезапным стуком в дверь. – Кого-то ждешь? Дверь распахивается и внутрь хижины входит Чонгук? Слизеринец даже не сразу верит своим глазам. – Привет, Хагрид и Юнги… – Мин четко слышит неловкость к голосе гриффиндорца и полностью с ним соглашается. Кажется, не только он подружился с их лесничим и преподавателем по УзМС. – Привет. Воцаряется неловкая тишина, которую не в силах перебить даже болтовня Хагрида. Юнги неловко сжимает край толстовки и, понимая, что ему становится некомфортное с каждой секундой, решает уйти. – Мне пора, ещё в библиотеку зайти надо, – Юнги поднимается с кресла. – Спасибо за чай и кексы, было очень вкусно. Я зайду к тебе как-нибудь еще. – Юнги… – мужчина неловко обнимает подростка, который явно немного расстроен и чем-то озабочен. – Пока, Чонгук, – Мин не задерживается, покидает хижину так быстро, как может. Домик Хагрида был для него безопасным местом, где он мог укрыться от всего мира и просто забыть о своей принадлежности к аристократическому роду, мог часами капаться в грядках и не думать ни о чем, кроме как выдернуть сорняк или вовсе пойти в лес и кормить инферналов. Юнги чувствовал себя странно, ему казалось, словно его тайное укрытие нашли, что место, где было безопасно больше таковым не является. Он чувствовал себя прямо сейчас очень уязвимо. Пусть Чонгук и не казался ему плохим (или ему хотелось в это верить), слизеринец понимал, что для большинства он не большее, чем отпрыск Рабастана Лестрейджа, мальчик, который носит Тёмную метку. – Эй, Мин Юнги. Слизеринец на мгновение замирает, чувствует, как от чужого голоса по телу пробегает табун мурашек. Опасно. Опасно. Опасно. Он не останавливается, продолжает путь к замку, потому что там проще спрятаться. Ему осталась парочка шагов, чтобы наконец-то дойти до арки, только его резко дергают за плечо. – Что? Уже не такой смелый? – Брайан мерзко ухмыляется, а Юнги страшно. Он правда не понимает, чем заслужил это. – Отвали от меня, – он пытается вырваться из чужой хватки, однако пальцы лишь сильнее сдавливают его плечо, ему кажется, что там синяки останутся. – Ну уж нет, за язык своего дружка тебе надо ответить, – его толкают на землю, но ему удается удержать равновесие. – Ты всегда был трусом. Нападаешь, когда я один, когда я не могу дать тебе опор, – его припечатывают к стоящему камню. – Ты, мерзкое отродье, не имеешь права даже говорить со мной, – Смит сильнее сжимает его толстовку. – Ты просто кусок дерьма, который не имеет права на существование. Ты и все твоя семейка были его самыми близкими соратниками, убили множество людей. Ты должен гнить в Азкабане, а не разгуливать по школе, хвастаясь своей Меткой. Ты просто ж… – Отвали от него, Смит, – голос Чонгука разносится совсем внезапно. Юнги смотрит на гриффиндорца, держащего палочку, направленную прямо на Брайана. – Я не побрезгую и атакую тебя. Повторяю еще раз, отпусти его. – Ой, наш благородный Чон Чонгук решил вступиться за Пожирателя Смерти, возомнил себя Гарри Поттером, который на суде защитил Малфоя? – его лицо искажается в отвращении. – Даже если и так, то что? Отвали от него, хватит валять дурака. Если тебя так гложет, что Юнги уделал тебя на дуэли, так иди и тренируйся, а не задевай его, – Чон хмурится, подходя все ближе. – Слышал, он помогает тебе с зельями, – на губах Смита появляется мерзкая улыбка. – А по правде? Чем вы занимаетесь? Я слышал, что Юнги берет весьма глубоко. – Блять, – Чонгук действует быстрее, чем думает. Его кулак проезжается прямо по чужому носу. – Закрой свой грязный рот. Гриффиндорец не понимает, почему так разозлился, не понимает, откуда в нем появилась эта внезапная ярость. Но ему захотелось стереть эту ухмылку. Слова о Юнги звучали неправильно. Они совсем ему не подходят. Пусть Чонгук совсем и не знает слизеринца, но чувствует, что Мин не такой. Юнги может показаться высокомерным и язвительным, однако в нем есть доброта и честность, даже благородство, которые, казалось бы, «змеиному» факультету не присуще. За все время, что они были в классе зельев, Мин ни разу не повысил голос, он терпеливо все объяснял, пусть и в своей манере. – Ты у меня ответишь за это, Чон. – Обязательно, Смит, а теперь вали, – он поворачивается к Юнги, который так и остался припечатанным к камню. Чон тянет свою руку к чужому плечу. – Юнги, ты… – Не трогай меня, не прикасайся, – Мин срывается на бег. Ему страшно, безумно страшно. Ему необходимо попасть в общежитие, в его спальню, в место, где точно безопасно, где не будет колючих слов и презрительных взглядов, место, где ему не надо будет носить маску и наконец-то можно будет отпустить себя. Переступив порог спальни, он позволяет себе заплакать. Юнги падает на кровать и прижимает одну их декоративных подушек. Ему больно. Он искренне не понимает, чем заслужил это все. Ему было одиннадцать, когда отец привел его к самому страшному волшебнику двадцатого века. Ему было всего лишь одиннадцать, когда холодные серые пальцы коснулись его нежной детской кожи. Ему было всего одиннадцать, когда он услышал Мортмордре, а его предплечье поразила боль нестерпимой силы. Он помнит, как по его бледным щекам телки горячие слезы, как на его коже вырисовывался череп, вокруг которого обвивалась змея. Он помнит, как упал на колени, потому что ему казалось, что с него живьем снимают кожу. Рука болезненно жгла, ему казалось, что он умирает, что не сможет вынести всей этой боли. Юнги помнит, как проснулся в спальне своего кузена, глаза которого были наполненный чувством вины. Темная метка оказалась слишком тяжелым испытанием для одиннадцатилетнего ребенка, он тогда четверо суток лихорадил и бредил, цеплялся бледными пальцами за платье матери или пиджак кузена, умолял, чтобы они убили его, потому что тело сопротивлялось, не желало принимать темную магию. Он помнит, как его поили чем-то горьким, а еще помнит, что отец за все это время к нему ни разу не подошел. Юнги никогда не хотел быть Пожирателем, он даже не понимал, что это такое. Ребенок лишь знал, что такие метки есть у всех членов его семьи, он не знал, какое бремя ему придется нести на себе. Бледные пальцы касаются ненавистного клейма, начинают его расчесывать, надеясь убрать его со своей кожи. Только она все никак не убирается, кажется, с ней даже ничего не происходит. Он не прекращает, трет, трет, трет, пока ему не становится больно, пока не появляется кровяная роса, только ему мало. Этого недостаточно. Он знает, что так делать нельзя, что это абсолютно неправильно, однако по-другому у него не получается. Юнги усаживается на кровать и достает палочку из кармана. Он направляет кончик на чернила. –  Диффиндо, – на коже появляется крошечный парез. Юнги повторяет несколько раз, пока ему наконец-то не становится легче. Он смотрит на свое предплечье, изуродованное мелкими «царапинами», на капли крови, которые разбавляются его собственными слезами. Какой же он жалкий. Однако его немного легчает. Боль физическая приглушает его мысли, позволяет сфокусироваться на руке и не думать о постороннем. Как же он устал.

***

Чимин не волнуется, просто его немного потряхивает, он уже раз пятнадцать проверил, как сидит его бомбер и как уложены волосы. Он не волнуется, просто его ладони ужасно потеют, а привычная уверенность куда-то исчезла. Пак абсолютно не волнуется, но несколько раз порывался отправить своему птенчику сову с письмом, где будет написано, что он болен и вообще умер. Чимин волнуется просто катастрофически. Одно дело доставать Кима и мешать тому учиться, делать комплименты и просто ошиваться рядышком. Но идти с ним рядом и разговаривать ощущается для слизеринца повторной сдачей СОВ, которая состоит исключительно из Прорицаний, в которых он ничерта не смыслит. Сдать ему удалось лишь чудом (и какая радость, что для Ж.А.Б.А они ему не понадобятся). – Привет, – Намджун появляется слишком неожиданно, заставляя Чимина дернутся. – При… Привет, – о нет. Слизеринец просто теряет дар речи. Волосы Кима аккуратно уложены, открывая вид на высокий лоб, на нем белая футболка и джинсовый комплект. Это выглядит просто и непривычно, но Пак уверен, что не видел никакого красивее. Он глубоко и по уши. – Почему ты так смотришь? Что-то не так? Я плохо выгляжу? – лицо когтевранца выглядит озадаченно, а Чимин готов ударить себя по лицу. – Нет, ты выглядишь чертовски хорошо, у меня просто закончились слова. Знаешь, я все ещё перевариваю мысль о том, что иду на свидание со своим очаровательным птенчиком, – Пак выдыхает, потому что пора ему брать себя в руки. Он протягивает ладонь. – Пойдем? – Пошли, – Чимин видит, что кончики чужих ушей краснеют и не может сдержать довольной улыбки, которая появляется на его пухлых губах. Пора все-таки вспомнить, кто здесь хищник и его до безумия милая жертва. До Хогсмида они идут в тишине, которая является скорее комфортной, чем неловкой, позволяет им двоим переварить происходящее и подготовится к тому, что будет. Чимин все ещё никак не может перестать волноваться, потому что ему невероятно хочется, чтобы все прошло пусть не идеально, но хотя бы хорошо. Ему бы не хотелось, чтобы их первое свидание стало последним. Он знает о Намджуне многое: начиная с того, как он любит пить свой чай, сколько ложек сахара кладет и что терпеть не может чай с молоком, заканчивая тем, как он хмурится, когда думает о чем-либо или как от волнения вечно играется с сережкой у себя в ухе. – Я не самый изобретательный, поэтому решил, что, как и все парочки, мы обязаны провести наше первое свидание в «Трех метлах», – Чимин улыбается, поглаживая чужую ладонь большим пальцем. – Если я не выпью сливочного пива, то сойду с ума от волнения. – Неужели великий змей Пак Чимин способен на волнение? – с губ Кима слетает легкий смешок, а на щеках появляются очаровательные ямочки. – Только если дело касается моего птенчика, ведь только его присутствие превращает меня в неловкого дурочка, – он толкает деревянную дверь паба, заводя когтевраца внутрь. Чимин улыбается мадам Розмерте, пробегается глазами по заведению, замечая, что столик в самом углу удачно свободен. Кажется, ему стоит принести букет полевых цветов этой великолепной и понимающей женщине. Чимин берет на себя инициативу и делает заказ исходя из тех предпочтений Кима, о которых он знает и, сложив руки перед собой, наблюдает за Намджуном. – Я тебе уже говорил, но ты очень красивый, – слизеринец вновь улыбается, видя румянец на чужих щеках и смущенную улыбку. – Мы ещё даже не выпили пиво, а ты уже откровенничаешь, – Ким отводит взгляд в сторону, а длинными пальцами правой руки касается мочки уха, начиная теребить колечко. – Знаешь, ты тоже ничего. – «Тоже ничего», – кривляет его Пак, закатывая глаза, однако не в силах сдержать очередной улыбки, которая лезет ему на лицо. – Но, так уж и быть, я прощу тебе это пренебрежение, ведь моему птенчику можно все. – Почему птенчик то? Я не такой уж и маленький, чтобы смахивать на птицу. – Не знаю. Символом вашего факультета является орёл. Я тебя так называл, лишь чтобы дразнить, а потом понял, что тебе это прозвище идет, – Пак благодарит мадам Розмерту за заказ и придвигает бокал сливочного пива ближе к Киму. – Временами, ты напоминаешь мне воробушка или синичку. Такой же милый, чуть пугливый и вечно упархиваешь от меня. – Какое поразительное сравнение, – Чимин видит, как закатываются чужие глаза и не может сдержать смешок. Милый. – Предлагаю выпить за наше свидание, – он берет в руки бокал и, чёкнувшись с чужим, делает небольшой глоток. Сладкое пиво, с приятной горчинкой разливается внутри него, заставляя прикрыть глаза от удовольствия. – Надеюсь, после этого я стану чуточку смелей. – На самом деле мне раньше казалось, что ты цепляешься ко мне лишь из-за моей… принадлежности. Я ведь прекрасно знаю, что ты чистокровный волшебник, тем более ты близок с Мин Юнги, который…, – несмело начинает Намджун, но быстро закрывает рот. – Да, я правда сначала верил слухам, которые ходили о вас двоих. Но чем больше мы с тобой пересекались, чем больше я обращал внимание на тебя, на твое отношение к Юнги и остальным, тем сильнее осознавал свою ошибку и неправильность суждений. Я слышал всякое в свой адрес за времена учебы, но ни разу не услышал от тебя ничего в сторону моей… волшебной природы? – Я рад, что ты сам справился со слухами обо мне, – Чимин чуть хмурится, думая о том, что несмотря на то, что война закончилась и вроде как культ чистой крови должен сойти на «нет», ничего не меняется. Даже сейчас нельзя выделяться. – Мне все равно на то, что ты маглорожденный, если честно. Я не считаю, что чистота крови влияет на магические способности или что-то в таком духе. Хотя, думаю, это добавляет определенные трудности. Вам сложнее не только из-за того, что вы не знакомы с волшебством, но еще и по причине того, что вам вечно приходится что-то доказывать. – Как… тонко, – Чимин видит, как его птенчик хмурится. – Временами ты меня поражаешь. Знаешь, ты слишком неоднозначный. Это увлекает. – Я просто искренний, пусть моему факультету это и не свойственно, – Пак пожимает плечами, делая еще один глоток пива. – Я не привык носить маски и скрывать свою личность. Мне просто незачем прятаться или защищаться, потому что я привык нападать и побеждать, если вдруг мне грозит опасность. Но это не отменяет других черт, которые так ценились Великими Салазаром Слизерином. – Я слышал, что ты планируешь становится аврором. Это удивительно, опять-таки, прости меня, что думаю стереотипно, – на лице Намджуна можно увидеть тень вины, только Чимин не видит в этом и капельки смысла. Он прекрасно понимает, откуда растут корни, осознает, почему к ним всегда такое предвзятое отношение и знает, почему ему так хочется доказать обратное. – Я им стану. Пора принести нашему факультету благую славу, в конце концов один из героев войны – Северус Снейп, был не просто выпускником Слизерина, но и прекрасным преподавателем, однако на счет директорства тактично промолчу, – он смеется. – Пусть мы и «змеи», но никогда не нападает первыми. Нас надо разозлить. Человека определяют не заложенные в нем качества, а только его выбор. Я выбираю не повторять ошибок моих предшественников, да и не хочу. – Я понимаю, почему многие от тебя без ума. – Мне главное, чтобы только ты был в их числе, остальные не волнуют, – Чимин и правда не в силах оторваться от чужого лица, рассматривает его без стеснения и упивается тем, какой же он счастливчик. – Расскажи о себе, Намджун. Я знаю о тебе так много, но уверен, если капнуть глубже, окажется, что ты мне совсем незнаком. Их разговор течет плавно, они перескакивают с темы на тему, даже умудряются пару раз поспорить, однако желания прекращать нет. Чимин слушает увлеченно, впитывает каждый кусочек информации, запоминает все, что ему удается и понимает, что тонет еще больше. Пьяненький Намджун не просто очаровательный, но ещё до безумия открытый и искренний. Он рассказывает о своем детстве и о том, в каком шоке был, когда получил письмо. Как он в первый раз прошелся по Косому переулку и купил палочку у Оливандера. Чимин задает вопросы, когда слышит не понятные ему слова, расспрашивает о магловской жизни и думает, что она всё еще не менее увлекательная, чем их. Пак думает, что вечность бы слушал чужой голос, наблюдал за ямочками, которые появляются на лице когтевранца, заставлял бы смущаться, лишь бы Ким вновь прикрыл лицо ладонями. Он влюблен до безобразия сильно, и ему очень бы хотелось, чтобы это все было взаимно. Когда они покидают «Три метлы», солнце уже опускается за горизонт, окрашивая небо в ярко-розовый цвет. Чимин увлеченно спорит с Намджуном о том, что люди не могли летать на луну и просит доказательств, Ким обещает, что после каникул привезет ему целую кучу всего, заставит принять поражение. Чимин уверен, что слаще этого проигрыша ничего не будет. – Я прекрасно провел вечер, – Намджун прикрывает глаза, улыбаясь чему-то свое. – Ты невероятный, Чимин. – Но..? – Никаких «но» нет, не ищи подтекст там, где его нет. – Значит ли это, что я могу пригласить тебя еще на одно свидание? – Даже на два и на три, хоть сто одно. – Я обещал, что поцелую тебя на третьем свидании, но могу я сделать это сейчас? – Чимин видит чужой кивок и подходит ближе. Намджун был чуть выше, однако Пака их разница никак не смущала, скорее наоборот. Он касается ладонью чужой щеки, проводит большим пальцем по верхней губе. – Превосходный. Слизеринец чуть привстает на носочки и касается чужих губ, таких мягких и сладких. Он не напирает, скорее пробует, думая о том, что вряд ли сможет теперь отказаться от этого. Целовать Намджуна приятно и до бабочек в животе трепетно. Свободную ладонь он кладет на чужую талию, заставляя когтевранца придвинутся к нему еще ближе. Паку кажется, что он с большим удовольствием остался бы здесь, в моменте, где целует это невероятные пухлые губы со вкусом карамели, видит, как трепещут чужие ресницы, а длинные пальцы нервно сжимают его плечи. – Вау, – первое, что он слышит, стоит ему отстраниться. – Думаю, тебе стоит делать так почаще. – Не давай зеленый свет на то, чего не сможешь вынести. Ты же в курсе, что я похожу ко всему с огромной страстью? – На это и расчет. – И у кого ты научился быть таким, птенчик? – У одного притягательного змея. Есть такая пословица: «С кем поведешься, от того и наберешься». – Ладно, возьму за это ответственность, – Чимин улыбается. – Иди ко мне.

***

В общежитие он возвращается невероятно счастливым и окрылённым. Его свидание с Намджуном прошло не просто хорошо, это было превосходно. Ему ужасно сильно хочется рассказать всё Юнги и поорать в подушку, потому что он до безобразия влюблён. Однако комната встречает его кромешной темнотой. Его друг лежит на кровати в обычной одежде, что для него совсем непривычно. Чимин слышит чужое сопение и, подойдя чуть ближе, замечает на прикроватной тумбочке два до боли знакомых флакона, название которых ему даже не нужно читать. Успокаивающий бальзам и экстракт бадьяна. Он укрывает Мина пледом и, сев на кровать, зарывается пальцами в волосы. Это случилось опять. Юнги навредил себе, а Чимин не был рядом и не смог помочь. Это делало ему больно, однако он даже боялся думать о том, какую же боль несет в себе Юнги, как он с ней уживается и существует. Это поражало и восхищало, но одновременно пугало и разрушало. Чимин хотел помочь другу, хотел бы разделить с ним эту боль, чтобы хотя бы немного облегчить чужую ношу, но прекрасно понимал, что здесь он бессилен, ведь только Юнги в силах победить себя же.

***

Открыв глаза, Юнги чувствует себя нормально. Ночь прошла спокойно, его не беспокоили кошмары, а царапины на предплечье затянулись рубцами, которые через несколько дней пропадут, словно ничего не случилось. Подросток потирает глаза и поворачивает голову, замечая, что его друг все ещё спит. Мин рад, что вечером им не удалось пересечься, ведь не знает, как бы отреагировал. Когда он оказывался в уязвимом положении, то имел свойство говорить множество обидных слов, которые были способом защититься. Слизеринец знал, что Чимин не обижается, однако убежать от вины практически невозможно. Юнги не хотел грубить, не хотел переходить на личности, но чувствовать себя жалким и видеть это в глазах единственного друга не хотелось больше. Он всегда долго извинялся за свои вспышки «защиты», на что Пак лишь закатывал глаза и говорил, что раз он приручил ежа, то должен с гордостью нести это бремя. – Сейчас дыру во мне прожжешь, – слышится хриплый ото сна голос Чимина, заставляющий Юнги вздрогнуть и резко отвести свой взгляд. Неловко. – У тебя просто смешной след от подушки, напоминает мандрогору, – закатывает глаза Мин, складывая руки на груди. – Даже так я выгляжу все равно невероятно красиво, – он усмехается и, чуть нахмурившись, смотрит на Мина. – Юнги, вчера… – Я не хочу об этом говорить. Просто не надо. Ты ведь знаешь, чем закончится диалог. Сейчас все в порядке, – парень поворачивает голову и, хитро прищурившись, смотрит на друга. – Лучше расскажи про свое свидание. – Юнги, – он слышит чужой вздох, однако радуется, что Чимин ему уступает. – Ладно, в этот раз я отстану от тебя лишь по причине моей большой любви к тебе, но я все равно все узнаю и ублюдку Брайану не поздоровится. А на счет свидания… Вау. Чимин даже усаживается перед тем, как начать своей невероятный рассказ. Он не скрывает ничего, показывает свой восторг и заставляет Юнги улыбаться. Возможно, Мин совсем немного завидует Намджуну, потому что Чимин невероятный друг, он даже представить не может, каким он будет со своим партнером. Однако он искренне рад тому, как ярко светится Пак, с каким теплом и трепетом говорит о своем птенчике, эта радость передается даже самому Юнги. Возможно, только возможно, ему бы тоже хотелось влюбиться в кого-то и быть любимым в ответ, ощутить этот трепет и позволить глупому счастью теплом разлиться по его телу, заполнить каждую клеточку тела. Ему бы хотелось знать, что рядом есть человек, который принимает его таким, какой он есть: сломанный, сотканный из противоречий, но полный надежды на лучшее будущее. – Блять! – Чимин буквально падает с кровати, запутавшись в одеяле. – Я опаздываю на тренировку, Вики меня убьет, уничтожит, сотрет в порошок и развеет мой прах над Черным озером. – По моим подсчетам у тебя… Ещё целых пятнадцать минут, – Юнги не может сдержать смех, наблюдая за ругающимся и цепляющимся за каждую вещь в этой комнате Чимином. Пак сейчас похож на взъерошенного воробья, а не змея-искусителя, к образу которого все привыкли. – Если я вдруг не вернусь, прошу, помни обо мне только хорошее. Вики меня точно четвертует, – он все еще активно пытается собраться и не опоздать. – Ты лучший ловец Слизерина, благодаря тебе мы не раз выигрывали, поэтому она просто будет агрессивно на тебя смотреть и, возможно, пару раз запустит в тебя, если повезет, квофл, а если не повезет, то бладжер… – Спасибо за поддержку, дорогой друг, – Пак закатывает глаза, закидывая спортивную сумку на плечо. Юнги даже кажется, что его тихие ругательства сменились молитвой. – Давай-давай, Чимин-и, я планирую насладится вашей победой на следующей неделе, тем более твой птенчик явно будет за тебя болеть, тебе нельзя проиграть Гриффиндору, – Юнги поднимается с кровати и, взмахнув палочкой, быстро застилает ту. – Знаешь, а ты прекрасно мотивируешь. Ладно, крошка-совушка, не скучай, скоро вернусь, – Чимин ему подмигивает и, ещё раз быстро осмотрев свое отражение в зеркале, быстро покидает комнату. Юнги остается один и понимает, что ему некомфортно. Чимин приглушал его тревогу и одиночество, ему не приходилось отвлекаться на свои мысли, а если так и получалось, то Пак всегда с легкостью возвращал его в реальность. Почему-то находится одному было страшно. Мин поежился и, желая сбежать от своих мыслей, решает позаниматься в библиотеке, ведь там никогда не было идеальной тишины.

***

Чимин верующим не был, однако прямо сейчас молился всем Богам, которые существуют, лишь бы Вики его пощадила. Виктория была охотницей и капитаном их команды. Она была хорошей, но стоило её ноге переступить поле для игры, в неё явно вселялся какой-то демон, превращая её в невыносимую перфекционистку и, Чимин очень извиняется, гарпию. Казалось, Вики была готова уничтожить любого, кто не выполнял её указания, и ей неважно было: старший это курс или младший, парень или девушка. Пак и правда надеялся, что его хорошая статистика и их старая дружба спасет его от праведного гнева. Он залетает в шатер и, скинув сумку, хватает свою «Молнию». – Пак, – Чимин чувствует, как по телу пробегают мурашки, а волосы на затылке начинают шевелится. Он не видит её испепеляющего взгляда, однако прекрасно чувствует, как на его спине появляется ожог. – Ха… Вики, – слизеринец поворачивается и улыбается, надеясь немного смягчить свою участь. – Как дела? – Тебе очень повезло, что гриффиндорцы ещё не закончили, в противном случае твой труп пришлось бы искать на дне Черного озера, – девушка хмыкает. – Вики, – Чимин подхватывает её под руку, выводя из шатра в сторону поля. – Ты не смогла бы так поступить со своим единственным ловцом. Нашла бы ты кого-то лучше меня? Думаешь, кто-то способен угнаться за этим очаровательным золотым крылатым шариком? – Тебя спасает лишь то, что ты действительно хорош, однако в следующий раз тебя не спасет даже это. Ещё одно опоздание, Пак Чимин, и я клянусь, что заставлю тебя гоняться за гребаным снитчем три часа. – Спасибо, о великая Виктория, за ваше снисхождение. Клянусь, больше не подведу, – Чимин хихикает и, держа метлу в руках, наблюдает за тем, как гриффиндорцы рассекают по площадке. Ему нравился квиддич не только за возможность показать себя и доказать свою силу, но и за возможность не думать. Когда ты летаешь по полю, где тебе надо фокусироваться не только на крошечном золотом мячике, который по скорости превосходит большинство спортивных мётел, так ещё и не стать жертвой бладжера, который так и норовит сбить кого-то из игроков. Квидич – азарт и адреналин, а победа – радость и гордость за себя, свою команду. Чимин обожает играть с Гриффиндором, потому что Чонгук единственный, с кем ему и правда интересно. Они играют на равных и каждый матч – битва, в которой победитель будет лишь один. Пак никогда по-настоящему не расстраивается из-за победы соперника, потому что проиграть равному себе не стыдно, это лишь ещё один повод для более усердных тренировок и улучшения сноровки. Однако в этом году он планирует лишь побеждать, желая принести их факультету дополнительные очки и увидеть их гобелены в главном зале, наконец-то забрать кубок школы. К сожалению, Слизерину всегда не хватало жалких два или три очка, чтобы обойти Гриффиндор. Это расстраивало, но было прекрасной мотивацией. – Эй, Пак, – Чимин даже не сразу замечает, что львы начинают покидать поле. Он смотрит на протянутую руку, на автомате её пожимает, лишь потом понимая, что это Чонгук. – Привет, Чон, – он ухмыляется. – Что-то случилось? – Я… Это не мое дело, но Юнги в порядке? Вчера… – он сжимает губы, явно волнуется. – Кое-что случилось. Юнги был… в подавленном состоянии. Как он? – Ты прав, это не твое дело, Чон. Если хочешь узнать что-то про Юнги, спроси у него напрямую. Однако сейчас он в порядке, – Чимин хлопает его по плечу. – Надеюсь, ты не причастен к его состоянию, потому что, в противном случае, я просто размажу тебя по полю для игры и даже мадам Помфри не может собрать тебя в одно целое. – Я не… Ты прав. Удачной тренировки. Чимин хмыкает и, удобнее перехватив метлу, идет на поле. Он уже чувствует, какой интересной будет игра в следующую субботу. *** Четверг наступает слишком быстро, Юнги чувствует, что он не готов к этому. Эти три дня в целом дались ему весьма тяжело. Чимин практически не появлялся в комнате: они виделись утром, когда вместе шли на завтрак и поздно вечером, когда уставший и практически обессиленный Пак валился на кровать, отрубаясь в течение секунд пятнадцати. Мин оставался наедине с собой слишком часто и это приносило дискомфорт, ведь даже учеба не помогала отвлекаться. Даже во время написания эссе по травологии или изучении очередного нового зелья, Юнги умудрялся погружаться в свои мысли, позволял тараканам вылезать наружу и вновь чувствовал, что ему больно. Мин не понимал, как ему бороться с собой, как ему сбежать из собственной головы. Казалось, что все его переживания просто обострились в один момент и накрыли его огромной волной, которая утянула его глубоко в пучину, из которой он просто не мог выплыть. Метка ныла и чесалась чаще обычного, а кошмары преследовали его каждую ночь. Они никогда не отличались друг от друга, сюжет был привычным, но до ужаса пугающим. Юнги вновь одиннадцать, он в Малфой-Мэноре, лежит на холодном черном камне, Рабастан смотрит на него холодно, кажется, в его глазах нет даже намёка на снисхождение или жалость, глаза абсолютно пустые, а его палочка из грецкого ореха направлена прямо на ребенка. Мин чувствует горячие слезы на своих щеках, слышит свои просьбы и мольбы не наказывать его, ползает на коленях перед отцом, который упивается его слабостью и беспомощностью, читает по губам Круцио, видит столп красного света и кричит, потому что больно невероятно. Ему кажется, что его кости плавятся, а кожа живьем с него слазит, голова разрывается. Он цепляется крошечными пальчиками за черный мрамор, выгибается, но легче не становится. А после он открывает глаза, видит напуганного Чимина, который сжимает его в своих объятьях и говорит, что все хорошо, что кошмар позади, он в Хогвартсе, а отец давно в Азкабане, откуда ему никак не выбраться. Юнги чувствует фантомную боль, которая заставляет его тело покрываться мурашками и трястись, цепляется за пижамную рубашку Пака и позволяет себе плакать. После этого он глаз не смыкает, смотрит в потолок и думает. Чтобы применить Круциатус, надо искренне желать причинить боль человеку, испытывать наслаждение от чужой агонии и страха. Прошло много времени, однако правда о том, что Рабастан никогда его не любил, уничтожает. Август, сколько себя помнит, всегда старался был хорошим и правильным ребёнком. Безукоризненно выполнял указания репетиторов и учителей, учился всему быстро, старался превосходить своих сверстников, ведь был наследником одного из самых древних магический чистокровных родов – Лестрейджев, которые были связаны родственными узами с не менее великими и знаменитыми Краучами, Блэками и Малфоями. И, по правде сказать, в детстве он верил в то, что ему навязывали, пока однажды не познакомился с девочкой-волшебницей, родители которой были маглами. Август сначала относился к ней пренебрежительно, однако со временем понял, что они ничем не отличаются. Она также владеет волшебной палочкой, собирается поехать учиться в Хогвартс. Юный Лестрейдж впервые стал сомневаться в словах взрослых, которые без устали твердили о том, что грязнокровки лишь оскверняют волшебный род и их вид подлежит истреблению. А потом об этом узнал Рабастан. Юнги никогда не был глупым и первого Круциатуса ему хватило, чтобы понять, что перечить взрослым нельзя. Однако наказания на этом не прекратились, казалось, что теперь он получал за любую мелочь, которую делал. Ему понадобилось несколько месяцев, чтобы перестать плакать, когда у него на глазах погибали невинные люди, чтобы перестать дрожать при виде огромной змеи и безучастно сидеть за столом с Пожирателями. Август помнит день, когда в особняк привели Рози и её родителей, помнит испуг в глазах родителей и слезы, которые стекали по смуглым щекам его бывшей подруги, помнит крики и мольбы, помнит свое имя, которые слетало с уст девочки. А еще помнит струю зеленого света, стеклянные глаза, которые смотрели прямо на него и тишину. Он не плакал, когда тела уносили, не плакал, когда слушал разговоры взрослых, даже оказавшись в своей спальне не плакал. Август просто не мог. Шок был настолько сильным, что он перестал разговаривать и реагировать на внешние раздражители, казалось, что сознание решило запечатать его, желая уберечь от реальности, в которой люди, которых он знал, умирают. А потом пришла Беллатрисса и показала, что больно может быть не только от Круциатуса. Если бы у него тогда спросили, какое заклинание или практику он добавил к запретным, Август бы не задумываясь сказал бы про Легилеменцию. Прибывание Беллатриссы в голове было невыносимо. Однако своими болезненными и весьма извращенными способами ей удалось привести его в себя. Обычно с рассветом его мысли на этом моменте и заканчивались. Юнги просто поднимался с кровати, начинал выполнять утреннюю рутину, готовясь к очередному дню. Выглядел он, откровенно говоря, паршиво, но ему приходилось двигаться дальше. Подросток был не в силах справиться с этим, поэтому ему приходилось просто смириться и идти вперед. Устало помассировав виски и, кинув взгляд на пустую кровать Чимина, ему вспоминается диалог, который произошел у него с Намджуном в среду, когда Юнги корпел над учебниками по зельеварению. В библиотеке, как и всегда, было тихо, не считая шума, создаваемого студентами и ворчащими портретами, которые каждые пятнадцать минут говорили о тишине в зале. Юнги листал очередной учебник, как рядом с ним оказалась стопка книг по трансфигурации, а глаза зацепились за элементы синего на школьной форме. – Привет, тут не занято? – голос когтевранца звучал тихо, а Юнги сразу узнал в нем птенчика своего друга. – Нет, – он быстро осмотрелся вокруг, понимая, что свободных мест много, а значит Ким подсел к нему не просто так. – Не ходи вокруг да около. Хочешь узнать что-то про Чимина? – Я… – Ким отводит взгляд, постукивает длинными пальцами по обложке учебника. – Да? То есть… Мы сходили на лучшее свидание в моей жизни и на следующий день он пропал. Знаешь, я чувствую себя каким-то обманутым и брошенным. Возможно, вы поспорили на то, что я пойду с ним на свидание? Он победил и теперь я ему не интересен? – О Мерлин, – Юнги тяжело выдыхает. Нет, он знал, что о них очень много стереотипов и слухов, но не думал, что мнение людей настолько… отвратительное. – Никогда в жизни не говори эти слова Чимину, ладно? Он может и сильный, все в таком духе, однако твои слова могут сделать ему очень и очень больно. Почему у тебя настолько плохое мнение о Чимине? – Я не… Просто знаешь, Пак Чимин, чистокровный волшебник-слизеринец проявил интерес ко мне, грязнокровке, а после испарился, будто ничего и не было… – Во-первых, не называй себя так, во-вторых, он таскается за тобой с первого курса, ты правда думаешь, что Чимин бы согласился на настолько затяжной спор? – он видит в чужих глазах полное непонимание и не может не усмехнутся. – Я пять лет слушаю о тебе, о твоих ямочках и привычках, не было и дня, чтобы я не слышал о том, что мой птенчик сделал это, то, он такой красивый и еще кучу всякого влюбленного бреда. Ты ему не просто нравишься, Намджун, он отчаянно влюблен в тебя. Слизеренцы обладают одной чертой, которую люди редко замечают. Щенячья преданность идеально описывает нас. – Тогда я правда не понимаю… – В субботу будет игра между Слизерином и Гриффиндором, Чимин каждый день на тренировках. Он приходит и просто валится на кровать, засыпает по щелчку пальцев. Мы с ним соседи, но я вижу его только утром, когда мы идем на завтрак или вечером, когда он уже спит. Мне немного неприятно, что ты такого мнения о моем друге, однако, предполагаю, у тебя есть на это причины, – Мин лишь пожимает плечами, возвращая свое внимание к тексту на латинском. – Чимин идиот, что не предупредил тебя, однако, прежде чем что-то придумывать, лучше спроси прямо. И приходи в субботу на игру, уверен, он будет невероятно счастлив тебя увидеть. – Спасибо, Юнги. Правда, спасибо. И… Прости, что думал о тебе, о вас… плохо. Мне правда стыдно. – Просто не позволяй Чимину угаснуть. Ты делаешь его невероятно счастливым, надеюсь, он тебя тоже. – Хорошо, я постараюсь. Юнги очень надеется на то, что Намджун действительно прислушался к его словам, правда перестал терзать себя глупыми и абсолютно неправдоподобными мыслями. Какой бы змеюкой Чимин временами не был, он все еще оставался искренним и честным, поэтому игра с чужими чувствами – последнее, чем бы стал заниматься Пак. Переведя взгляд на часы, Юнги лишь тяжело вздохнул, понимая, что ему пора выходить. Нет, ему не было страшно, просто неловко. Мин все еще не знал, что ему отвечать, если вдруг Чонгук начнет задавать какие-то не самые удобные вопросы, а может и вовсе начнет относится к нему по-другому. Предстоящая неизвестность его пугала. Слизеринец взмахнул палочкой и все его конспекты оказались прямо у него в руках. Пригладив мантию, он направился к выходу из комнаты. В коридорах, на его удивление, было весьма безлюдно. Кажется, большинство учеников были либо в библиотеке, либо у себя в общежитиях, изредка можно было встретить первокурсников, которые все еще не могли справится с лестницами, вечно меняющими свое направление. Толкнув черную деревянную дверь, Юнги оказался в классе, где его уже ожидал Чонгук. Ну как сказать ожидал. Гриффиндорец лежал на сложенных на столе руках и, кажется, дремал. Мин тихо подошел и уселся рядом. Впервые слизеринец позволил себе рассмотреть своего подопечного. Глупо будет врать себе, но Чонгук был красивым и даже залегшие под глазами синяки не портили его. – Чонгук, – тихо произносит чужое имя, касаясь бледными пальцами чужого плеча. – М? – Чон хмурится, а после резко поднимает голову. – Черт, мне жаль, прости, я не должен был… – Успокойся. Чимин абсолютно такой же. Ваши тренировки перед игрой всегда такие адские, – Мин вздыхает, глядя на чужое сонное лицо и след от мантии, который остался на щеке. Он хихикает. – Я в целом удивлен, что ты пришел сегодня. Поэтому, так уж и быть, сделаю тебе поблажку. Успокаивающий бальзам приготовишь на следующем занятии, как и элексир, про который я тебе сегодня расскажу. А говорить мы будем о животворящем элексире, если тебе все ещё интересно меня слушать. – Я слушаю! – Юнги видит, как гриффиндорец берет в руки перо, готовясь записывать его «тираду». – На самом деле в его приготовлении нет ничего сложного или особенного, все делается практически так, как написано в учебнике, единственное что лучше добавить двадцать капель настоя полыни и варить зелье девять минут, вместо десяти, а потом дать постоять, так будет и эффект лучше и продолжительность длиннее. Само зелье, по своей сути не является животворящим, – он делает кавычки. – Оно просто дает тебе немного сил, помогает перед экзаменами, особенно, если у тебя в планах поднять весь курс по зельеварению за ночь. Затея не самая разумная, но знаю таких отчаянных. Юнги усмехается и, взмахнув палочкой, заставляет все нужные ингредиенты оказаться на столе. Он отходит и кивает Чонгуку. – Рецепт у тебя есть, как и инструкция, поэтому… дерзай. Если справишься и не напортачишь, так уж и быть, на сегодня мы с тобой закончим, и ты сможешь пойти отдыхать, – Юнги видит, как чужие глаза сильнее распахиваются. Действительно оленёнок Бемби. – Ты прекрасно мотивируешь, ты знал? – Ага, ты не первый, кто говорит мне это, – он усмехается. Юнги наблюдает за сосредоточенным гриффиндорцем, который, казалось, готовит не обычное школьное зелье, а отвар, который решит все проблемы магического мира и наладит равновесие между силами добра и зла. Слизеринец наблюдал, даже не комментировал, решая не мешать. Это было второе занятие, Чонгук все еще был слишком странным и страшным для него, Мин все еще ожидал от него нападения, не доверял, однако гриффиндорец не давал даже малейшего повода. Юнги ожидал, что слухи о их встрече в субботу поползут по школе, но ничего не поменялось, даже Брайан молчал, не трогал его совершенно. Мин смотрит за тем, как зелье меняет свой цвет на нужный и улыбается. – Ты молодец, – хвалил Чона слизеринец, принюхиваясь в запаху. – Вышло хорошо, ты правда постарался. – У меня была хорошая мотивация и замечательный учитель, – на губах гриффиндорца появляется яркая улыбка. – На самом деле, все и правда не так сложно, особенно, если знать нюансы. – Зельеварение само по себе не сложное, просто надо хотеть в нем разобраться. Здесь все логично, хотя и много нюансов, – он пожимает плечами. – Тогда на сегодня закончим. Я тебе оставлю парочку своих пергаментов, по которым я готовился к СОВ, чтобы на следующем занятии, мы не тратили время на теорию. Я сразу расскажу нюансы и приступим к практике. – Хорошо, спасибо, – Чонгук кивает, собирая в сумку свои принадлежности. – Черт, чуть не забыл ведь. Хагрид тебе передал, сказал, что подарок из Норвегии для лучшего зельевара. – Что это? – Юнги чуть щурится, неуверенно принимает два мешочка и, потянув за ниточку, раскрывает первый. Его глаза тут же округляются. – О Мерлин. Это же скорлупа дракона… Хагрид просто невероятен! У меня как раз закончился мой давний запас. – Я слышал, что она довольно редкая. – О нет, Чонгук, она невероятно редкая, иметь у себя её небольшой запас большая редкость и невероятная гордость для каждого зельевара. Надо поблагодарить Хагрида, – он залазит в другой мешочек. – Когти дракона. Джекпот просто. – Слышал, что порошок из когтя дракона обладает хорошим стимулирующим действием и превращает тебя чуть ли не в гения. – Ты прав, однако очень просто с ним перебрать, что может привести к сомнительным последствиям, – Юнги прячет подарки себе в сумку и не может сдержать улыбки. – Спасибо, Чонгук, что передал мне их. Он не контролирует свой порыв и обнимает гриффиндорца. – Это ведь твои вещи, я не мог их оставить себе… – Мин тут же отскакивает. – Прости, я… просто очень рад. И спасибо, что никому не рассказал про мою дружбу с Хагридом и в целом про субботу… – Юнги сжимает лямку своей сумку, смотрит на чужой значок на груди. – Спасибо, что вступился за меня. И прости, что нагрубил. – Мелочи. Любой бы так поступил, тем более ты почти не грубил, – Мин видит чужую, он не уверен, но смущенную улыбку. – Кстати, может сходим в субботу после игры к Хагриду? Или может в воскресенье? Как раз покормим фестралов, мне Хагрид рассказал, что совсем скоро должен появится малыш. – Не любой, Чонгук, – с губ слетает усмешка, потому что за него заступалась лишь его мама, кузен и Чимин, больше не было людей, которые были бы готовы защищать его. – В субботу вряд ли, мы явно будем праздновать нашу триумфальную победу над вами, – он смеется, замечая на чужом лице уверенную ухмылку. – На счет воскресенья я подумаю. Пришлю свой патронус. – Тогда до субботы, Юнги. – До субботы, Чон Чонгук.

***

Как ни странно, но у Августа с самого утра просто замечательное настроение. Впервые за всю неделю ему не снились кошмары и ему удалось проспать до десяти утра, так ещё его ожидал и хороший день. Юнги любил квиддич, пусть и не умел пользоваться метлой также ловко и хорошо, как делал это Чимин. Ему нравилось наблюдать за тем, как охотники ловко отбирают квоффл друг у друга, стремясь забросить его в кольца к сопернику, как вратари двигаются, отбивают мяч, а загонщики с битами пытаются защитить игроков от сумасшедших бладжеров, которые стремятся сбить с метлы абсолютно каждого, но больше всего ему нравится наблюдать за ловцами, которым приходится во всей этой вакханалии ловить не просто быстрый, а чертовски крошечный снитч, не желающий попадаться ни в чьи руки. Ему нравится, как все на арене замирают, стоит ловцам обеих команд устремиться за этим шариком-малюткой. У него и самого все внутри от волнения сжимается, ладошки потеют и как же приятно потом вскакивать с трибуны, громко кричать, когда Чимин ловит снитч. Ему нравится то, как все объединяются в моменте, начинают обниматься и скандировать название их факультета и имена членов команды, как все огромной толпой спускаются вниз, готовясь чтить победителей, какой приятный гул стоит в гостиной Слизерина, а похвала в сторону Чимина не прекращается. Он действительно любит квиддич. Юнги подходит к полю, замечая толпу студентов, которым уже не терпится занять свои места, чтобы лицезреть игру. На матчи между Слизерином и Гриффиндором, всегда приходила большая куча людей. И дело не только в том, что именно игра между этими кардинально противоположными факультетами была самой интересной и напряженной, а потому что многие были просто без ума от ловцов – Пак Чимина и Чон Джея Чонгука. К Юнги множество раз подходили девочки не только с их факультета, чтобы узнать о том, есть ли пара у Чимина, ответ их всегда расстраивал. Мин усмехается, заметив знакомую светлую макушку и закатывает глаза. Сразу видно, что человек ни разу не ходил на чужую игру. – Привет, – он специально подходит тихо, заставляет Намджуна подскочить. – Мерлин! – Ким хватается за сердце, заставляя Юнги расхохотаться. – Зачем было меня пугать? – Я лишь поздоровался, – слизеринец хлопает его по плечу и протягивает шарф. – Надеюсь, ты планируешь болеть сегодня за нас. Это, кстати, шарф Чимина. – Я, конечно, да, что за вопросы, – Намджун фыркает. – Думаю, Чимин-и с ума сойдет, когда увидит тебя в своем шарфе, – Юнги хихикает и, подхватив Кима под руку, ведет в сторону трибуны. – Ты чего так смотришь на меня? – Ты… знаешь, ты просто не такой, как обычно. Будто нет этой твоей ауры холодного слизеринского принца, будто ты простой студент, без тяжелой жизненной истории, – Намджун едва поспевает за Мином, пару раз спотыкаясь на лестнице. – У меня просто удивительно хорошее настроение, но не переживай, в понедельник все вернется на свои места, я вновь стану угрюмым и апатичным, буду пугать всех своей семейной принадлежностью и слушать всякое дерьме о себе, – Юнги хихикает, заводя когтевранца на трибуну. – Не надо, тебе идет улыбаться, – Ким чуть хмурится, явно задумываясь о чем-то, но Юнги, к своему большому счастью, читать мысли не умеет, да и думать ему сейчас не хочется. – Комплименты будешь делать Чимину после победы, не забудь к нему подойти, ему будет приятно, – слизеринец протягивает Намджуну зеленый флажок и заставляет повязать шарф. – Зеленый тебе к лицу. Он видит смущение на чужом лице и не может не посмеяться. Ему нравилось быть самим собой, нравилось не замечать чужих взглядов и не слышать чужих перешептываний за спиной, не видеть страх или призрение в чужих глазах. Юнги нравилось быть искренним, однако еще в детстве он уловил одну очень простую истину. К сожалению, мир не любит искренность и всегда груб с ней. В мире было лишь один человек, не считая родных, с кем слизеринец был откровенен – Чимин. Именно по этой причине он радовался за друга и всегда был к нему внимателен, поддерживал его и помогал, как только мог. Однако в данный момент Мину нравилось подкалывать еще и Намджуна, замечать румянец на чужих щеках, нравилось гаденько хихикать, когда Ким незаметно для всех остальных, но так очевидно для Юнги внюхивался в шарфик Чимина. Действительно два влюбленных дурочка. Он уже предвкушает восторг Пака от увиденного, ведь пусть Август не создает впечатление вовлеченного друга для других, Чимина знает как облупленного. Трибуны на мгновение затихли, а после, стоило двум командам взмыть на метлах вверх, раздались чужие восторженные крики. Болельщики махали флажками и шарфиками, пока команды облетали поле по кругу, занимая свои позиции. Юнги заметил, как встрепенулся Намджун, а на лице Чимина, который пролетел мимо их трибуны, появилась яркая улыбка. – Всем привет, – раздался голос всем известного незаменимого комментатора школьных квиддичных матчей – пуффендуйца Чон Хосока. – Рад приветствовать вас на первой игре в этом учебном году. Хочу вам представить, не побоюсь этого слово, две лучших команды Хогвартса – наши неповторимые львы, рык которых слышен далеко – Гриффидор! – публика взорвалась громкими овациями, приветствуя первого фаворита. – И их непревзойдённый соперник, который не уступает им не в чем, возможно, в вопросах хитрости и тактики даже немного превосходит, наши шипящие и весьма опасные змейки, если их раззадорить – Слизерин! – овации были не менее громкими. – Также поприветствуем нашу незаменимую и прекрасную, честную и внимательную, всем нам известную и горячо нами любимую, нашу судью мадам Роланду Трюк! – Рада приветствовать вас на сегодняшней игре, – ярко улыбнулась женщина, подняв голову вверх. – Я надеюсь, что сегодня каждый из вас покажет мне честную и красивую игру. Давайте же начнем! Она ударила носком ботинка по сундуку, из которого тут же вырвалось два бладжера, готовых сбивать любого, кто окажется у них на пути, и крошечный снитч, который специально, будто бы дразня, показался на глазах у двух ловцов. – Бладжеры в игре, так что, дорогие загонщики, приготовьтесь использовать свои биты по назначению, не позвольте этим железным демонам навредить вашим сокомандникам, особенно ловцам, – Хосок усмехается. – Снитч уже в игре, я вижу, как загорелись глаза наших ловцов. Спешу напомнить, что пойманный снитч не только дает сто пятьдесят очков команде, но и завершает игру. Мадам Трюк берет в руки квоффл и подкидывает его вверх. – Игра началась! Гриффиндор первым перехватывает на себя инициативу, заставляя вратаря Слизерина напрячься. Игроки тут же начинают с бешенной скоростью носиться по полю, пока загонщики успешно отбивают бладжеры, когда в бок, когда в игроков команды-противника (правила не запрещают). Ловцы же внимательно смотрят, пытаясь уловить хотя бы блеск от крошечного золотого шарика, поимка которого, чаще всего, решает исход всей игры. Тэхён, охотник Гриффиндора, крепко держит мяч и, уклоняясь от бладжера, ловко уходит от двух летящих на него слизеринцев. Чуть наклонившись вперед, он ускоряется и бросает мяч в кольцо, тем самым открывая счет в игре и принося первые десять очков своей команде. – Ким Тэхён приносит первую десятку своей команде! Молодцы, Гриффиндор! – раздается голос Хосока, который даже не пытается скрыть свою радость. Юнги, как и все слизеренцы, лишь закатывает глаза. Это лишь начало, они в любом случае отыграют эти жалкие десять очков. Квоффл вновь оказывается в игре, однако в этот раз его удачно перехватывает Виктория, капитан команды Слизерина. Девушка удачно ходит от атаки одного из охотников, стремительно мчится вперед и, подбросив мяч, ударяет ногой, попадая в нижнее кольцо. – Виктория Браун сравнивает счет! Так держать, Слизерин, – Юнги улавливает, то энтузиазма в чужом голосе становиться чуть меньше, однако Чон все также громко и с задором объявляет результаты. Команды действительно идут вровень, не позволяя кому-то значительно выйти вперед. Стоит отдать должное вратарю Слизерина, Виктору Барлоу, который прекрасно защищает ворота от частых и агрессивных атак львов. Трибуны кричат, поддерживают своих фаворитов, желая, чтобы именно их любимчик победил в этом матче. В какой-то момент все вокруг затихает, слышны лишь звуки метел, рассекающих воздух, удары бит и бладжеры и крики игроков. Взгляд всех, кто был на трибуне устремляется на ловцов, которые наконец-то сдвинулись со своего места, заметив снитч. Кажется, даже Хосок перестает комментировать, наблюдая за тем, как Чимин и Чонгук идут совсем рядом, никто из них не желает уступать победу, потому что именно от них зависит то, как закончится игра. – Давай, Чимин, – Юнги улыбается, слыша встревоженный голос Кима, который, кажется, себе сейчас все заусенцы сдерет от волнения. Совпадение или нет, но метла Чимина резко направляется вниз и он, чуть не свалившись с нее, кажется, ловит долгожданный снитч. Все замирают, боясь, что результат ложный, однако Пак взмывает вверх, держа в руках золотой шарик. Публика тут же взрывается овациями, скандируя имя слизеринского ловца. – И так, сегодня побеждает команда Слизерина! – раздается голос Хосока, едва перебивающий трибуны, скандирующие имя Чимина и факультета. Толпа студентов покидает трибуны, спускаясь вниз, чтобы поздравить победителей. Юнги тянет за собой Кима, не позволяет ему стоять в стороне. Чимин кивает команде и тут же подходит к Киму. – Птенчик, я… – у него правда нет слов, чтобы выразить всю свою благодарность. Перед самой игрой Пак чувствовал себя жутко подавленно и неуверенно, но стоило ему увидеть на трибуне знакомое лицо, очаровательные ямочки, как адреналин внутри стал зашкаливать, ему даже показалось, что у него открылось второе дыхание. – Этот шарф..? – Юнги сказал, что это твой, вот я и подумал, что могу его надеть на правах твоего парня? – Ким звучит немного неуверенно. – Черт, Намджун, как же я люблю тебя, – Чимин кладет ладони на чужое лицо и впивается в чужие губы, совершенно игнорируя взгляды, уставленные на них. Пак чувствует себя окрыленным не только из-за победы, но и благодаря Киму. – Тебе невероятно идет зеленый цвет, малыш. Носи его чаще. Юнги наблюдает со стороны, хихикая, прикрывая рот ладонью. Лицо когтевранца ужасно покраснело, а Чимин, кажется, даже не замечает этого. Краем глаза он цепляет знакомую фигуру. – Эй, Чон, – Юнги окликает ловца Гриффиндора, улыбаясь ему. – Хорошая игра! – В следующий раз пожелай мне удачи, чтобы я выиграл! – Чонгук улыбается ему в ответ, а у Мина начинают гореть щеки. Он лишь кивает, касаясь бледными пальцами красных от смущения щек. – Я жду твой патронус с ответом! – Я подумаю! И я тебе ничего не обещал! – Юнги отворачивается, прибиваясь к остальным студентам Слизерина, однако в голове все же всплывает чужая теплая улыбка. Чонгук, казалось, даже не расстроился из-за поражения. Вечером его патронус, пушистый мейкун, оказывается в спальне Гриффиндора с положительным ответом на счет похода к Хагриду.

***

Утро выдается суматошным. Потому что, первое, Юнги совсем немного просыпает, а, второе, он паникует. И дело не в том, что ему страшно, совсем нет. Просто в первый раз он будет наедине с кем-то, кто не Чимин или Хагрид, кто-то, кого он практически не знает, но с кем ему по странному комфортно. Не то, чтобы он планирует расслабляться и терять бдительность, просто… Это все так странно. Они с Чонгуком знакомы чуть больше двух недель, но Мин так просто согласился на прогулку, пытался шутить с ним, когда они оказывались вдвоем в классе зельеварения, не пытался защищаться. Возможно, ему просто хочется верить, что не каждый в замке считает его Пожирателем и, только возможно, ему бы хотелось подружиться с кем-то, кроме Пака и лесничего. Юнги откидывает джемпер на кровать и страдальчески стонет. Он совершенно не понимает, что ему надеть и совершенно не понимает, почему вообще заморачивается по этому поводу. Это просто поход к Хагриду, скорее всего они испачкаются и провоняют тушками сусликов, но слизеринец все равно стоит над своими вещами, не понимая, что ему делать. – А это точно просто прогулка по запретному лесу и кормежка фестралов? – Чимин гаденько хихикает, глядя на хмурого друга. Это очень забавно. Волнение Юнги слишком очевидно, Пак даже не помнит, чтобы когда-то видел его таким. – На моей памяти ты никогда так не переживал, когда шел к Хагриду. Или ты что-то скрываешь от меня, крошка-совушка? – Ты мне совершенно не помогаешь, – возможно, Юнги не хочет говорить всю правду другу, потому что смущается. Да, это простая прогулка с новым приятелем, если Чонгука так можно назвать, но почему тогда от волнения внутри все колотиться, а ладони предательски потеют? – Ты во всем выглядишь прекрасно, но советую тебе вот ту серую толстовку и твои дырявые джинсы, – Чимин наблюдает за другом, не в силах скрыть свою ехидность и радость. – Я не буду задавать тебе вопросы сейчас, однако ты мне обязательно расскажешь, как прошло ваше свидание с Чонгуком. – Это не свидание! – Юнги чувствует, как горят его уши, а после смотрит на довольного Пака, совершенно не понимая, почему тот так реагирует. – Но с Чонгуком? – Господи, почему я вообще дружу с тобой? – слизеринец закатывает глаза, натягивая на себя толстовку. – Потому что любишь. Мин лишь фыркает, но соглашается, потому что и правда любит, и ужасно благодарен, что Чимин рядом с ним и поддерживает. Юнги осматривает себя в зеркало, берет палочку и под хохот Пака покидает их спальню. Он пытается отвлечься, пока идет по коридорам школы, рассматривает портреты так, словно видит их в первый раз, только это не помогает. Август совершенно не понимает, как себя вести, что говорить и как не показаться холодным и занудным. Ему не хочется отталкивать Чонгука, потому что, в таком случае, можно было просто отказаться от прогулки. Кажется, впервые в жизни ему хочется просто не бояться. Юнги не строит ожиданий и облачных замков на дружбу, однако почему бы просто не позволить себе быть немного искренним с кем-то ещё? Гриффиндорец уже ждал его около ворот, тропинка от которых вела к хижине Хагрида. Юнги делает глубокий вдох и сжимает руки в кулаки. Все будет нормально. – Привет, – Чонгук приветливо улыбается. – Я рад, что ты согласился. – Ага, будто у меня был выбор, – фыркает слизеринец, прекрасно понимая, что выбор у него и правда был. – У тебя красивый Патронус. Чем-то напоминает тебя, – Юнги не может не закатить глаза на чужое замечание, потому что Чон далеко не первый, кто говорит ему об этом. Даже родная мать не упускала возможности посмеяться над ним и его схожестью с котом. – Нас ведь только в этом году будут учить заклинанию Патронуса. Как ты этому научился? – Меня научил кузен, – Юнги невольно улыбается. – На самом деле это было тяжело, ведь необходимо очень яркое и счастливое воспоминание. Кажется, я был на курсе четвертом, когда просил меня обучить этим чарам. Я тогда впервые столкнулся с дементором. Мы с Драко бродили по роще, которая была недалеко от особняка, в котором жили. Скорее всего это была одиночная особь, которая отбилась от стаи, но я был невероятно напуган. Я слышал, что дементоры особенно действуют на тех, у кого в прошлом было много боли или потерь. Они действительно начинают выкачивать из тебя всю радость еще до момента их нападения. Это пугает и сбивает с толку. Мне повезло, что я был не один и что Драко владел Патронусом. После это я и попросил меня научить, чтобы в следующий раз уметь себя защитить. Также он научил меня ещё одному способу. Дементоры ведь чуют нашу боль, питаются нашим счастьем. А если просто не позволить им увидеть это? – Ты говоришь сейчас про окклюменцию? Только не говори, что ты ещё и ей владеешь? – глаза Чонгука смешно увеличиваются, заставляя Юнги захихикать. – Я из семьи чистокровных волшебников, Чон, я, априори, обязан знать и уметь больше вашего, – слизеринец вновь улыбается. – Но в моем случае это была вынужденная мера и мое личное желание. Когда в твой разум вторгаются, при том весьма… болезненно, мысль о защите возникает сама по себе. Опять-таки, я не владею ей на каком-то профессиональном уровне, как, например, целители-легилименты, скорее просто любитель. – Это все равно так вау. Я теперь понимаю, почему тебя боятся и тобой восхищаются. – Не говори глупости. Я все еще бывший Пожиратель смерти, не забыл? – Юнги закатывает глаза. – Но не для меня, – внезапно произносит Чонгук, а Мин чувствует, как его щеки начинают гореть. Чужие слова звучат так просто, но так ново. Август привык к клейму, практически сросся с ним, однако совершенно чужой человек ему так просто заявляет, что, оказывается, не смотрит на него через призму общественного мнения. Это странно, непривычно, но, кажется, очень приятно. Они подходят к домику лесничего, который уже ожидает их на пороге с яркой улыбкой и связкой сусликов, отошедших в мир иной. – Мне надо будет отлучиться в Хогсмид, поэтому вверяю вам стадо наших фестралов, – широкая ладонь опускается на плечо Юнги, чуть сжимая его. – Я рад, что вы сегодня пришли. – Разве кто-то, кроме нас будет готов испачкаться и провонять? – Мин смеется, закидывая себе на шею связку и смотрит на уставившегося на него гриффиндорца. – Что? – Нет, просто… Идем, – Чонгук берет в руку лукошко с морковью и яблоками. – Обещаем с кентаврами не ругаться, – Юнги усмехается, направляясь вслед за Чоном. Табун фестралов проживал в глубине Запретного леса, куда не попадали лучи солнечного света. Юнги искренне восхищался Хагридом за его умение ладить с, кажется, любыми магическими существами, которых он видел. Фестралы по своей природе являлись породой диких лошадей, которая совершенно не поддавалась одомашниванию. Однако их лесничему и, по совместительству, преподавателю по УзМС, удалось не просто приручить их, но еще и воспитать. Эти создания были по своей природе плотоядными и обожали ловить бедных сов, которые пролетали над Запретным лесом, доставляя очередное письмо или кричалку. Хагрид же научил их тому, что такое делать нельзя. Животные от природы были весьма умными и хорошо понимали человеческую речь, но все-таки, если уж сильно им досадить, можно было получить весьма болезненный, пусть и не смертельный, укус. Стоит им переступить территорию, на которой обитает стадо фестралов, как тут же множество голов поднимаются. Юнги усмехается и подходит к одному из существ. Он подносит ладонь к чужому носу и, позволив лошади обнюхать себя, наконец-то касается холодной черной кожи. Они больше не кажутся ему пугающими, скорее даже наоборот. Мин смеется, когда животные пытается аккуратненько стянуть суслика из связки и упрощает задачу, кидая того на землю. – Фестралов видят лишь те, кто видел смерть, – Юнги отходит немного назад, желая не мешать существу. – Ты ведь перевелся к нам из Илверморни, тебя не было, когда началась битва за Хогвартс. Могу узнать причину, по которой ты тоже их видишь? – В прошлом году я едва посещал школу по причине того, что моя мама заболела, – Чонгук присаживается на корточки, протягивая крошке-фестралу свежую морковку, а после и яблоко. – Она была проклята. Никто из целителей не смог справиться с этими чарами. Она просто угасала на моих глазах. Из яркой и жизнерадостной женщины мама превратилась… Она скорее напоминала призрака, нежели человека. Её память постепенно угасала, она переставала узнавать меня и отца, совершенно не понимала, где она и вечно была напугана. Отец много работал, ведь услуги целителей недешевые. В один день, мне подумалось, что ей стало лучше. Мама узнала меня, впервые за три месяца назвала по имени. Я не видел в её глазах страха, только искреннюю любовь. Через пару часов, крепко сжимая мою руку, она умерла. Юнги прикусывает губу, совершенно не понимая, что ему сейчас чувствовать. Он не думал, что его вопрос затронет настолько болезненные воспоминания. Пусть Чонгук и не плакал, даже улыбался, Август прекрасно чувствовал чужую боль. – Мне жаль, я не должен был спрашивать, – слизеринец присаживается рядом, наблюдая за малышом, пытающегося скушать яблоко. – Все в порядке. Почему, впервые мне не так больно говорить об этом. Возможно, дело в том, что я почти принял факт её ухода, а может дело и в тебе, – Чонгук улыбается, поворачивая голову. Смотрит прямо в глаза Юнги. – С тобой очень легко, ты знал? Будто не надо выбирать выражения, не надо подбирать маску, чтобы надеть. С тобой хочется быть искренним. – Знал, Чимин также говорит, – Мин отворачивается, потому что ему некомфортно под чужим пристальным взглядом, потому что глаза цвета горького шоколада заставляют его чувствовать странные мурашки и неловкость. – Пережив много боли, ты становишься внимательнее к боли других людей. – Или ты просто от природы добрее, чем хочешь казаться, – Чонгук поднимается. – Пошли, нам предстоит еще много работы. Фестралы сами себя не покормят. Юнги смотрит в чужую спину, совершенно не понимая, почему его глаза начинают предательски щипать. Даже после самой темной ночи наступает рассвет, а сильный дождь заканчивается радугой. Возможно, скоро Август увидит, как вечно темное небо начнет светлеть, а лучи солнца будут пробиваться сквозь грозные тучи.