Мафия не флиртует

***

      Он понял, что умер. Сознание больше не цеплялось за тело, мысли текли отдельно от привычных ощущений, и наступила полная тишина.       Макино Рэйдзи даже не удивился.       За двадцать лет в этом деле он видел слишком многое, чтобы надеяться на счастливый конец и спокойную старость где нибудь в маленьком доме у моря, с пледом на коленях и голосами внуков в другой комнате. Это все казалось почти фантастическим, прямо как плохой рекламный слоган из жизни, которой у него никогда не было и быть не могло. А мужчина не был человеком, живущим в иллюзиях, никогда не был. Именно поэтому, когда двадцать лет назад впервые взял в руки пистолет, он уже знал, чем всё закончится.       Когда согласился на ту первую встречу, от которой любой нормальный человек отвернулся бы без сожалений, Рэйдзи пошел вперёд. Он выбрал долгую, медленную смерть, растянутую во времени и пропитанную адреналином, грязью, ложью и кровью. Он подписался под этим и вот теперь просто получал то, что было обещано.       В последние секунды, если можно вообще говорить о времени здесь, у него не было ни паники, ни даже внезапных воспоминаний о счастливых моментах, если таковые вообще существовали. Все это исчезло, осталась лишь сухая мысль: «Вот и все». Ни сожалений, ни надежд, ни желания что-то исправить, потому что исправлять было нечего.       Причина его смерти даже не вызывала удивления. Он всегда знал, что рано или поздно одна из крыс проберётся ближе, замаскируется лучше чем остальные и скажет ровно те слова, которые захочется услышать. Они были всегда – шпионы, предатели, мелкие игроки в чужой войне, но именно этот парень… Он не казался опасным. Он был вежлив, не лебезил, не подлизывался, держал дистанцию и, возможно, именно это и сыграло злую шутку. В его спокойствии было что-то располагающее, а Рэйдзи позволил себе расслабиться. Позволил и получил. Пуля вошла сбоку, скользнула под рёбра и вонзилась в печень, оставляя после себя лишь жар и мгновенную, неестественно яркую вспышку боли, а потом как отрезало.       Осталась только пустота.       Не мрак, не свет, а именно пустота, лишённая определения. Пространство без формы и сути, в котором он существовал без тела и без чувств. Просто ничто.       Рэйдзи не боялся. Страх был эмоцией живых, а он уже перестал быть частью этой категории. Но вот что по-настоящему выводило его из равновесия это отсутствие ясности. Неизвестность. Он не знал, что дальше, и это сводило с ума. Рэйдзи был человеком, привыкшим держать всё под контролем, включая людей, ситуации и даже собственные слабости. И внезапно оказаться в положении, где от него ничего не зависит, где он не может ничего решить, выбрать или изменить… Это было довольно странное ощущение.       Он не знал кто или что теперь определяет его судьбу. Бог? Случай? Сама судьба? Эти слова никогда не вызывали у него доверия. И все же сейчас, впервые за много лет, он оказался полностью бессилен. Все было решено не им и зависело от чего-то иного. И он не мог даже злиться, потому что в этой пустоте не было ни гнева, ни возможности что-либо почувствовать.       Хотя, если бы у него был выбор, он бы выбрал конец. Окончательную, безвозвратную смерть, без всяких перерождений, судов или последующих шансов на искупление. Все это не для него. Но теперь ощущалось лишь липкое, тягучее тепло, от которого невозможно сбежать. Оно обволакивает, как вязкая патока, а воздух наполнен странным запахом. Чем то чуть сладким, с лёгким оттенком молока и чего-то биологически-родного, но в то же время абсолютно чужого. Над ним склонились совсем обыденные и тонкие руки, пахнущие мылом и откуда-то сверху льётся глупая, едва слышная песенка.       Голова кружится, глаза не фокусируются, а тело не слушается вовсе. Рэйдзи пытается сжать кулаки, привычное автоматическое движение, но вместо этого ощущает неуклюжие обрубки с крошечными пальцами. И в эту секунду к нему приходит осознание: это не его тело. Совсем. Оно чужое, маленькое и к тому же слабое. Ужасающе мягкое и беспомощное. Мужчина хочет выругаться, сжать мышцы, но все, что выходит наружу, это жалобно высокий писк, полный ужаса. И он почти сразу вздрагивает от собственного голоса, вырвавшегося из горла.       Женщина у кровати продолжает говорить. Не спеша и мягко, в голосе которой больше заботы, чем смысла. Он улавливает знакомые и незнакомые одновременно слова. И среди них одно, повторяющееся вновь и вновь: мама.       Но это ложь. Он чувствует это каждой клеткой — она чужая. Он никогда её не знал, не любил и не помнил. Это не та женщина, которую он когда то защищал, и не та, которую он когда то ненавидел. Это просто человек у кровати и у неё в глазах отражается кто-то другой. Не он.       Имя, совершенно для него новое. Чиаки. Как, блять, имя героини из какой нибудь школьной дорамы. Он едва не рассмеялся. Оно не звучит как человек, который с семнадцати лет ходил по лезвию ножа, засыпая с мыслью, проснётся ли утром. Это имя для другого, чего то более простого и слабого.       Он в аду.

***

      Сколько прошло времени сказать невозможно. Память плывёт, как в дурном сне. Дни сливаются друг с другом, время здесь вязкое и текучее. Сон, еда, сон, прикосновения, влажные салфетки, свет лампы, снова сон. Черт его замкнутый круг. Но никто так и не замечает, что он не ребёнок и что за этими темными глазами скрывается сознание, которое наблюдает, анализирует и впитывает.       Рэйдзи смотрит на лица и запоминает. Отмечает движение губ, повторы жестов, выражения. Он улавливает речь, следит за новостями, вслушивается в произношение, в названия улиц, городов, стран. Всё не то, абсолютно. География не совпадает, а страна вообще другая. Названия фальшивые и все кажется поддельным.       Это не просто новое тело, а новая жизнь, новый мир. Его прошлое аннулировано. Его семья, его товарищи, его дом и всё, что он любил, терял, за что держался, абсолютно всё испарилось. Осталась только эта оболочка. Хрупкая, нелепая и совершенно несмешная.       Мужчина едва может повернуть голову, но внутри тот же человек. Да, он снова в самом низу, но с прежним сердцем и прежним разумом. Он все ещё тот, кем себя помнит.       И он, соответственно, не кричал и не плакал. Разве что иногда, дабы мать не подумала, мол, с ребёнком что то не так. Он просто… думал. В полном молчании, с той же собранностью, с которой когда-то просчитывал план для захвата иностранных портов. Тогда в его распоряжении были спутниковые снимки, отчёты агентов, доступ к базам данных. Сейчас же только стены и детское тело, которое едва может удерживать голову в воздухе.       Для начала основа. Нужна карта, пусть даже мысленная. Он начал с дома, отметив размер помещения и расположение окон. Комнаты — сколько их, какие звуки доносятся оттуда. Шум воды, значит ванная справа. Металлический звон, это возможно кухня внизу. Ворчание телевизора исходит из гостиной, судя по эхоподобному гулу. Дальше распорядок. Кто когда заходит, как часто появляется женщина, как долго её не бывает. Одна ли она в доме? Есть ли помощники? Какая она мать? Биологическая? Приёмная? Есть ли у неё кольцо? Заметно ли отсутствие второго взрослого? Есть ли отец? Пока что известно не так много, но как только он подрастёт и нормально выучит язык, то точно сможет разложить все по полочкам.       И так, семейная динамика. Деньги. Как одета мать? Дешёвый трикотаж или качественные ткани? Есть ли украшения? Какие запахи в доме? Всё имеет значение. Мужчина, словом, был бы непротив родиться в богатой семье, но губу раскатывать не будет. Повезло что заботятся, а могли бы оставить у мусорки.       Дальше идет школа. Он слышал, как она разговаривала по телефону, вроде упоминала детский сад и что то еще, может быть частная клиника, мужчина не уверен. Но скорее всего район не самый бедный. Спешить то ему все равно некуда, хотя даже и не верится, что когда-то он планировал подрыв мостов, нейтрализацию лидеров и пытался собрать авторитет на арене мафиозных семей. Когда то одно его касание значило конец, а сейчас он учится, как не задохнуться, когда его кладут на спину, какой же абсурд.       Но суть не изменилась. Мужчина не может позволить себе плыть по течению, он не станет частью чьего-то сценария. Рейдзи был главой, тем, к кому оборачивались за приказами и он станет им снова. Не сразу конечно, но обязательно.       (Серьёзно, эта женщина называет себя «мама» уже раз двадцать, как будто не знает других слов. Неужели так с детьми разговаривают? Или она просто глупая. Или думает, что я глупый. Ну, почти угадала, это тело точно не гениально. Еще и этот памперс.. Теплый, липкий и мерзкий, а самое худшее, что ничего с этим нельзя сделать. Черт, ощущаю себя картошкой с ручками.)

***

      И так, что мы имеем? Мир Макино сжался до кроватки, в котрой он проводит девяносто процентов своего времени. Мужчина не знал, как долго сможет удерживать разум в здравом состоянии — запертый в теле, которое больше принадлежало инстинктам, чем воле. Невозможно сжать кулак, невозможно повернуть голову по желанию, невозможно встать, если упал. В его положении взгляд был единственным оружием, и он учился владеть им заново.       Комнаты обставлены скромно, но со вкусом. Не бедность, скорее аккуратная экономия, а зачит мать не глупая. Хах, мать. Женщина, которой он теперь был обязан каждым вдохом. Молодая, не больше двадцати пяти, а голос мягкий, но в нём часто слышится усталось, что неудивительно, раз отца семейства нет. Серьёзно, он вообще ни разу его не видел. Ни в комнате, ни в мимолётных фразах, которые она бросала в воздух, думая, что ребёнок ничего не поймёт. Это значит: или ушёл, или мёртв. А может был, но говорить о нём нельзя.       На стенах также висели фотографии. Мать в каждой, еще был младенец. То он, то кто-то другой, постарше. Поначалу он думал, что это сестра, но потом понял, что брат по имени Аой. Этот самый Аой был вездесущ. Шустрый, громкий, постоянно совавший пальцы в его лицо и издававший такие звуки, от которых хотелось зажать уши. Теперь он понимал, почему в первые дни брату не разрешали подходить. Новорождённый не должен сразу сталкиваться с ураганом в теле ребёнка. Рэйдзи бы уже давно сломал ему за такое запястье, но он терпел и молчал, в частности из за невозможности дать сдачи. Но с другой стороны, мужчина смотрел на это немного иначе. Аой был частью новой системы координат, то есть потенциальный ресурс в виде доступа к информации, к другим людям, школе. Но также и потенциальная угроза в виде лишних глаз, лишних ушей, вдобавок и хаотичное поведение. Ещё конечно слишком рано ставить оценки, но это переменная, которую нужно учитывать.       Теперь также выяснилось, что язык был японским. Это он понял не сразу, и все же. Но дальше начинались проблемы. Он слышал знакомые слова, но не понимал их до конца.       Нынешняя мать говорила мягко, с лёгкой интонационной расплывчатостью, то ли местный акцент, то ли просто усталость. Но главное, что это был японский. А он, Рэйдзи, знал его… кое-как, то есть поверхностно. Только настолько, насколько нужно было, чтобы формально помянуть погибшую мать или разобрать инструкцию на оружии, если она попадалась без перевода. Да и то с трудом.       Сам же мужчина вырос в Италии. Там говорили громко, резкими словами и через зубы, а японский был языком её — женщины, которая родила его и исчезла из жизни слишком рано, чтобы он успел связать себя с её культурой. Он помнил её голос, но не её слова. Он знал английский на уровне переговоров, Французский достаточно, чтобы флиртовать с присяжными. Латынь потому что того требовала ситуация тогда. Немного испанского и совсем чуть-чуть русского. Но японский… Он был как тусклое зеркало, где вроде бы узнаёшь отражение, но не можешь сказать, кто в нём. И теперь ему приходилось строить догадки по тону, жестам, повторяющимся звукам. Слова, которые часто звучали рядом с едой, вероятно что-то вроде «ешь» или «вкусно». Слова, произносимые когда его брали на руки, что-то ласковое. А когда брат хлопал в ладоши, то повторялись одни и те же обрывки фраз, наверное, похвала. Или команда.       Он чувствовал себя собакой, которая учится понимать команды хозяина по интонации. И это бесило, но он терпел. Потому что каждый день приближал его к пониманию и это не могло не радовать. Что не скажешь и о других аспектах.. Каждое кормление, как акт добровольного унижения. Его прижимали, укутывали, хлопали по спине и сжимали грудь под носом. Сопротивление было бессмысленно, по крайней мере, пока что. Каждый раз, когда его пеленали, он чувствовал себя не человеком, а мясом в свёртке.       Но он ждал. С каждым днём это тело подчинялось лучше. Мышцы начинали лучше отзываться, голова больше не падала безвольно на плечо так часто, пальцы ещё дрожали, но уже могли цепляться. Когда его оставляли одного он сжимал кулаки и разжимал, делал повороты глаз, оттачивал фокус.       Однажды он даже разжал кулак в нужный момент, за что и получил незамедлительную реакцию. — Чиаки-тян такая умная! Уже повторяет за Аой!— Сразу воскликнула мать с нежностью, улыбаясь во всю.       Но мужчина не совсем повторял, скорее высчитывал. Он знал, как выглядит утро в этом доме, сколько шагов до кухни, как часто Аой оставляет дверь в ванную открытой. Он знал, когда у матери дрожат пальцы и что это всегда связано с письмами. Он следил за временем кормлений, за маршрутами прогулок. А когда его выносили на улицу он сканировал всё, начиная от номера автобусов, вывески и закачивая архитектурой. Когда включали телевизор, он вслушивался в новости и дикторские голоса.       Технологии были странно знакомы. Плоские телевизоры, но толще, чем должны быть. Мобильники кнопочные, без сенсора, а в магазинах пластиковые пакеты, но без брендов. И главное — город назывался Намимори. Он услышал название, когда диктор с телевизора зачитывал новости. И он замер, потому что такого города точно не существовало. Ни в одном военном докладе, ни в карте мира, ни в закрытых базах, даже не в архиве японской разведки. Ни-ко-гда. Хотя, это было ожидаемо. Как он заметил, это уже не его мир. Но этот факт все ещё странно отзывался в его сердце. Но сейчас важнее было другое: теперь это его новое поле, операционная площадка.       И он, Рэйдзи, уже начал писать план наступления.

***

      Вечером, спустя месяц после своего «рождения», он впервые услышал новое имя. — Представляешь, Чиаки-тян. — говорила мать, покачивая его на руках. — Вчера я познакомилась с нашей новой соседкой. Её зовут Нана. Она мне показалась хорошей женщиной, такая добрая была… А ещё у неё есть сын! Примерно твоего возраста!— Женщина рассмеялась тихо, почти про себя. Как будто то, что «возраст» теперь измерялся месяцами, а не годами, всё ещё вызывало у неё лёгкое недоумение. — Как насчёт того, чтобы навестить их на днях, а, Чиаки?—       Рэйдзи не ответил. Конечно, он не мог ответить, но внутри всё сжалось. Он поначалу отреагировал резко и инстинктивно: дети это худшее. Непредсказуемые, шумные, липкие. Но потом он замолчал и задумался.       Взаимодействие.       Это была возможность. Не просто слушать, а говорить. Ну ладно, хотя бы пытаться. Пусть не словами, но жестами, взглядами и реакциями. Он сможет протестировать модели поведения и убедиться, что понимает, как воспринимают его. И, может быть, научиться управлять впечатлением. Но для этого требовалась подготовка и он знал, как примерно должно выглядеть поведение ребенка. Теперь дело в практике.       Он поднял глаза на мать, а после медленно и тщательно изогнул уголки губ. Не слишком широко, это бы выглядело гротескно, но и не слишком медленно, иначе её насторожит. Старался, чтобы улыбка не выглядела натянутой, хотя по ощущениям она царапала лицо, как щетина по бумаге.       И она… засияла. Лицо матери расцвело от счастья, как будто её грудной младенец только что рассказал анекдот. — Ах ты моя умничка… — прошептала она и прижала его ближе.       Работает.       Мужчина почувствовал удовлетворение, будто актёр, впервые услышавший аплодисменты за реплику, которую он сам придумал.

***

      Ночью он лежал в маленькой детской кроватке, окружённый мягкими игрушками, мишками с пуговичными глазами и одеялом с принцессами.       Раз он здесь, то значит это шанс, а шансы не раздают просто так. Даже если он и не хотел этот шанс, было бы глупо упускать его.       И так, план был прост.       Первое. Поддерживать образ обычного ребёнка. Улыбаться, смеяться не в попад, лепетать глупости. Слишком умный малыш вызывает тревогу, то есть лишнее внимание, а ему нельзя привлекать внимание, пока он слаб и не знает достаточно.       Второе. Выучить язык. Не просто говорить, а чувствовать оттенки, такие как ирония, сарказм, подколы, культурные отсылки.       Третье. Проверить исторические и политические реалии. Этот мир похож на прошлый, но он не тот же. Нужно узнать всё. Про войны, альянсы, лидеров, систему образования, религию, технологический прогресс.       Четвёртое. Попытаться больше узнать от брата, возможно попытаться контролировать его. Он связующее звено между ним и этим обществом.       Он снова посмотрел в потолок. Где-то сбоку, в другой комнате, спала женщина, которая называла себя его матерью. Он знал, что должен чувствовать что-то вроде благодарности, привязанности или хоть каплю тепла. Но не чувствовал, так как он не для любви, а для возвращения. Или, если возвращение невозможно, для реконструкции. Потому что если этот мир и правда другой... он не должен повторить ошибок старого.       Мужчина закрыл глаза. Но прежде чем сознание погрузилось в сон, что-то в нём дрогнуло.       Голоса, такие теплые и глупые. Разговоры за обедом, вопросы без ответа, да даже ссоры и примирения. Все эти мелкие, ничтожные вещи, которые раздражали его с утра до вечера… Вдруг показались до боли знакомыми. И в этом узнаваемом тепле было что-то обидное. Словно ему дали то, чего он никогда не хотел, но чего, возможно, всегда не хватало. Рэйдзи резко выдохнул, словно пытаясь изгнать эту мысль. Она была опасна и абсолютно ненужная.       Он — не Чиаки. И никогда ей не будет.