Полгода, два дебила и немного вискаря

Сегодня последним уроком была физра, а это значит — целый лишний час свободы перед походом в центр. Настроение отличное, шаг лёгкий. На прощание показываю язык Макееву, а в ответ ловлю его средний палец. Дома первым делом скидываю форму, будто она жгла кожу. Меняю её на то, что действительно моё: серые спортивки и любимую белую футболку из “Ориона” с номером “13” и фамилией на всю спину. Не просто футболка, а трофей — память о другом времени, о настоящей себе. Юбка? Нет уж. Та самая, в которой весь день дёргала подол, ушла в изгнание куда-то в глубины шкафа. Теперь даже если случится апокалипсис, найти её будет невозможно. И правильно, нечего ей тут делать. Вместо неё появились третьи брюки, чтобы наверняка. По дороге в центр сталкиваюсь с Янкой. Слово за слово и идём вместе. Она рассказывает о дне, родителях и новом утреннем обыске. Голос звучит устало, с хрипотцой, как будто всё это выжгло изнутри. Я молча слушаю и радуюсь, что мои родители другие, и что я не торчала никогда. — Но я реально завязала! — говорит Рудевич, будто пытается в это убедить, но не меня, а скорее себя. В голосе что-то между просьбой и заклинанием. — Я тебе верю, — спокойно отвечаю, хотя внутри всё сжимается. — Но родителям надо время. Они не в тебя не верят, они боятся. Им страшно, — чуть философски добавляю. Мне легко говорить, у меня такого не было. Ни обысков, ни недоверия. Но ведь у каждого свой бой. — Уж надеюсь на это, — выдыхает Янка. Я хлопаю её по плечу, будто заверяя — держись, ты не одна. И мы заходим в центр. Как только переступаем порог, обе автоматически замираем. Взгляд, как по инерции, скользит вниз и попадает ровно на Никиту. Он выходит из мужского туалета на первом этаже, на плечах висит полотенце, а сам спешно натягивает футболку. Оглядывается, будто проверяет, кто мог его увидеть. Янка хватает меня за рукав и тащит в курилку. Видимо, не только я почувствовала, что в воздухе что-то странное. — И что это сейчас было? — спрашиваю, усаживаясь на парапет в позе лотоса и уже прикуривая сигарету. — Что-что… — спокойно выдыхает Янка, прикуривая свою. — Наверное, опять отец достал. Я же говорила, что он пьёт и мать пиздит, а Никитос за неё заступается. Поэтому и ходит иногда побитый. Наверное, ночует тут, чтобы домой не приходить. Замолкаем. Я думаю о том, что у каждого здесь свой ад. Своя бездна, в которую они заглядывают по вечерам, когда никого нет рядом. Кто-то пьёт, кто-то орёт, кто-то режет запястья, кто-то прячется в сигаретах и чужих объятиях. И я, стоя посреди этой общей бури, понимаю: мне повезло. Чёрт возьми, мне просто безумно повезло с родителями. Я этого раньше не осознавала. Они не обыскивали, не били и всегда пытались понять. Докурив, Яна ушла внутрь, оставив меня наедине с мыслями, хоть и ненадолго. Я только подожгла вторую сигу, как ко мне подскакивает Макеев, весь такой жалостливый, с щенячьими глазками. — Дань, ну ты выглядишь как пёс под дождём. — Не порть момент, Арсеньева, — хмурится он, но всё равно продолжает тянуть руки. — Фу, угробишь так свою дыхалку! — хихикаю, но сигарету всё-таки протягиваю. Он смачно затягивается и, сквозь дым, бурчит: — Сама дымишь как паровоз на угле, а меня учишь. Начни с себя, философша. — Вот умеешь настроение испортить. — Если мои страдания улучшат тебе день, то вот тебе новость, — фыркает он. — Мы сегодня, между прочим, километр бежали, я чуть лёгкие не выплюнул. — Мм… — Я тяну из сигареты подольше, вдыхаю дым с видом Будды на минималках. — Уже лучше. Он толкает меня в плечо, я толкаю в ответ, в итоге чуть не падаю с парапета. Угораем. К нам как-то из ниоткуда материализуются Макс и Платонов. Эти двое как будто телепортируются, стоит только кому-то достать зажигалку. — Здарова, мои дымные красавцы, — усмехается Платон, усаживаясь рядом со мной. Следом к нам подходят Женя и Дрочер. Последний, как герой вчерашнего «моча-подвига», гордо демонстрирует свою свежую травму, средний палец в гипсе. Женя смотрит на него как на последнего долбоёба, закатывает глаза и уходит в здание. Мы в голос ржём. — Красавчик, — кряхтит Платонов сквозь смех. — Но я бы на твоём месте так долго не выёбывался, а то без секса останешься. Тебе ведь кроме Жендоса никто и не даст. — Да я просто ещё своё «секс-лицо» не включал! — пафосно заявляет Дрочер. — Это как, блядь? — спрашивает Макс, впервые открыв рот за всё курение. И тут начинается мини-представление под названием «Как возбудить всех баб в радиусе пяти метров» от Дрочера. Инструкция: Шаг 1: улыбаешься без глаз. Шаг 2: приподнимаешь брови. Шаг 3: убираешь улыбку и смотришь в душу. Реальность: он выглядит так, будто у него случился инсульт и параллельно запор. — Бля, Дрочер, остановись, — задыхается от смеха Макеев. — А то Лера щас трахнет тебя прямо здесь, не выдержит. — О да, Дрочер, — подыгрываю, томно вздыхая. — Снимай трусы, срочно, пока я себя контролирую. — Он смотрит на меня как олень на фары фуры. Я закатываю глаза. — Господи, да расслабься ты, это шутка. Ладно, я пошла внутрь, а то боюсь и правда получишь моральную травму, а мне потом извиняться. Я тушу сигу о перилку, встаю и направляюсь в здание, оставляя свою стаю гогочущей на свежем воздухе. За спиной ещё доносится: — Она меня хочет, точно! — Угу, Гена, ты как гугл-таблица — нужен только когда никто больше не справляется. Улыбаюсь. Всё же, несмотря на весь трэш вокруг — я их люблю. Каждый по-своему ёбнутый, но уже такой родной. Дико хочу пить, поэтому направляюсь в столовую. В выборе между компотом и обычной водичкой приходится страдать. Компот, конечно, сладенький, но вода всё-таки победила. Хватаю прозрачную бутылку, делаю пару глотков, и, довольная жизнью, выхожу обратно в коридор, чувствуя себя почти нормальным человеком. — Лера, вот не дружишь ты с телефоном, — вдруг раздаётся за спиной знакомый голос. Никита. — Привет, — оборачиваюсь, улыбаюсь во все тридцать два зуба, будто только что с фотосессии вышла. — Ты звонил? Или писал? Не дожидаясь ответа, уже лезу в телефон. И правда, одно непрочитанное сообщение в телеге с вечера. Чё за хрень? Я точно помню, что после того как мы обсудили очередной мем, который Никитос мне скинул, я ему пожелала спокойной ночи. И вроде бы всё, диалог закончился. Открываю чат и замираю. Он скинул фотку. Мою фотку. Я сплю на парте. Миленько так, ручки под щёчку. И рожки у меня над башкой. Макеевские, конечно. Наверняка на ОБЖ. И вот теперь автор этого великолепия — рыжий говнюк с довольной ухмылкой, стоит передо мной и явно кайфует от моей реакции. — Сорян, не заметила, — бормочу, хлопая ресницами. — Но когда ты это успел? — Вчера на ОБЖ, — улыбается Ник. — Ты так мило спала. Как ангелочек, которого хочется разбудить ведром холодной воды. — Миленько. А Макеев решил, что рожки это норм для ангелочка, да? — прищуриваюсь с подозрением. — Ну, он просто приукрасил картину, — пожимает плечами Никита. Я начинаю ржать, потому что ну а чё, правда смешно. — Короче, я тебя не только ради фотки искал, — продолжает он, пока я ещё хихикаю. — У нас с пацанами план наметился, надо обсудить кое-чё. Погнали в актовый. Киваю, и мы вместе идём в сторону актового зала. По дороге беседа уходит в другие дебри. Никита спрашивает, как у меня день прошёл и понеслась. Рассказываю ему всё: и как Кирилл меня снова бесил, и как учителя ведут себя как будто у них всех коллективная менопауза, и как Макеев опять достает, сигареты стрелять не перестаёт, как будто я табачный автомат. Никита кивает, поддакивает, местами смеётся. На моменте про Даню у него вообще начинается ржач, чуть не захлёбывается. И тут на горизонте появляется Шуцкий. Дрочер собственной персоной, сияющий как новогодняя гирлянда. — Лера, ты же мне подруга? — спрашивает он с самым серьёзным лицом, а я киваю, немного насторожившись. — Отлично. Тогда можешь со мной переспать разок? По-дружески. — Блять, Дрочер, ты в порядке? Тебе что, последние мозги отбили или у тебя температура? — спрашиваю, прикладывая ладонь ко лбу Шуцкого с медицинским видом. Никита ржёт так, будто сейчас треснет. — Шуцкий, я с тобой трахаться не буду! Даже по-дружески! — добавляю, отодвигаясь на шаг, потому что тот уже начал как-то слишком искренне смотреть. — А говоришь подруга! — возмущённо кидает он и уносится бегом в актовый зал, будто я его отказом по яйцам ударила. — Чё это было сейчас? — оборачиваюсь к Никите, у которого, наконец, истерика поутихла. — Забей, — фыркает он, отмахиваясь. — Может, опять таблетки сменил. Или это побочка от недостатка секса. Хер его знает, у него сложно понять причну такого поведения. Смеюсь, качаю головой и иду дальше. С этими пацанами как в дурке, но по-своему уютно. Особенно когда рядом идёт Никита и улыбается тебе. Теперь касательно общего сбора в актовом зале. Шура уже заебала всех, хотя тусит в центре всего пару дней. Но, сука, ведёт себя так, будто мы тут все в аренду у неё. Везде лезет, всех контролит, наводит новые порядки. Короче, коллективный приговор был прост и единодушен: слить Александру нахуй, пока она не слила нас. Операция началась с первого этапа — мобильник. Максу выпала святая миссия: спиздить Шурин телефон. С задачей он справился на ура, будто для этого родился. Принёс мобилу, все радуются. Но тут всплыл один косяк. На телефоне, конечно, стоит пароль. Без него всё, пиши пропало. — Вообщем, Сень, как женщина рассуди, какой пароль Шура могла влепить? — спрашивает Платонов, уставившись на меня, будто я по ночам вгрызаюсь в психологию. — Ебать, ты серьёзно? — отвечаю, приподняв бровь. — Может, её день рождения, а может, бывшего, или любимого кота. Потыкались в экран, ввели стандартные пароли, даже “1488” пробовали, но увы — Шура не настолько тупая. Тогда Платонов, у которого идей всегда как у Кусто погружений, выкатывает следующий план на грани сумасшествия и гениальности. — Короче. Берём одного из наших пацанов. Голым фоткаем в кабинете директора. Потом анонимно катим заяву, что у Шуры в телефоне детская порнуха. Приезжают менты, отбирают мобилу, шмон проводят, и всё мы в шоколаде. В главной роли: Макеев. — Блять, а почему я?! — возмущается Даня, справедливо охуевая. Ну а что, мало кто хочет, чтобы его жопу менты на увеличении рассматривали. — Ну ты ж, типа, симпотный, — спокойно выдаёт Никита, будто это его логическое заключение после стольких наблюдений. — Чё, блять? — Даня почти поперхнулся воздухом. Все катаются со смеху. А он косится на меня таким взглядом, в котором написано жирными буквами: «Лерка, блять, не начинай». — Да реально, она бы кроме тебя вообще ни на кого и не глянула, — оправдывается Бойко. — Надо, Даня, надо, — подбадривает его Белов, похлопывая по плечу, как на казнь. — Ладно, — вздыхает Макеев. — Только кто это снимать будет? — А тут и думать не надо, — говорит Макс, почти гордо. — Дрочер. Он ж всю порнуху пересмотрел. Он знает ракурсы и чё сказать надо будет. — Ну да, это я умею, — вставляет Гена, уже воображая себя оператором с “Оскаром”. И всё. Команда мечты готова: Дрочер — режиссёр, Макеев — актёр. Остальным оставалось только сидеть, молиться, чтобы эта сумасшедшая авантюра не закончилась облавой и позором на весь центр. Планы пацанов, как всегда, идут по пизде. Поэтому удивляться тому, что спустя каких-то двадцать минут мы всей группой Б уже сидим в актовом зале не приходится. На повестке дня у нас охуенно познавательная лекция об эксгибиционизме. Прям праздник какой-то. За это время многое успело случиться: Макеева спалила Шура в самый разгар “съёмок”, у Ковалёва к хуям накрылась тренировка, а у Дрочера спиздили одежду. Прелесть в том, что именно в кармане его шорт лежал телефон Шуры. Карма мразь, проверено. — Блять, ни на минуту вас оставить нельзя, — возмущался Вадимыч и на этот раз абсолютно по делу. Наша импровизированная шоу-программа пополнилась ещё несколькими пунктами: срочной встречей Вадимыча с Досом и попыткой вернуть обратно мобилу Шуры, прежде чем её кто-нибудь отдаст ментам. А они, к слову, уже в здании. Спасибо Герману, что шепнул вовремя. — Так кто к Досу идёт? — мрачно поинтересовался Ковалёв, хотя по лицу видно было, что всё уже понял. — Ты, — даже не моргнув, ответил Платонов. — Нам ещё про бывших гибиционистов слушать. — Блять, — только и выдал тренер, закатив глаза. И, матерясь под нос, ушёл искать того самого ебучего Доса, который, казалось, телепортируется по центру исключительно ради разрушения чужих планов. А мы остались наедине с Эдиком и его “очень важной” речью. Голос его монотонно разливался по залу, как кисель. Он бубнил про мораль, границы дозволенного, зачем-то три раза подряд упомянул, что “демонстрация гениталий может повлечь за собой уголовную ответственность”. — Чё, как думаешь, Ковалёв справится? — шепчу, чуть повернувшись к Никите. В голосе сомнение и тревога. — А куда он денется? — пожимает плечами Никитос. — Этот вылезет из любой жопы. Всё будет заебись, расслабься. — А если Дос Вадимычу что-нибудь сломает? Ну нос там или ещё чего? — Лера, — смотрит на меня с прищуром, — как давно ты так переживаешь за Ковалёва? С действующих футболистов перешла на бывших? — Ответа он не дождался, получил подзатыльник и шепотом “Дебил” в придачу. — Дос, может быть и досвидос, но Вадимыч мужик не промах, — добавляет Ник, уже серьезнее. Через пару минут тренер возвращается. Целый, не в крови, без переломов, что уже успех. Подходит сразу к Дрочеру, явно с разбором полётов. — Ну телефон в шортах был, так что… получается, спиздил, — выдает Шуцкий, уже не особо парясь о формулировках. Про подробности своего эпичного “обнажения” и то, как он остался без трусов, он, конечно, дипломатично промолчал. Видимо, даже у Дрочера есть чувство стыда. Или хотя бы его подобие. Вообщем, Вадимыч, как обычно, всё зарешал. Была почти победа. Пока они, конечно, не отправились в столовку вместе с Шурой и ментами — и не узнали, что телефон спиздили во второй раз. Просто пиздец какой-то. Такое ощущение, что это не Центр, а квест с бесконечными абсурдными уровнями. Пацанов держали в здании до самого вечер. Девочки давно разошлись по домам, а я всё ещё осталась. В курилке царил полный хаос и абсолютное непонимание происходящего. В воздухе висел запах дешёвых сигарет, злости и нервяка, как в фильмах про дурку. Никто толком не понимал, что происходит и что будет дальше. — Ты фотки удалил? — обеспокоено спрашивает Даня, глядя на Ковалёва с тревогой, будто тот только что выронил атомную бомбу. — Конечно, фотки твои удалил, и сразу в столовку мобилу вернул, — отвечает Ковалёв, не отводя глаз, нервно куря и осматриваясь, как будто ждал, что из-за угла вынырнет ОМОН. — Ну, тогда это уже не наши проблемы, а того, кто мобилу во второй раз стырил! — уверенно заявляет Платонов, делая вид, что это не он в обед предлагал голую фотосессию в кабинете директора. И тут, как по щелчку, появляется Шура. Подходит к нашей компании с таким лицом, будто она только что похоронила последнюю надежду на адекватность этого мира. — Простите, что пришлось вас задержать, — говорит она ровным голосом. — Просто телефон так и не нашли, пришлось просмотреть записи с камер. — Так они же отключены… — выдает Макс, и голос у него такой, будто он только что понял, что стоит на минном поле. Приехали. Оказывается, с того самого дня, как Шура зашла в Центр, камеры включили обратно. Тихо, без предупреждения. Типа "для вашей же безопасности". Ага, спасибо, охуенно безопасно. Получается, вся наша операция, от кражи до "благородного" возврата, записана, сохранена и теперь доступна в Full HD. Макса тут же пакуют в ментовскую тачку. Никто не спрашивает ни разрешения, ни объяснений. Никаких ордеров, повесток, документов — просто подошли, сказали “иди сюда”, и увели. Нихуя больше не надо. Послезавтра у нас матч. Вратарь за решёткой. Дрочеру отбили почки. Команда в жопе. Полной.

Ника в это время рвала и метала. Мы должны были встретиться ещё два часа назад, но Центр и наши цирковые будни внесли свои правки. Наконец-то Темникова вернулась из своей очередной заграничной командировки или отпуска, фиг её поймёшь, и вырвала пару часов на меня. Стоит под моим подъездом, как всегда шикарная, с иголочки одетая, равномерный бронзовый загар, сигарета в зубах и несколько глянцевых пакетиков в руках. — Арсеньева, вы хоть один день можете прожить спокойно? — спрашивает с упрёком, но в голосе не злость, а эта усталая нежность, как у матери, у которой ребёнок опять что-то натворил. — Прости, родная, — иду обниматься, устало опуская голову ей на плечо. — Сегодня просто пиздец, честно. Я же тебе по телефону рассказывала, но это всё надо было видеть. — Ладно, проехали, — отмахивается и наконец улыбается. — Пойдём, поднимемся. Сядем, нальём вина. Ты мне расскажешь, что у тебя происходит, что за драма, и что там у тебя с личной жизнью. А то мне тут одна птица на ушко такое шепчет. — Передай своей птице, что если не заткнётся, то я ей лично крылья вырву, — фыркаю и поднимаюсь за ней по лестнице. Оказавшись в квартире, первым делом летим на кухню. Ника — всегда за комфорт, особенно если вино и пицца, пусть и замороженная, в меню вечера. Усаживаемся на диван, она протягивает мне пакеты с каким-то деловитым видом, будто я сейчас получу секретные документы. — Лучшее, что можно было найти на Бора-Бора, в этих пакетах! — гордо сообщает брюнетка, хитро щурясь. — Официанты, конечно, были огонь, но, увы, в ручной клади не помещаются. Да и тебе, как мне кажется, это уже ни к чему. Со слов одной певчей канарейки, твоё сердечко уже занято. — Побольше слушай этого дятла, — ворчу, доставая из пакета новое парео, баночку масла монои и браслет из чёрного жемчуга. — Лер, давай только без этой твоей игры в “мы просто друзья”, — закатывает глаза Ника. — Расскажи мне всё как есть. Я слушаю, время есть, вино есть, ты на диване, значит, говори. Вдох. Выдох. И я начинаю. На одном дыхании рассказываю, как мы с Никитой познакомились. Как я одолжила у него докер, который он мне в итоге подарил. Как началась та самая переписка, которая потом стала ежедневной привычкой. Как с ним было легко. Он слушал, реально слушал, а не просто ждал, когда можно вставить своё. Рассказываю и про тот момент, когда поняла, что он мне нравится. Но добавляю, что отрицаю, что это взаимно. Что, может, ему нравится Яна. Что, может, я просто себе всё напридумывала, как обычно. Ника качает головой, крутит пальцем у виска и заводит старую добрую песню Макеева, что пора “прекращать отрицать очевидное”. — Лер, у тебя не проблемы с парнями, у тебя проблемы с доверием, — говорит она и наливает ещё вина. — Арсеньева, ты дура! — подводит итог Ника, когда я даю ей посмотреть переписку с Никитосом. Она деловито пролистывает сообщения, замирает на одном, делает скрин, тыкает мне в лицо фотку с ОБЖ и добавляет — Он тебе нравится, ты ему тоже. Я тебе как эксперт говорю. Нике хочется верить больше, чем Дане. У неё это врождённое, говорить прямо, без лирики, без прикрашивания, даже когда правда царапает по живому. Макеев, наоборот, умеет сгладить углы, завернуть острое в мягкое, чтобы не больно было. Я не виню его за это, честно. Он сам говорил: «Я просто за тебя переживаю, как за родную». И это чувствуется. Но сейчас мне нужна правда, не подушка. Весь вечер у нас одна тема — Бойко. Как много чести для одного человека, и с чего вообще всё так завертелось. Ника раз за разом возвращается к деталям, уточняет мелочи, просит не утаивать ничего. У неё такая особенность, ей надо знать абсолютно всё. Показываю ей фотки, пересказываю почти дословно переписки, вспоминаю все встречи по дням. Но ей всё мало, ей нужен второй источник. И через пять минут уже идёт видеозвонок с Макеевым, конечно. — Достопочтенная Вероника, какого хрена ты мне звонишь в два часа утра? — раздаётся сонный, хриплый голос Дани, перемешанный с усталостью и одеялом. — Ой, уже так поздно? — искренне удивляется Темникова, глядя на часы и закатывая глаза. Мы реально потеряли счёт времени. — Извини, Даня, прости-прости. Просто мы тут с Лерой сидим, обсуждаем её котёночка, а мне что-то подсказывает, что она недоговаривает или перекручивает. А ты как наш соловей, должен внести ясность. «Котёночком» она называет Никитоса с того самого момента, как впервые увидела его фото в моём телефоне. — Ника… — встаю на защиту, но без особой злости. Знаю, всё равно проиграю этот бой. — Могли бы меня просто к себе позвать, тогда не пришлось бы будить, — бурчит Даня, но в голосе уже слышна мягкость. Он любит сплетничать, особенно с нами. Особенно когда речь идёт о «личной жизни Леры Арсеньевой» — его любимом ситкоме. — Ну так что тебя интересует? — зевает он, укутываясь плотнее. — День, когда Арсеньева пришла в юбке, — заявляет Ника, как будто объявляет государственный праздник. — Это же было событие! Надеюсь, ты отметил в календарике? — Да, теперь ежегодно праздновать буду, — смеётся Даня, уже окончательно проснувшись. — Садитесь, девочки, слушайте внимательно, а Лера пусть не ерничает и не перебивает. Я всё помню, я же человек наблюдательный. — Ты человек сплетня, — фыркаю и закрываюсь руками, будто это может спрятать моё лицо, которое явно уже розовеет. — Но давай, удиви нас своим художественным талантом. — Значит так, — Макеев театрально прочищает горло, будто собирается выступать на сцене, — День юбки. После гимназии Лера не успела домой сгонять переодеться, потому что мы ко мне заходили. Так что шла она в форме. Значит, выхожу с кухни с двумя чашками чая — и что я вижу? Эта женщина у зеркала крутится, пуговицы себе верхние расстёгивает, будто в кино себя почувствовала. Бесстыдница! — Так, сейчас получишь, — грожу ему кулаком, но без злости. — Да тс-с, дай досказать! — отмахивается Даня. — Как порядочный “старший брат близнец”, я ей эту рубашку тут же застегнул по самую шею, пиджак поправил, волосы уложил. Потому что я человек ответственный и прекрасно понимаю, что Лера дама видная, а воздыхателей у неё и так пруд пруди. Я, значит, морально готовился к сражениям. — Ой, Макеев, давай ближе к делу, — закатывает глаза Ника и лениво потягивается, подперев подбородок рукой. — Мы тут не о твоих рыцарских поступках слушаем. — Ща будет дело, — подмигивает Даня. — Приходим, значит, мы на стадион. Только туда зашли, как на нас сразу обратили внимание. А точнее на неё. Всё внимание было на Лере, а я был просто декорацией. Не горюю, конечно, но факт. И вот чуть позже стоим у новой машины Ковалёва, Лера стоит рядом с Никиткой. Вот тут начинается молчаливая сцена. Мы с Вероникой переглядываемся, потому что обе знаем, что будет дальше. — Он, значит, смотрит. Не просто смотрит, а прожигает взглядом. Как будто пытается запомнить каждую складку на её юбке, каждую прядь волос, каждую эмоцию на лице. Не отрывает глаз. Понимаете? Я прям почувствовал, как в воздухе что-то щёлкнуло. — Согласна, — киваю, вспоминая тот самый момент. Ника с довольным видом кивает, будто услышала то, что и хотела. — Ну всё, мне достаточно, — говорит она, потягивая вино. — Значит, химия была, свидетели есть, поведение подтверждено. Официально разрешаю вам перестать прикидываться дураками. А сейчас всем пора спать! Макеев зевает в экран и машет рукой: — Чао, дамы. А Лера пусть готовится, завтра день важный! Связь обрывается. Я кладу телефон на диван, а Ника забирает бокалы на кухню. Потом возвращается и мы идём спать.

***

Ужасный дождь. Он не просто моросит, а льёт как из ведра. Я промокла до нитки, хотя в утреннем прогнозе, конечно же, ни слова. И зонт, понятное дело, с собой не взяла. Капли стекают с подола юбки, собираются ледяными ручьями, которые бегут прямо по голым ногам. Всё это противно, зябко и мерзко. Осталась бы в курилке, пересидеть бурю, но время поджимает, а у нас первый урок. Как по заказу, им оказывается физра. Удачно, конечно, но не очень. Особенно если учитывать, что Вадимычу, как оказывается, что-то понадобилось. Пока я чесала к залу, Ковалёв схватил меня у раздевалок, сунул телефон под нос и быстро пробормотал, что нужно срочно принести какие-то документы из учительской. Ещё и строго велел не забыть, мол, важное. Маршрут перестраивается. Теперь я бегу не к спортзалу, а вверх по лестнице, где в углу прячется кабинет, который вечно называют учительской, но он больше похож на склад старой мебели, кофейных чашек и чужих разговоров. Там должна быть Вероника Александровна, но, увы, — комната пуста. Только чей-то забытый зонт в углу, жалко, не мой. Решаюсь на самоуправство. Бумаги где-то тут, ведь не на Луну же они улетели. Начинаю перерывать стол Вадимыча, потом Вероники Санны, заглядываю даже к Эдику, но всё безуспешно. У меня уже начинает знатно капать с носа и капюшона, как наконец замечаю нужную папку в аккуратной стопке, притулившейся к краю стола Вероники. Бинго. Папку прячу в рюкзак, закрываю молнию и уже почти ухожу. Мыслями я далеко отсюда. Думаю о колене, которое почти не болит. О том, что скоро смогу вернуться на поле, что возможно скоро снова буду играть. Что всё, возможно, не так уж и безнадежно. Открываю дверь и тут же с кем-то сталкиваюсь. Мгновение и я чуть не теряю равновесие. Кто-то резко хватает меня за талию, и моё тело, поддавшееся инерции, зависает в этом захвате. — Поймал, — звучит Никитин голос у самого уха. Спокойный, хриплый и такой тёплый. Я поднимаю глаза. Его лицо так близко, что вижу, как ресницы слиплись от дождя. На его щеках капли, будто дождь всё ещё не закончился. А может, и правда не закончился, просто теперь всё внутри будто тоже под этим ливнем. — Что ты тут делаешь? — выдыхаю, голос звучит чужим, совсем не моим. — Вадимыч послал за тобой. Сказал, ты куда-то пропала, — отвечает он спокойно, но взгляд совсем не про Вадимыча. Он смотрит на меня. Мы стоим близко. Слишком близко. Его руки всё ещё на моей талии, не отпускает, будто боится, что если отпустит, то я снова куда-то упаду. И я бы упала. В себя. В мысли. В это чувство, которое так долго прятала, прятала, прятала. Я прикусываю губу, едва осознанно, просто от волнения. Его глаза скользят туда, на мои губы. И он улыбается. Не самодовольно, не дерзко, наоборот нежно. Словно что-то понял. И в следующую секунду его лицо приближается. Я замираю, не двигаюсь. Только сердце бешено колотится, и кажется, дождь уже не снаружи, а внутри. Он целует меня. Губы мягкие. Немного обветренные, потрескавшиеся, но именно это мне и нравится. Всё очень аккуратно. Сначала он будто боится испугать, сорваться. Но я не отстраняюсь, напротив тянусь навстречу. Его руки крепче обнимают меня за талию, а мои пальцы сами собой тянутся вверх, нащупывают его плечи, шею, тонкие капли дождя под воротом худи. Отвечаю на поцелуй увереннее, чем ожидала. Я не хочу, чтобы это закончилось. Не хочу, чтобы он думал, будто сделал ошибку. Он чувствует это. И уже целует смелее. Один его палец касается моей щеки, смахивает мокрую прядь. Мы целуемся, не замечая, как время замирает. В этом моменте нет учительской, нет Вадимыча, нет дождя. Только мы. И только теперь понимаю, что действительно ему нравлюсь. — Совсем уже умом тронулась, — слышу сквозь сон, будто издалека, как сквозь вату, голос Вероники. Медленно открываю глаза, она стоит надо мной, в своём шелковом халате, руки в боки, взгляд строго-осудительный, как у заведующей санаторием, которой пожаловались на слишком весёлую постоялицу. — Родная моя, — начинает она назидательно, — настоятельно прошу прояснить ситуацию с Котёнком, потому что спать рядом с тобой невозможно! Ты то вздыхаешь, то переворачиваешься, то “Никита” шепчешь, будто молитву. Подруга возмущается, а я расстраиваюсь: это действительно был всего лишь сон. Но всё казалось таким настоящим — прикосновения, взгляд, дождь на коже. Никита был рядом, живой, тёплый, как будто он действительно держал меня в объятиях. Ложусь обратно и накрываюсь с головой, упрямо надеясь, что смогу досмотреть этот сон, будто кино, которое поставили на паузу. — Нет, дорогуша, ты не будешь спать! — Вероника с решимостью, достойной командира роты, сдёргивает с меня одеяло и устраивается рядом. — Что ж тебе такое снится, что ты всю ночь одно лишь “Никита” томно шептала? Она ухмыляется довольная, явно уверенная, что мне приснился какой-то влажный бред с полуобнажёнными сценами. Я вздыхаю, сажусь, протираю глаза. Пора возвращаться в реальность.