«Верёвка и вера»

Ночь опустилась над небольшой деревушкой на окраине Нормандии. Тусклый свет луны пробивался сквозь кроны деревьев, отбрасывая зловещие тени на узкую проселочную дорогу, по которой медленно продвигалась группа из трёх человек. Во главе шёл Альдо Рейн — который в будущем станет неукротимым лидером «Бесславных ублюдков», а пока на шее его тяжёлый патронташ, лицо скрывала тёмная панама. Сопровождали его двое новобранцев: О’Нилл и тихий француз Жан-Поль Леру. Их цель — перерезать коммуникации, чтобы подготовить почву к большому рейду на немецкую станцию снабжения. Внезапно послышался ровный щелчок — снайпер. Пуля пробила ремень Рейна и отскочила в кочку, но прицельный выстрел по чуть сбил его с ног. Он успел заметить вспышку в оконном проёме заброшенного амбара слева и крикнуть: — Вниз! Но было уже слишком поздно. Второй выстрел сорвал с рванувшего солдата шляпу, а третья пуля попала именно туда, где позже образовался рубец: прямо в горло. Рейн схватился за шею, чувствуя, как кровь заливает руки, а взгляд мутнеет, вскрикнуть или издать какой-либо звук не представляло возможности, только болезненный тихий стон, лишенный надежды на жизнь. Последнее, что видел амереканец, прежде чем провалиться в бессознательное состояние — силуэт человека в чёрном офицерском шинеле, вбежавшего в глубь амбара. Когда лейтенанта нашёл Жан-Поль, было уже почти рассветало. Его подельник О’Нилл покрывал рану Рейна тряпицей, стараясь прижать плащанкой артерию. Альдо дёрнулся в судорогах, но глаза его горели волей к жизни. — Кто этот тварь? — прошипел он, сжимая зубы от боли. — Мы успели заметить его — лицо скрывалось под фуражкой, но походка и лицо… Он не немец. Под угрозой схватки они эвакуировали Рейна в тайник французского сопротивления. Там его и спасли: медсестра Маргарита Лефевр, по прозвищу «Чёрная роза», обработала рану и наложила швы на шрам тугими стежками. Но глубоко внутри горло требовало особого внимания. Она отдала всю ночь, чтобы остановить кровотечение, и к утра необходимость в операции стала неизбежной. Через несколько дней Альдо очнулся на соломенной подстилке в заброшенном амбаре, переоборудованном в подземный госпиталь. Перед ним стояла Маргарита — худощавая женщина с бледным лицом и уставшими но добрыми глазами. — Ты провёл три дня в коме, — сказала она. — Я делала всё, что могла. Теперь — береги себя. Альдо попытался сесть, но его тут же окутали слабостью. Склонившись над ним, медсестра осторожно убрала влажное полотно, оголив запластанный рубец и протянула маленькое зеркало, на его обратной стороне красовалась надпись „À ma charmante dame“ — Это… — он обвел взглядом шрам длиной в полтора сантиметра. — От пули, да? — Не только. Это ранение чуть выше трахеи, — ответила она. — Держись подальше от неприятностей, иначе второй трофей получишь без права на реанимацию. Он скривил губы в попытке улыбнуться. Было страшно думать о том, как близок он был к смерти — и что именно этот таинственный охотник чуть не довёл дело до конца. Ночь, когда клочок соломенного пола местами в пятнах старой засохшей крови под Рейном пропитывался потом страха, потянула за собой ряд вопросов: кто был тот человек в офицерской шинели? Почему Рейн помнил как кто-то пытался его повесить — буквально, оставив тело висеть на петле, вместо того чтобы добить повторным выстрелом? Или это было видение? Ответ он получил чуть позже. В тот же вечер в амбар затесались два члена подполья: Лоран и Симона — бойцы французского сопротивления, хорошо знакомые с окрестными коллаборационистами. — Ты их раздражал, — начал Лоран, усаживаясь на край койки. — Коллаборационисты в ближайших селениях называют тебя «Этот чертов амереканец с бритвой». Они боятся твоей «борьбы в рукопашке». — И один из них захотел отомстить? — спросил Рейн, напряжённо глядя на собеседника. — Не просто отомстить… Симона вытащила папку с фотографией: крупный бюст коллаборациониста в галифе и шинели, орден на груди, лицо изрезано шрамами. В его руках расположена верёвочная петля. — Это майор Карл Шрайбер. Француз по рождению, но выслужился в гестапо. За особую жестокость его прозвали «Палачем из Руанского замка». Он лично вёл допросы, а казни устраивал по полной программе с фантазией. Ты ранил его людей в нескольких операциях — они хотели тебя поймать и заставить признаться во всём. — Пытаться повесить… — Рейн прикоснулся к рубцу и понял что ему не мерещилось. — Потому что это страшнее всех пыток? — Именно. Шрайбер хотел сделать из тебя пример: повесить, потом найти и обнародовать твой черепок в местной газете. Альдо прикусил губу. Картина готовилась заранее: палач, публичная расправа и тварь во главе позорищ. Но он остался жив. Через месяц после возвращения в строй, который в будущем будет носить гордое но абсурдное название — «Бесславные ублюдки», они строили рейд на одно из укреплённых поместий Шрайбера. Цель — захватить майора живым. Под покровом туманной ночи, спецгруппа Макса Розема и Жан-Поля в авангарде, ворвалась в чужую казарму. Залитый фонарями двор превратился в хаотичный кошмар: взрыв снаряда, выстрелы, крики. Охрана падала, оставляя за собой след из дыма и крови. И вот он — Шрайбер, ростом почти два метра, с холодным взглядом и потёртым кортиком в руках. Бойцы другой стороны кинулись на него. Рейн шагнул вперёд, чувствуя, как рана горит от адреналина. Он сделал выпад, но майор парировал лезвием, а затем кто-то неожиданным, мощным ударом фонарём угодил по плечу. Альдо чуть не упал, но сумел подхватить штык и вонзил его в ногу Шрайбера. Тот взвыл от боли, но не упал. Развязывается настоящая дуэль: кортик против багинетта, искры от стальных лезвий. Чуть левее груди, оружие прошёл между доспехом и кожей, и Шрайбер, тяжело ругаясь на смеси трёх языков, покатился по земле, прижав руку к ране. Он не вставал бы добровольно никогда больше, до такой степени горела от боли рана. — Ты имеешь право хранить молчание, — прохрипел Рейн, приставив пистолет к виску «палача». Когда Шрайбера доставили в тыл союзников, на горле Рейна всё ещё красовался тот самый заметный рубец. Он подёргивался, когда Альдо напоминали о той ночи. И сам лейтенант тоже его трогал — сдержанно, но неизменно. Иногда рубец болел от сырости, иногда от холода. Но больше всего он горел от мысли: всё ещё есть люди, которым страшнее слова «расстрелять», чем понять, что они сами могут быть повешены за предательство. И именно эта мысль, словно стальной обруч, держала Рейна крепким и несломленным до самых последних дней войны.