Очевидно, мисс Блэк

— А твоя сводная сестричка вообще когда-нибудь снизойдёт до того, чтобы с нами заговорить? — спросил Фред с привычной ленцой, растянувшись на скамье за гриффиндорским столом и косясь в сторону слизеринского. — А то она ходит, как будто ей здесь всем пощёчины раздавать положено. — Ты видел, как она вчера припёрла того старосту из Рейвенкло к стене? — откликнулся Джордж, ухмыляясь. — Он что-то ляпнул — и всё, парень обречён. Чуть палочку ему в глаз не всадила. Я бы сказал: впечатляюще. — Это у неё, считай, форма приветствия, — устало прокомментировал Гарри, ковыряя вилкой в картошке. — Характер у неё, конечно, скверный, не спорю. Но человек она отличный. Просто… она не очень компанейская. Он даже не пытался звучать убедительно — за столько лет ему уже довелось быть и адвокатом, и переводчиком, и щитом. За сестру приходилось объясняться регулярно. Особенно с теми, кто имел несчастье проявить к ней интерес. Не то чтобы Гарри не нравилась его родственница — напротив, он был искренне рад, что вместе с опекуном в лице Сириуса Блэка получил и сестру, пусть и сводную, пусть и не самую ласковую. Каэлисса была девушкой… необычной, хотя слово это не охватывало и половины. В ней уживались странная, почти оскорбительная сдержанность и неумолимый внутренний огонь, из-за чего казалось, что она либо молчит, чтобы не разорвать собеседника на клочки, либо говорит — и режет до мяса. От семьи Блэк в ней осталась характерная нотка высокомерия, что не выветрилась даже после восьми лет под крылом Сириуса: всё тот же вздёрнутый подбородок, всё те же тени презрения в голосе, когда дело касалось глупостей, и, конечно, это её излишне пафосное имя, которое она носила с вызовом, как мантию с позолоченными пуговицами. Распределили её, как ни странно, на Слизерин — в отличие от родного отца, Сириуса Блэка, что с удовольствием отучился на Гриффиндоре и считал это одной из немногих удачных случайностей в жизни. Видимо, здесь всё же сказалась родословная: древняя, запятнанная, упрямая, — и Каэлисса носила титул слизеринки с почти вычурной гордостью, будто зеленовато-серебряные цвета были не просто символом факультета, а частью её кожи. Однако, несмотря на факультетскую принадлежность, близка она была далеко не со всеми — ни Малфой с его показной важностью, ни Пэнси с её вечной манерой говорить так, будто кидает вызов, ни даже Блейз Забини, слишком увлечённый собой, чтобы интересоваться кем-то ещё, — не вызывали у неё особого доверия. Единственным, кто время от времени пересекался с ней чаще остальных, был Теодор Нотт — тихий, умный, молчаливый; он держался особняком, несмотря на редкие появления рядом с “слизеринской знатью”, и, похоже, именно это сближало их больше, чем что-либо ещё. Джордж бросил короткий, почти рассеянный взгляд в сторону девушки, словно не специально, но всё же с любопытством — привычным для шестнадцатилетнего мальчишки, застрявшего где-то между “уже взрослый” и “ещё ребёнок”, когда взгляд задерживается на лицах дольше, чем ты того хочешь, и мозг сам решает, кого считать красивым. Лисса, прямо скажем, не попадала в его вкус — она не была ни той, что смеётся громче всех, ни той, что заглядывается на него из-за чашки тыквенного сока, — но отрицать её красоту было бы почти что преступлением и актом личной лжи. Волосы — длинные, мягкие, чёрные как чернила в полночь, спадали до пояса живыми волнами; глаза — странные, тёмно-голубые, как будто в них растворился шторм; губы — полные, но не вызывающе, — и всё это завершал острый подбородок, придававший лицу холодноватую чёткость. Только нос — унаследованный от отца, гордый, прямой, но с каким-то едва уловимым, почти добрым изгибом — казался в этом лице чужим, будто напоминал: не всё в ней было таким колючим, каким она старалась казаться. Лисса неторопливо встала из-за слизеринского стола, будто каждый её шаг был заранее выверен, и двинулась через Большой зал — тихо, почти бесшумно, но всё равно с тем особым вниманием, которое окружающие невольно дарят тем, кто и выглядит, и держится как человек, которому всё равно. Подойдя к Гриффиндорскому столу, она склонилась над плечом Гарри и легко, почти заботливо, положила на него ладонь. — Папа просил передать, что ты — его нелюбимый ребёнок, — сказала она тоном абсолютно серьёзным, чуть наклонившись к уху, — но ты не расстраивайся. Зато ты любимый брат. Ну, потому что единственный. Понял? Гарри хмыкнул, едва заметно улыбнувшись, даже не удосужившись повернуть голову: — Звучит, словно ты это сама придумала, если честно. — Ну ладно, — признала она с ленивым вздохом. — Он на самом деле просил сказать, чтобы ты больше не оставлял свои вонючие носки в ванной. Это была цитата. — Носки у меня хотя бы есть, — парировал Гарри с ухмылкой. — В отличие от сестринской любви. Лисса выпрямилась, пожала плечами, будто это действительно неоспоримый факт, и спокойно пошла обратно, даже не удосужившись обернуться — она знала, что её и так провожают взглядами. — Ладно, у нас с Джорджем дела после уроков, — небрежно бросил Фред, поднимаясь и закидывая яблоко в руку. — Встретимся завтра, Поттер. — Что, опять? — тут же отозвалась Гермиона с характерным прищуром, появляясь сбоку будто из воздуха. — Вы вдвоём не умеете просто поесть, не планируя очередное преступление? — Не преступление, а искусство, — поправил Джордж с невинной улыбкой. — И кстати, Грейнджер, ты оценишь. Квиддичный матч на носу, да? — М-м? — Слизеринские метлы, — начал Фред заговорщически. — Представь: они открывают шкаф… и БАЦ. Красно-жёлтая краска. По рукам, по мётлам, по их этим лицам. — Несмываемая три дня, — добавил Джордж с гордостью, как будто речь шла о достижении в зельеварении. — Летать смогут, но выглядеть будут как… ну, как фанаты Гриффиндора, которых переодели во сне. — Представь лицо Малфоя, — мечтательно вздохнул Фред. Близнецы, весело попрощавшись с компанией и многозначительно подмигнув Гарри, растворились в шуме утреннего коридора, где уже витал запах мела, зелья и неготовых домашних заданий. Первыми по расписанию оказались Уход за магическими существами, где Хагрид с горящими глазами демонстрировал пыхтящего мизантропа-гримшпа — нечто среднее между дикобразом и дымовой шашкой, — и даже сам Малфой с явным отвращением держался чуть поодаль, не рискуя испортить мантию. Фреду удалось прицепить к чешуйчатой заднице зверушки кусочек пергамента с надписью “Слизеринский талисман”, но, к разочарованию, никто, кроме Джорджа, этого не заметил. Затем была Трансфигурация, где профессор МакГонагалл, сжимая губы в нитку, наблюдала, как Фред старательно превращал подушку в нечто, подозрительно напоминающее розового павиана. В ответ на её молчаливое осуждение Джордж поклонился и вежливо пообещал “следующий раз без хвоста, профессор”, за что получил оценку “приемлемо” и еле сдержанную улыбку от Гермионы. Уроки шли, как всегда, между попытками учиться и непрекращающимся соблазном превратить любой момент в шутку — особенно если где-то в дневнике уже лежал план гораздо интереснее школьных параграфов. Когда они возвращались в башню после ужина, Фред внезапно остановился посреди коридора с тем самым выражением лица, от которого Джорджу захотелось немедленно сползти по стенке — потому что он уже знал, чем это закончится. Взгляд, витающий где-то между восторженным идиотизмом и маниакальным обожанием, означал только одно: его брат опять собирался болтать о «предмете своего благоговения» — той самой девушке с астрономической башни, ради которой он уже пятый день подряд срывал все их совместные планы. Джордж даже не стал ничего говорить: просто молча развернулся, дошёл до спальни, отбросил ботинки, рухнул на кровать и уставился в потолок, мечтая поскорее досчитать до той минуты, когда наконец можно будет выскользнуть и заняться подготовкой розыгрыша. Но судьба, как оказалось, держала при себе сюрприз получше романтической ерунды — и гораздо хуже одновременно. Фред ввалился в спальню с той самой походкой, которая у Джорджа всегда ассоциировалась либо с победным возвращением из кабинета Флитвика, либо с новостями, от которых хотелось биться лбом о ближайшую стену. Он небрежно закинул школьную мантию на спинку кресла, подошёл к зеркалу, проверяя отражение, и, не отрывая взгляда от собственной ухмылки, выдал: — Так… я, значит, ухожу. На свидание. В астрономическую башню. Сегодня. Сейчас. До глубокой ночи. Ты справишься, Джорджи. — Прекрасно, — отозвался Джордж, не поднимая глаз от подушки. — Просто класс. Спасибо, что предупредил за три минуты. А я уж наивно полагал, что ты мне поможешь с метлами. — Ну, слушай, — Фред откинул волосы со лба, хищно улыбаясь. — Ты же знаешь, она просто… ну, ты бы сам видел. Улыбнулась — и я уже по лестнице бегу, как кретин. Разве это моя вина? — Это твоя хромосомная обязанность, — проворчал Джордж, садясь на кровати. — Бросать всё ради каждой, кто шепнёт тебе «встретимся на звёздах». — Ради искусства, братец. Ради искусства. Он уже был у двери, когда Джордж буркнул: — Вернись хотя бы до завтрака. Мы ведь хотим успеть до матча. Фред показал большой палец через плечо и исчез, а Джордж остался в комнате, с отчётливо горьким осознанием того, что его ждёт очередная ночная вылазка в гордом одиночестве. Он вышел тихо, не провоцируя даже скрип половиц, прихватив с собой лишь палочку и аккуратно завёрнутые в ткань баночки с зачарованной краской — густой, плотной, с магическим триггером, который должен был сработать ровно в тот момент, когда слизеринец, ничего не подозревая, потянется за своей метлой. За окнами стояла звёздная ночь — метафоричная, почти до неприличия: небо было ясным, глубоким, луна сияла полная, словно нарочно решив добавить драматизма его школьному преступлению. Для Джорджа это не было чем-то новым; покидать замок после комендантского часа стало почти традицией, частью того, кем он был. Он прошёл по полю, уверенно, но не спеша, и, наконец, добрался до аккуратно выстроенного шкафа для хранения инвентаря. Щёлкнул замком, огляделся, и потянулся к дверце, готовясь начать работу. Он был в самом разгаре процесса, осторожно наносил заклинание на последнюю метлу, уже предвкушая триумф утренней паники в слизеринской раздевалке, когда вдруг — шаги. Быстрые, уверенные, слишком чёткие для призрака и слишком лёгкие для преподавателя. Джордж затаил дыхание и резко обернулся, готовясь к худшему… и получил в лицо ослепляющий свет с окончанием палочки, небрежно направленной прямо ему в нос. Перед ним стояла фигура в темно-зелёной мантии, с сурово сведёнными бровями и выражением лица, которое очень ясно намекало: она всё видела. Джордж поднял руки в примирительном жесте, медленно выдал свою самую обезоруживающую улыбку и одним плавным движением захлопнул шкаф за спиной ногой, как будто ничего компрометирующего он сейчас не делал. Каэлисса молча посмотрела на него пару долгих секунд, будто решала, превратить ли его сейчас в декоративную свечу или всё-таки выслушать. Свет от её палочки бросал острые тени на лицо, придавая взгляду особенно зловещее очарование. Она склонила голову чуть вбок, прищурилась и произнесла тоном, который звенел как тонко отточенный клинок: — Ты либо самый смелый гриффиндорец на этом поле, либо самый тупой. Хотя, постой… это ведь не взаимоисключающие вещи, правда? Её губы дрогнули в забавной, но почти ленивой усмешке, но палочка осталась нацелена прямо ему в лоб. Джордж закатил глаза так демонстративно, что это можно было бы засчитать за физическое упражнение, и с преувеличенным вздохом пробормотал, отводя взгляд от палочки: — Ну конечно. Кто же ещё. Очевидно, мисс Блэк. Лисса усмехнулась, не убирая света с его лица, и спокойно произнесла: — Я сюда раз в неделю стабильно прихожу делать домашку по астрономии. У меня, на случай если вдруг интересно, официальное разрешение от профессора Синисты. Пауза. Лёгкий наклон головы. — А вот что ты тут делаешь, Уизли, ночью, у шкафа со школьным имуществом и с лицом человека, которого сейчас исключат… — она подняла бровь, — вот это уже вопрос. — Мне не нужны проблемы, — выдохнул Джордж, глядя на неё снизу вверх, но даже не пытаясь скрыть, как его это всё… развлекает. — Слушай, давай что-нибудь придумаем. Ну, без выноса мозга, без налётов на МакГонагалл, без лишних допросов с пристрастием. Ты молчишь — я в долгу не останусь. Договор? Каэлисса прищурилась, будто рассматривая музейный экспонат, и скользнула взглядом по его вытянутым в примирении рукам, прежде чем усмехнуться уголком губ: — Ты хочешь заключить сделку со мной? Как мило. Не слишком умно, но мило. Она шагнула чуть ближе, не убирая палочку, и добавила ледяным тоном: — И что же ты мне можешь предложить, кроме дешёвой улыбки и остаточного очарования от фамилии? Он едва заметно улыбнулся — в этом было что-то странно искреннее, как будто её язвительность только подстёгивала азарт. — О, мисс Блэк, вы удивитесь, сколько пользы можно извлечь из дешёвой улыбки, — ответил он с лёгкой насмешкой. — Но если хотите — могу добавить эксклюзивный доступ к будущим розыгрышам. Представь: первые ряды, привилегии, ограниченная серия. Почти как фамилия, только веселее. Каэлисса, наконец, чуть отступила, улыбнулась — не совсем дружелюбно, но и не угрожающе — и, к облегчению Джорджа, медленно опустила палочку, убрав её за мантию. — Ладно, — протянула она с ленивой задумчивостью. — Давай так. Я сейчас покажу тебе на небе пару созвездий. Назовёшь каждое — и я забуду, как страшный сон, что ты тут вообще был. Ни слова, ни взгляда, ни намёка. Почти как амнезия, только без увечий и травм. Джордж усмехнулся, на миг задумался, приподнял брови и пожал плечами: — Астрономия — не моя сильная сторона, если честно. Но… звучит как вызов. Так что ладно. Попытаюсь. Только, чур, не смеяться. Каэлисса прошла мимо него, будто и не было всей этой сцены с палочкой, и встала в центре поля, подняв лицо к ночному небу. Луна подсвечивала её профиль холодным светом, а волосы, сдвинутые с плеч, отливали иссиня-чёрным блеском. Джордж шагнул следом, всё ещё держа руки в карманах мантии, будто пытаясь сохранить остатки достоинства после внезапного экзамена по астрономии. — Смотри, — сказала она, указывая вверх пальцем, — вот это? Он прищурился, разглядывая россыпь звёзд, и с некоторым колебанием выдал: — Большая Медведица? — Пфф, повезло, — усмехнулась она, даже не глядя на него. — Ладно. А это? Снова палец поднялся в сторону чуть восточнее — другой узор, тонкий, как ожерелье, и Джордж, прикусив губу, кивнул: — Орион. Его все знают. — Не испортишь всё с третьей попытки? — спросила она с безразличием в голосе, но уголки губ выдали, что ей, по какой-то необъяснимой причине, это доставляло удовольствие. — Зависит от того, насколько сложный ты мне подкинешь вопрос, — пробурчал он, склонив голову к плечу. — Давай. Она молча указала на изогнутую цепочку светлых точек, будто специально дождавшись, пока луна чуть поднимется, и звёзды станут яснее. — И? Джордж смотрел молча пару секунд. Он не был знатоком астрономии, но это созвездие он знал. Видел в учебнике. Помнил, потому что его не мог забыть. Он чуть улыбнулся, не глядя на неё, и сказал: — Кассиопея. Каэлисса повернула голову к нему с лёгким, почти удивлённым выражением — как будто не ожидала, что он справится до конца. — Хм. Ну что ж, — проговорила она спокойно, — ты удивляешь, Уизли. Видимо, в твоей голове кроме розыгрышей ещё осталось место для пары нейронов. — Спасибо, — усмехнулся он, — тронут. Так это значит… сделка в силе? — Сделка в силе, — кивнула она. — Но учти: в следующий раз я миловаться не буду. Ещё раз попытаешься устроить тут цирк — и ты не сможешь выйти на поле не потому, что тебя исключили, а потому что я тебя закопала где-нибудь под воротами. — Отдельно от краски или с ней? — подыграл он, и впервые за всё это время ей пришлось отвернуться, чтобы он не заметил, как уголки её губ всё-таки дрогнули чуть больше, чем положено. Вот так и началось судьбоносное знакомство Джорджа Уизли с девушкой, чьё имя, как он позже поймет, звучит до омерзения пафосно и почти пародийно вычурно — Каэлисса Кассиопея Блэк. Каэлисса — не в честь предков, не в честь прабабушек и не из любовной истерики; имя получилось случайным, почти символическим. Биологическая мать, женщина с лицом фарфоровой куклы и внутренностью из стекла, назвала её Карин — коротко, просто, будто отмахнулась. Сириус, который в те годы ещё не знал, что у него есть дочь, однажды мечтал, что если бы она была, он бы назвал её Элиссандра — звучно, гордо, под стать Блэкам. Когда мать, устав от дочери и выбрав себе новую семью, сдала девочку Сириусу, как ненужную вещь с запоздалой запиской, всё было слишком поздно — слишком много обид, слишком мало любви. Она, конечно, не сохранила имя, что ей дали при рождении, и уж точно не захотела нести что-либо от женщины, которая взяла ее на воспитание, соврав бывшему мужу, будто та умерла при родах. Так и родилось имя, наполовину придуманное, наполовину украденное из несбывшихся желаний — Каэлисса. Негласное напоминание, что у неё было два родителя, но дорогу с ней выбрал только один. Что касается второго имени — тут Сириус не смог сдержаться. Он вложил в него всё: и память о семье, и вечную тягу к небу, и чёртову склонность Блэков делать из каждой мелочи символ. Кассиопея. Созвездие, гордость, имя королевы. Всё в ней было слишком, но в этом «слишком» и заключалась суть её новой жизни. Сама Каэлисса никогда не использовала полное имя — оно звучало слишком громко, будто требовало поклонов и званий, и вызывало в ней усталое раздражение. Друзья, знакомые, преподаватели, даже сам Сириус — все звали её просто Лисса: коротко, элегантно, с лёгким отголоском чего-то французского и непозволительно самодостаточного. Но Джордж, к всеобщему недоумению и, что важнее, к её искренней ярости, уже через полгода стал звать её иначе — Лулу. Он утверждал, что это просто «звучит мило», но на самом деле всё было куда банальнее: в детстве у Джорджа была старая волшебная игрушка — плюшевый заяц с заколдованной мордой, которая умела хмуриться при прикосновении. Его звали Лулу, и он был самой мрачной, раздражённой и обожаемой вещью в доме. Каэлисса чем-то напоминала его: тем, как морщила лоб, когда сердилась, и тем, как, несмотря на весь этот холод и колкость, заставляла привязываться к себе намертво. При всей искренней любви к отцу и к сводному брату — а Гарри Поттер, как бы абсурдно это ни звучало, действительно стал для неё братом — Лисса всегда оставалась излишне отстранённой, будто жила в полушаге от всех остальных, держась на едва уловимой дистанции. Нельзя было сказать, что она не любила — напротив, её чувство к семье было почти болезненно глубоким, тяжёлым, как море под штормовым небом, — просто любовь у неё была иного вкуса, иного оттенка. Без объятий, без слов, без открытых жестов. Когда они с Джорджем станут ближе, когда между ними зародится нечто большее, чем просто обмен колкостями в коридоре, он начнёт ловить себя на мысли: а когда я получу свой кусочек? И даже тогда, даже когда она будет смеяться с ним, делиться секретами и доверять то, что держала внутри годами, он всё равно не будет уверен — действительно ли он впущен внутрь, или просто сидит на крыльце, глядя на закрытую дверь. Её сердце всегда будет казаться ему чем-то заколдованным — спрятанным под семью замками, ни один из которых мисс Блэк совсем не торопилась открывать.

***

Розыгрыш, как и ожидалось, произвёл фурор: стоило слизеринцам открыть шкаф с метлами, как на них обрушился густой поток яркой красно-жёлтой краски, безошибочно въедающейся в форму, перчатки и даже волосы. Поле превратилось в комедийное побоище — зелёные мантии были испачканы до неузнаваемости, а игроки метались, как ошпаренные, пытаясь стряхнуть или отскрести краску, которая, к их ужасу, не поддавалась ни одному известному заклинанию. Фред довольно ухмыльнулся и громко дал “пять” Джорджу, с тем самым выражением лица, которое можно было бы повесить в музее как “момент совершенного злодеяния”. Кажется, даже Минерва МакГонагалл с трудом сдерживала улыбку — а это уже было сродни поймать падающую звезду и загадать желание, которое точно сбудется. Ни снятия очков, ни выговора не последовало — шалость оказалась недостаточно громкой для дисциплинарных мер, но достаточно яркой, чтобы запомниться. Даже Драко Малфой, обычно утончённый в своём презрении, вспылил: его щёки налились красным, а лицо кипело от злости, в точности под цвет нанесённого позора. Матч, предсказуемо, закончился в пользу Гриффиндора — сложно летать с достоинством, когда выглядишь как фейерверк в гриффиндорских цветах. Когда компания Гриффиндора отправилась в «Три метлы» отпраздновать победу, Гарри, застёгивая мантию и поправляя очки, небрежно бросил: мол, он будет с компанией. Все дружно переглянулись, в воздухе ощутимо повисла интрига — уж не завёл ли Поттер наконец какую-нибудь “леди сердца”? Но всё оказалось гораздо прозаичнее — он с горем пополам уговорил составить ему компанию юную мисс Блэк. Та, как обычно, долго и упорно отказывалась, заявляя, что у неё дела поважнее, чем сидеть в душном пабе с шумными идиотами. И только когда Сириус, воспользовавшись правом отцовского шантажа, пообещал выделить ей пару мешочков золота на шоппинг — “если только она сходит и развеется хотя бы раз в году”, — Лисса, закатив глаза так драматично, что чуть не увидела собственный мозг, нехотя согласилась. Они сидели за большим круглым столом в «Трёх метлах», весело обсуждая победу, обмениваясь шутками и наслаждаясь заслуженным моментом торжества, в котором не было ни давления, ни экзаменов, ни правил. Грейнджер уже тогда проявляла к их младшему брату Рону чуть больше внимания, чем позволяла логика дружбы — бросала косые взгляды, придвигалась ближе, поправляла ему шарф, — но тот, как и полагается подростку с запозданием в чувствах, упорно не замечал ничего, кроме своего сливочного пива. Джордж, разумеется, тоже был уверен, что его Блэк совершенно не интересует, но почему-то каждый раз, когда отпускал очередную колкость, невольно косился в её сторону — словно проверяя, услышала ли. И когда пару раз Лисса действительно усмехнулась, а однажды даже бросила в его сторону сухое, но меткое продолжение шутки — он испытал то странное, необъяснимое чувство, будто ей удалось одержать над собой маленькую, но принципиально важную победу. Победу над своей собственностью, над холодом, над тем, кем она привыкла быть — неприступной. И именно это ощущение заставило его в очередной раз украдкой взглянуть в её сторону, и в который раз — не найти в себе желания отвернуться. Настроение в “Трёх метлах” было почти праздничным — стол гудел от голосов, рукава мантий сбивались в кучу, пена от сливочного пива щекотала носы, а смех лился свободно, как будто Гриффиндор не просто выиграл матч, а одержал победу века. Поэтому когда мадам Розмерта, хлопнув в ладоши, громко объявила с барной стойки: “А теперь — конкурс! Кто осушит больше кружек сливочного пива за минуту, тот получит приз!” — зал буквально взорвался от восторга. За столом начался оживлённый гул: кто-то сразу начал хвастаться своей “печенью чемпионов”, кто-то уже делал ставки, а кто-то — вроде Лаванды Браун — радостно хлопал в ладоши, даже не собираясь участвовать. Джордж собирался было отсидеться — не потому что боялся проиграть, просто был в том редком настроении, когда хотелось просто наблюдать. Но тут рядом возник Фред с лицом, полным возмущённого театрализма: — Ты что, отказываешься? Ты? Джордж Уизли? Из семьи Уизли? Из дома Уизли? — Он наклонился ближе и заговорщически шепнул: — Даже Гермиона идёт. ДАЖЕ Грейнджер, Джордж. — Пропущу, — лениво протянул он, — кто-нибудь должен быть трезвым, чтобы потом рассказать, как вы себя опозорили. — Ну а ты? — с надеждой обратился Гарри к Лиссе, поворачиваясь к ней с такой интонацией, будто всерьёз считал, что её что-то подобное может заинтересовать. Каэлисса медленно подняла бровь и, сделав глоток из своей кружки, проговорила с ленивым ядом в голосе: — Гарри, я не участвую в мероприятиях, где нужно что-то “засовывать в себя на скорость”. Он уставился на неё, подавившись ответом, а Фред, сдерживая смех, толкнул Джорджа в бок. — И ты всё ещё утверждаешь, что она тебя не интересует? Пока половина компании, включая сгорающего от нетерпения Фреда, энергично сгрудилась у стойки, где мадам Розмерта уже выстроила ряд кружек с дымящимся сливочным пивом, паб наполнился криками, смехом и подначками. Гермиона с сосредоточенным лицом выстроилась между Роном и Гарри, будто собиралась сдать экзамен, а не пить на скорость; Лаванда визгнула, когда кто-то случайно толкнул её локтем, и в целом всё это выглядело как смесь турнира по дуэлям и деревенского праздника. А в это время у их стола, теперь заметно опустевшего, Джордж и Лисса сидели в тишине, которая с каждой секундой становилась только более густой и неловкой. Он барабанил пальцами по деревянной поверхности, изредка посматривая на неё краем глаза, а она, словно и не замечая его присутствия, делала вид, что разглядывает этикетку на кружке. Между ними повисло что-то странное — не напряжение, не раздражение, а скорее лёгкое недоумение: что вообще делают два человека, которые не очень-то хотят сидеть вместе, но всё равно не уходят. Джордж, не выдержав молчания, наклонился ближе, всё так же барабаня пальцами по столу, и с характерной полуулыбкой, в которой смешались лукавство и бравада, произнёс: — Ну и как тебе моя маленькая выходка? Признаться честно, я ожидал, что твой факультет закрасит траву в чёрный от злости. Каэлисса повернула к нему голову медленно, как будто только что осознала, что он всё ещё здесь, и холодно ответила, не моргнув: — Ты насмехаешься над моим факультетом. Я должна похлопать в ладоши или уронить слезу от умиления? Он удивлённо моргнул, полуулыбка чуть соскользнула с лица, будто он на секунду действительно не ожидал такой жёсткой реакции. В его взгляде мелькнуло разочарование — почти неуловимое, но всё же явное. Лисса, заметив это, вздохнула и отвела взгляд: — Ладно. Не обижайся, Уизли. Я не всерьёз. Она сделала глоток, поставила кружку на стол и чуть криво усмехнулась: — Если уж кого-то и надо было вывалять в краске, то именно этих павлинов. Видеть Малфоя, похожего на разъярённого грифона — удовольствие редкое. Так что, поздравляю… Твоя тупая выходка была гениальной. В пределах шуток, разумеется. Не более. Парадокс, да? — Слушай, — вдруг сказал Джордж, не глядя прямо на неё, а будто просто бросая слова в воздух между ними, — а почему ты вообще так редко с нами бываешь? Неужели настолько терпеть не можешь нашу прелестную гриффиндорскую компанию? Лисса медленно повела плечами, взгляд всё ещё был прикован к кружке, но в нём уже не было насмешки — только что-то усталое и, как ни странно, немного честное. — Не в этом дело, — ответила она тихо, но чётко. — Гарри говорит о вас взахлёб — хорошие, добрые, всегда смеётесь, поддерживаете, умеете быть рядом. Я, наверное, тоже такая. Где-то в глубине. Просто я меркну на вашем фоне. Всё слишком яркое, живое, шумное. А я — немного иначе устроена. Мне просто страшно не вписаться. В эти ваши дружбы, смех, незримые стандарты. Джордж резко повернул к ней голову и прищурился: — Это полная чушь, — сказал он твёрдо, почти раздражённо. — Каких ещё стандартов? У нас Рон за день может три раза обрызгать себя едой и дважды не понять, что его клеит Гермиона. Это наши стандарты. Она усмехнулась, но не перебила, а он продолжил, подаваясь чуть вперёд: — Так что давай так. Не надо сразу со всеми. Начни с одного. Маленькие шаги. Гермиона, например — она, хоть и зануда, но девчонка умная, разберётся, что к чему. Или Рон — правда, глуповат, но не страшно, зато его легко впечатлить. Он на секунду замолчал, затем улыбнулся шире, чуть наклоняя голову: — Но, честно говоря, я — лучший вариант. Милый, умный, умеренно скандальный. И, к счастью, уже за этим столом. Лисса посмотрела на него — действительно посмотрела, впервые за вечер — и тихо фыркнула, покачав головой: — Невероятно скандальный, Уизли. — Да, но я же сказал — это часть очарования. Каэлисса вскинула бровь, медленно повернувшись к нему с тем самым выражением лица, которое обычно предшествовало фразе, после которой людям хотелось либо зарыться в землю, либо влюбиться. — И чем же ты меня, прости великодушно, можешь впечатлить? — спросила она сухо, с лёгкой иронией, будто уже заранее знала, что услышит нечто глупое, но всё равно решила выслушать из любопытства. Джордж чуть усмехнулся, не сбившись с ритма, будто ждал этого вопроса. — Во-первых, — начал он, считая на пальцах, — я всегда выслушаю и поддержу. Даже если ты скажешь, что хочешь уничтожить всю Слизеринскую гостиную — я не задам ни одного лишнего вопроса. — Романтично, — фыркнула она, но он лишь продолжил с наигранной торжественностью. — Во-вторых, я смешной. Не так, чтобы падать под стол, но достаточно, чтобы ты хотя бы изредка не смотрела на меня, как на надоедливое пятно на мантии. Она скрестила руки на груди, явно развлекаясь. — Продолжай. Я пока не впечатлена. — В-третьих, — ухмыльнулся Джордж, — со мной никогда не бывает скучно. Я постоянно что-то придумываю: глупости, идеи, катастрофы… Но — и это важно — я не такой безбашенный и заносчивый, как мой брат. — Ага, то есть заносчивый, но с тормозами, — прокомментировала Лисса. — Именно, — кивнул он серьёзно. — И в-четвёртых… как бы это сказать… Он чуть наклонился к ней через стол, заговорщически понизив голос: — У тебя всегда будет пара на святочный бал. Лисса посмотрела на него, оценивающе, как на витрину в магазине, и, наконец, медленно кивнула. — Хм. Ладно. Ты почти убедил. Ещё немного подобного пафоса — и я, возможно, даже сделаю вид, что ты мне симпатичен. — Моя цель — именно чтобы ты сделала вид, — с невозмутимым видом согласился Джордж. — Всё остальное — побочный эффект. После того диалога Джордж Уизли, конечно же, благополучно записал всё произошедшее в разряд «ещё одной удачной шутки с элементами астрономии и высокомерия», забыл, отмахнулся и пошёл дальше — как всегда. Вот только Лисса, к его удивлению, не собиралась исчезать из поля зрения. Напротив — она словно поселилась на его орбите. То случайно столкнёт плечом в коридоре, проходя мимо с книгами и едва заметной ухмылкой. То неожиданно появится на тренировке по квиддичу, с видом, будто “а что, я просто гуляла по стадиону с блокнотом, ага”. То подкинет в карман скомканную записку с колко-ласковой фразой вроде «попади по мячу — и, может быть, заслужишь аплодисменты». А если он вдруг позволял себе лишнюю иронию в её адрес — получал подзатыльник с такой точной дозировкой злости и нежности, что даже он, король приколов, замирал на долю секунды. И уж точно он не знал, что спустя столько лет, сидя в кресле у окна с чашкой чая, в доме, где каждую трещину в паркете знал наизусть, в доме, где пахло её духами и утренними газетами, он — Джордж Уизли — будет писать эти строки. Уже взрослый, с морщинкой у глаза от постоянной улыбки, с любимой работой, где он всё так же придумывает идиотские фокусы, с женщиной, чьё имя когда-то звучало как насмешка судьбы, а стало синонимом счастья. Он никогда бы не поверил тогда, на шестом курсе, что эта слизеринка с характером урагана станет его слабостью, его семьёй, его привычкой. Но вот он сидел. И писал. Потому что любовь к ней не просто осталась — она росла. Переполняла. Расходилась по венам, как магия, которую уже невозможно сдерживать. “Если бы вы сказали мне тогда — шестнадцатилетнему Джорджу Уизли, с банкой краски в одной руке и гениальной, абсолютно идиотской идеей в другой, — что я встречу девушку, которая заставит меня всерьёз задуматься о смысле жизни, любви, звёздах и, чёрт побери, дисциплинарных взысканиях, я бы рассмеялся. А потом добавил бы: «Только не со Слизерина». И, желательно, не с фамилией, от которой сжимается всё приличное и неприличное в мире. И уж точно не ту, чьё имя звучит так, будто её рождали под овации и хор мантров. Но вот я стоял. С краской. С манией величия. С самым глупым планом на свете — и прямо передо мной, в свете «Люмоса», сияла фамилия, которая, как потом окажется, не просто останется в голове. Она врежется в жизнь. Сначала — как головная боль. Потом — как объект воздыхания. А потом — как всё. Но я забегаю вперёд. На тот момент я просто хотел покрасить метлы слизеринцев. А получил звезду, которая никогда не гаснет.”