Очевидно, мисс Блэк

Молли Уизли влюбилась в Лиссу с первого упоминания — даже не встречи, нет, — а с того самого момента, как Фред неосторожно обмолвился за семейным ужином, что у его брата, кажется, появилась «подружка, ну такая, дерзкая слизеринка, всё как он любит». Уже на следующий день она написала Джорджу письмо в Хогвартс с настоятельной просьбой — а по сути, ультиматумом — привести эту девушку в Хогсмид хотя бы на прогулку, «чтобы мать могла познакомиться с той, кто, судя по описанию, вот-вот разобьёт сердце моему сыну». Так Каэлисса стала частью семьи Уизли — вроде бы названной, вроде бы временно вписанной в их рыжий хаос, но при этом совершенно органичной, будто всегда там и была. Их с Джорджем дружба развивалась до смешного стремительно: она поступила на шестой курс, они с Фредом — на седьмой, и уже к октябрю их перестали звать по отдельности — просто «Джордж и Лисса», в одном предложении. Молли же, несмотря на нежность к девочке, всё ещё упорно называла её «подругой семьи» и «нашей звездочкой», но не «невестушкой моего сына», как Джордж подозревал в глубине души. Хотя иногда ему казалось, что, будь воля матери, она уже давно связала бы им руки и устроила свадьбу на заднем дворе. Молли была свято убеждена, что, кроме Лиссы, никто и никогда не выдержит буйного, своенравного характера её сына, и, честно говоря, даже гордилась этим: мол, не у каждого мальчишки хватит ума подружиться с девушкой, способной дать отпор не только словами, но и взглядом. Что касается Джорджа — для неё всё было ясно уже давно: “он влюблён, просто ещё не понял”, — повторяла она за ужином, закатывая глаза, будто говорила о прогнозе погоды. Фред же оставался её загадкой — милое лицо, куча шума, и ни одной девушки, которую можно было бы показать с гордостью. Она, конечно, беспокоилась — но скорее для проформы, чем всерьёз: с его шармом и «изобретательским» характером он рано или поздно кого-нибудь закружит. Джордж же, при каждом упоминании Лиссы, привычно отмахивался — “мы просто друзья” — и улыбался той самой выученной, дежурной улыбкой, за которой давно пряталось всё, что он уже не умел формулировать вслух. Конечно, чувства были односторонними — по крайней мере, он был в этом абсолютно уверен. И именно это знание раздражало его больше всего. — Ладно, осталось только чернила, новый пергамент и… — Лисса прищурилась в список, ища нужную строчку, — …ещё один набор перьев. Кажется, Гарри опять стащил мои прошлые. — Ммм, конечно, — протянул Джордж, перехватывая пакеты в обе руки. — Я думал, я просто пойду с тобой прогуляться, поболтаем, посмеёмся. А не вживую прочувствую, каково это — быть заколдованным шкафом с функцией доставки. — О, замолчи, ты сам вызвался помочь, — она даже не подняла глаз от пергамента. — И потом, тебе идёт быть полезным. Это освежающе. Почти непривычно. — Мм, знаешь, мне тоже не хватает привычных вещей. Например, лёгкости в пальцах. Кровообращения. Или ощущения, что я — человек, а не грузовой гоблин. — Ты преувеличиваешь. У тебя ещё одна рука свободна. Она взглянула на него, сдвинув бровь. — О, нет-нет, я берегу её для моральной поддержки, — с самым невинным выражением ответил Джордж. — Или для того, чтобы поймать тебя, когда ты, наконец, споткнёшься о свои амбиции и случайно сядешь мне на шею. — Надейся, Уизли, — усмехнулась Лисса, наконец убирая список. — Только не удивляйся, если я приземлюсь не на шею, а прямо на твой гордый лоб. — Слушай, с такой любовью, с которой ты меня шпыняешь — мне пора завидовать самому себе. Он заметил знакомую рыжую макушку за витриной лавки ещё до того, как осознал, к чему это приведёт. Мама. Улыбка до ушей, торжествующий взмах рукой, и — да, точно — уже направляется к ним с решительным видом, как будто у неё в сумке не покупки, а список тем для допроса. Джордж тихо выдохнул, но понял почти сразу: дело совсем не в нём. Это не его личико она ждала увидеть. Лисса, как по отработанному сценарию, с безупречной грацией убрала пергамент в карман, на губах её расплылась вежливая, почти домашняя улыбка, и она, не моргнув, радостно помахала Молли Уизли в ответ. Всё это было настолько естественно, что Джорджу оставалось только смириться: в этот момент он — не любимый сын, не гениальный проказник и не тяжело нагруженный носильщик. Он — приложение к Лиссе. И, чёрт побери, ему это даже начинало нравиться. — Каэлисса, милая! — голос Молли, полный радости, вырвал Лиссу из мыслей прежде, чем она успела увернуться. — Ну посмотри на себя! Бледная! Ты ешь вообще? У вас там на Слизерине хоть кто-то заботится о вас? Лисса, едва сдержав улыбку, кивнула с привычной вежливостью: — У нас всё хорошо, миссис Уизли. И спасибо, я обедаю каждый день. Даже завтракаю. Иногда. — Иногда! — Молли хлопнула её по руке, не громко, но с выражением. — Я тебе что говорила на прошлых выходных? Должна есть нормально! Умная девочка должна быть не только с мозгами, но и с силами! Она тут же схватила её за плечи, оглядела с ног до головы, поправила шарф (который и так был идеально ровным) и глубоко вздохнула. — Вот, Джордж, смотри, какая у тебя девочка, — обернулась к сыну. — И милая, и воспитанная, и не нытик, в отличие от тебя. Только скулы — ужас какие острые, как ножи! Надо, чтобы побольше ела! — Она не моя девочка. Ты её сейчас перекормить собираешься или выдать замуж? — Я пока просто настраиваюсь, — отрезала Молли, снова повернувшись к Лиссе. — А ты, милая, заходи к нам на Рождество. Я тебе свитер свяжу. И не спорь! Цвет какой хочешь? Изумрудный под мантии, наверное? Или может, бордовый — будешь как моя? — Бордовый, значит? — протянула Лисса, делая вид, что всерьёз задумалась. — А в смысле “как ваша”? Я думала, я и так ваша, миссис Уизли. Она наигранно надула губы и скрестила руки на груди, вызывающе глядя на Молли, будто та только что предала её кровное доверие. Молли фыркнула, подбоченилась и театрально всплеснула руками: — Ох, ну что ты, моя угрюмая звездочка! Конечно ты наша! Не вздумай думать иначе. Она похлопала её по плечу, чуть сжала руку, а потом добавила, как бы мимоходом, будто между прочим: — Кстати, как папа? Всё ещё учится писать объяснительные за выходки младшего? — Ага, — кивнула Лисса. — Сначала “извиняюсь за Гарри”, потом “Гарри — это Поттер”, затем — “Гарри Поттер, не Блэк”. — Типичный Сириус, — усмехнулась Молли. — А сам Гарри как? Учится, ест, спит? Или опять спасает мир с Роном? — Пока только игнорирует домашку и забывает, что у нас есть зельеварение. Значит, всё стабильно. Джордж Уизли никогда не думал о том, что когда-то Лисса сможет ему понравиться. Она была его лучшей подругой — самым естественным и наглым одновременно проявлением дружбы. Слишком дерзкая, слишком умная, слишком прямолинейная, чтобы с ней можно было флиртовать в привычном ему смысле, и в то же время — слишком родная, чтобы он не флиртовал всё равно. Ему нравилось всё в ней: лёгкость в общении, острый ум и не менее острый язык, её рассудительность и способность смотреть на вещи так, как не смотрел никто другой. Нравилось, как она могла быть раздражающе хладнокровной и при этом первой оказаться рядом, когда ему это было действительно нужно. Её голос, чуть ниже, чем у большинства девушек, с этой лёгкой хрипотцой в конце предложений. Её глаза — глубокие, тёмные, почти пронизывающие. Её волосы, чёрные как чернила, которые она чаще всего оставляла распущенными, но изредка собирала в низкий небрежный пучок — и в такие моменты Джордж почти терял дар речи. И губы… красивые, почти манящие, те самые губы, поцеловать которые он мечтал, пожалуй, последние несколько месяцев, не решаясь признать этого даже себе. Нет, он больше не мог говорить, что она — просто лучшая подруга. Это чувство давно перестало быть дружбой, и он знал это с каждой новой встречей взгляда, с каждым небрежным касанием, с каждым «ты идиот, Джордж», сказанным слишком нежно. Мама лишь подтверждала и усиливала его чувства по отношению к ней — любила её как собственную дочь, так, как любила и Гарри, только с той самой характерной ноткой семейного обладания, с теплотой, в которой сквозила уверенность: Лисса — уже часть их семьи, без вариантов, без обсуждений, без «если». Казалось, она даже не рассматривала сценарий, в котором Каэлисса не сидит за рождественским столом между Джорджем и Фредом, не получает от неё свой ежегодный вязаный свитер, не зовёт её «мамой» когда-нибудь — не в шутку, не из вежливости, а по-настоящему. Каэлисса вовсе не была против — напротив, она с удовольствием подставляла своё чудесное, вычурно красивое лицо под руки Молли, когда та тискала её за щёки, с улыбкой слушала все советы о «женских делах», с уважением принимала каждый вышитый вручную свитер и с головой погружалась в уют этого безумного, громкого, но такого родного семейства. Она прекрасно ладила с братьями Джорджа, с лёгкой, не показной теплотой общалась с его сестрой, и даже с Артуром Уизли — тем самым отцом, который вечно относился к влюблённостям сыновей с осторожностью и долей насмешки, — нашла общий язык так быстро, что это могло бы испугать кого угодно. Артур смотрел на неё с тем самым одобряющим выражением, которое обычно приберегал для редких моментов — и, если уж совсем начистоту, однажды даже сказал Молли, что, похоже, их Джордж наконец-то не промахнулся. Стоило признать, что Сириус Блэк, будучи человеком лёгким, понимающим и, безусловно, любящим отцом, оставался всё же строг — особенно в вопросах, касающихся его дочери. Но, как бы Джордж ни боялся его холодного прищура или редких молчаливых ужинов, со временем он начал замечать: Сириус смотрит на него с уважением. Без излишнего фамильярного тепла, но с той самой честной мужской оценкой, которую можно заслужить только делами, а не словами. Для Джорджа это было чертовски важно — он знал, насколько сильно Лисса любит отца, с каким трепетом она говорит о нём, и потому одобрение Сириуса значило для него почти так же много, как её доверие. А то, что Джордж получил его — пусть и выраженное в фирменной блэковской форме “если с её глаз хотя бы одна слеза упадёт — будешь бегать по Хогвартсу без бровей”, — он даже считал поводом для гордости. Сириус не был из тех, кто выбирает себе компанию абы как. Он не стал бы разговаривать с тем, кого не считал достойным. А Джордж не просто хотел быть достойным — он старался изо всех сил. Потому что Каэлисса, с каждым днём, с каждым её взглядом, с каждой колкой репликой, под которой пряталась нежность, становилась для него всем. Не просто девушкой, не просто подругой — а тем самым человеком, ради которого он мог и хотел стать лучше. Ради которого, как он однажды признался себе ночью, лёжа в тишине общежития, он бы отдал всё, что у него есть. Когда они попрощались с Молли, завершили покупки и отправились обратно в замок, солнце уже начало клониться к горизонту — был полдень, ленивый и золотистый, с лёгкой ноябрьской прохладой в воздухе. Суббота традиционно считалась днём тренировок для команды по квиддичу, но у Джорджа на этот день было запланировано кое-что куда более важное, чем просто очередные попытки отбить бладжер с братом-близнецом, защищая остальную команду. Бал. Святочный бал, который должен был состояться уже совсем скоро, и мысли о котором не давали ему покоя. В прошлом году Лисса пошла с ним скорее из вежливости и отсутствия лучших альтернатив — они были ещё едва знакомы, и всё, что их тогда связывало, заключалось в какой-то странной, не поддающейся объяснению искре, что пробегала между ними, как только их взгляды встречались. То было неловкое, непритязательное событие: Джордж, признаться честно, совершенно не умел танцевать, а Лисса терпеть не могла объяснять что-либо по три раза подряд. Тем не менее, они удивительным образом провели вечер отлично, смеясь над формальностями, прячась от скучных преподавателей в укромных уголках зала, и, конечно, получили добротную порцию подколов от Гарри, Фреда и Рона — те единогласно решили, что Джордж нашёл себе «самую строгую, хмурую и эффектную партию в Хогвартсе». Тогда это было просто мило. Но в этот раз… в этот раз Джордж не собирался облажаться. Он не хотел быть случайным спутником. Он хотел быть выбором. И не просто выбором на вечер — навсегда. Лисса сидела на трибуне, поджав ноги, щурясь от неожиданно яркого ноябрьского солнца, которое отражалось от метёл и мантии на поле. Она то и дело поправляла выбившуюся из пучка прядь волос, с раздражением, почти механически, будто не замечая, как это движение выглядит со стороны. А со стороны — это была картина, к которой Джордж давно привык, но которая всё равно каждый раз заставляла его сердце сбиваться с ритма. Что-то в её сосредоточенности, в чуть нахмуренных бровях, в сдержанном, почти отстранённом выражении лица, на котором время от времени всё-таки появлялась мягкая, ленивая улыбка, казалось ему невыносимо притягательным. Он переоделся после тренировки, отбросив привычную форму, и теперь сидел рядом с ней, делая вид, что его это абсолютно не волнует, что он не репетировал этот разговор в голове по крайней мере десять раз. На деле же подбор слов вызывал внутреннюю панику, и даже его фирменная ухмылка не спасала от ощущения, что сейчас он может сказать какую-нибудь глупость и всё испортить. Но он всё равно повернулся к ней, прислонился плечом, как бы невзначай, и выдохнул. — Ты слышала, кстати… — начал Джордж с самым обыденным тоном, глядя куда-то вперёд, на поле, будто только что вспомнил важную новость. — Святочный бал опять будет. Уже совсем скоро, Лулу. Лисса скосила на него взгляд, не двигаясь, только чуть приподняла бровь. — Ну и что с того? — Ну, как бы… событие, все дела, музыка, танцы, унылые преподаватели в смокингах, противный пунш… — пробормотал он, чуть поёрзав на лавке. — В прошлом году, помнится, мы с тобой… — В прошлом году я пошла с тобой, потому что Гарри уехал к отцу, Рон был занят сам собой, а Фред куда-то делся, — спокойно закончила она, снова щурясь на солнце. — И ты пришёл ко мне за час до начала, с расстёгнутой мантией и лицом потерянного кота. — Ага, но в итоге ты признала, что это был лучший вечер в твоей жизни, — оживился Джордж, — ну… или хотя бы вечер, в котором ты не хотела меня убить. Лисса усмехнулась краем губ, но не сказала ни слова. Джордж чуть наклонился ближе. — Я ведь тогда, между прочим, пообещал тебе, что у тебя всегда будет пара на Святочный бал. Где бы, когда бы, с кем бы ты ни была — вот я. Всегда под рукой. Очень надёжный и… привлекательный вариант, — с притворной гордостью добавил он, толкнув её плечом. — Хм, приятно, что ты заранее о себе напоминаешь, — отозвалась она, откидывая прядь волос за ухо. — Но дело в том, что пара у меня уже есть. Он замер. — …Что? — Адам меня позвал, — невозмутимо бросила Лисса, будто говорила о погоде. Мир на секунду пошатнулся. Воздух словно перестал поступать в лёгкие. Джордж сидел молча, уставившись на неё с выражением лица, в котором соревновались удивление, ужас и что-то, похожее на удар по солнечному сплетению. — Адам? — переспросил Джордж, чуть повысив голос, и откинулся назад, словно пытаясь переварить информацию. — Ты имеешь в виду вот этого Адама? С Рейвенкло? Заучка, у которого даже походка звучит, как “я выучил весь учебник по трансфигурации наизусть”? Лисса, не сдержавшись, тихо фыркнула. — Почему же сразу заучка? — с ленивым спокойствием ответила она, по-прежнему не глядя на него. — Он, между прочим, довольно милый. — Милый, — с нескрываемым скепсисом повторил Джордж, морщась, — это то слово, которое ты решила использовать? — Ага, — спокойно кивнула она. — Болван, правда. Говорит много и иногда несёт чушь. Но, насколько я помню, в прошлом году его партнёрша не жаловалась. Говорит, танцевать он умеет. Джордж промолчал. Лицо у него стало каменным, и лишь по еле заметно подрагивающей ноге можно было понять, что эмоции внутри него начали метаться, как бладжеры без цели. Он всё ещё пытался сохранить маску невозмутимости, но она уже давала трещины. — Ну, если тебе нравится танцевать с милыми болванами, я не смею мешать, — бросил он спустя пару секунд. Голос звучал слишком ровно, чтобы быть искренним. — Джордж, ты же не ревнуешь, правда? — её губы едва заметно дёрнулись вверх. — Это ведь просто Святочный бал. Он повернулся к ней, глядя с укоризненной обречённостью. — Ты — идёшь на бал — с Адамом, — медленно проговорил он. — Это не просто бал. Это трагедия в трёх актах. Джордж подавил в себе импульс — тот самый порыв срезать напыщенного Адама до основания, плюнуть на гордость и заявить Лиссе, что ей просто стоит посмотреть на него внимательнее — потому что, чёрт возьми, он ведь рядом. Но нет, он только выдохнул сквозь натянутую улыбку и подумал, что поступил чертовски правильно. Не говорить — значит не выставлять себя дураком. Её чувства, если они вообще существовали, были далёки от определённости, а его — ещё только начинали прорастать, медленно, мучительно, в самое неподходящее время и в самое неподходящее место. Вряд ли они были взаимны, вряд ли вообще могли быть. Какая ирония: его окружали девушки — добрые, красивые, остроумные, готовые смеяться над каждой его шуткой, разделять каждую выходку, быть с ним на одной волне. Но не она. Не Каэлисса, которая могла прижать к стенке взглядом, опалить словом, уйти посреди разговора, если ей наскучило. Каэлисса, с которой спор всегда был азартом, молчание — напряжением, а простая улыбка — победой. Ни одна другая не заставляла его сомневаться в себе, беситься, цепляться, снова и снова возвращаться к мысли, что всё это зря. Холодная, дерзкая, крикливая — но такая живая, такая настоящая. И, чёрт побери, именно её он хотел видеть рядом. Они вернулись в школу вместе, в привычной, почти дружеской тишине, но как только коридор ожил голосами учеников, Лисса вдруг замедлила шаг — и прежде чем Джордж успел что-либо сказать, Адам уже оказался рядом, схватил её за запястье, потянул к себе, начал что-то говорить с той восторженной, немного неуклюжей уверенностью, которая ему так не шла. Джордж только разочарованно выдохнул, не сказав ни слова, и пожал плечами, делая вид, что ему всё равно — она свободная девушка, и никто не в праве диктовать ей, с кем разговаривать и кому улыбаться. Но внутри это “всё равно” отдавалось стуком в висках, как больной нерв. Когда он наконец добрался до спальни, где Фред уже сидел, не скрывая готовности отпустить пару ехидных комментариев по поводу его потухшей физиономии, Джордж вдруг понял, что так дальше не пойдёт. Это было похоже на внутренний щелчок, как если бы кто-то включил свет в тёмной комнате — если не сказать сейчас, если снова проглотить всё, зарыть глубже, замазать шутками и отговорками, то он просто сгорит изнутри. Нет, к чёрту всё — он скажет. Прямо в лицо. Всё как есть. Потому что хуже уже не станет. Или станет. Но тогда хотя бы будет честно. Понедельник начался с Зельеварения, и Джордж мог поклясться, что это была не просто пытка, а настоящее испытание для его благочестия, целомудренности и способности не выть от безысходной влюблённости прямо при Снейпе. Лисса, будто ни в чём не бывало, сунула ему в руку забытые на выходных ингредиенты — корень кровавника и сушёную лавандию — бросила короткое «доброе утро» и сразу же скрылась в кабинете, где профессор уже стоял, словно надгробие с глазами, излучая раздражение своим привычным безмолвием. Варили сегодня Успокаивающее зелье, иронично подходящее его текущему душевному состоянию, но, увы, котёл Лиссы оказался ровно в ряду перед ним, и с каждой минутой задача «не залипать» превращалась в абсурдное самобичевание. Он пытался резать корень снежника и помешивать отвар по часовой стрелке, как положено, но каждый раз взгляд сам собой возвращался к её чулкам, чересчур вызывающе выглядывающим из-под юбки, к тонкому движению руки, когда она поправляла волосы, или к тому моменту, когда она небрежно потянулась за фиалкой — и край её рубашки предательски задирался, обнажая узкую полоску поясницы, заставляя его подавлять стон и мысленно умолять хоть кого-нибудь спасти его от этого изощрённого визуального плена. Вся эта изматывающая невнимательность, подкреплённая растущей в груди смесью страсти, раздражения и отчаяния, естественно, не прошла бесследно — Джордж задумался ровно в тот момент, когда зелье должно было перейти в фазу стабилизации, и, конечно же, его котёл вспыхнул с недовольным шипением, выплеснув содержимое на ближайшие парты и моментально затопив всё вокруг густой, дурно пахнущей субстанцией. Визг учеников, резкий запах лаванды, смешанной с чем-то откровенно тухлым, и хриплый, до зубной боли знакомый голос профессора Снейпа, выдохнувшего имя «Уизли» с такой обречённостью, будто именно сейчас окончательно потерял веру в человечество, слились в один какофонический хор. Кабинет мгновенно замер. Снейп, с выражением глубокого, почти физического отвращения на лице, сделал шаг к залитым партам, откинув полы мантии, как чёрные крылья, и посмотрел на Джорджа так, будто рассматривал грязную слизь под подошвой. А где-то на заднем ряду Фред, не сумев сдержаться, просто рухнул на стол, заливаясь истерическим хохотом безо всяких комментариев — потому что всё происходящее было настолько предсказуемым, нелепым и, по-своему, гениальным, что даже он не нашёл слов. Снейп подошёл ближе, зловеще нависая над Джорджем, как грозовая туча, с лицом, которое, казалось, кричало «я сожалею, что не могу вас легально испепелить». Его голос, низкий и ядовито вкрадчивый, прорезал тишину, будто нож: — Очевидно, мистер Уизли, вы решили, что взрыв — это наиболее эффективный способ завершить зелье. Инновационно. Пожалуй, предложу Министерству внести ваш метод в учебную программу. С пометкой «Как не надо». Класс загудел, кто-то нервно хихикнул, но Джордж, даже вытирая зелье с мантии, не смог сдержать свою ухмылку. — Я просто хотел добавить немного драмы, профессор. Искусство требует жертв, — и, кивнув в сторону вымокшего котла, добавил: — Ну вот, одна уже принесена. Снейп смерил его таким взглядом, что растения на подоконнике вяло поникли. — Ещё одно «искусство» в моём кабинете — и жертвой станет ваш мозг. Хотя… сомневаюсь, что потери будут существенными. — Мама говорит то же самое, — бодро кивнул Джордж, — особенно по утрам. Снейп молча подошёл к столу, где всё ещё клубился пар от разлитого зелья, и посмотрел на Джорджа так, словно подумывал использовать его в качестве ингредиента для чего-нибудь особо мерзкого. — Раз уж вы, мистер Уизли, не способны усвоить элементарные инструкции, я полагаю, нам придётся закрепить материал… на практике, — тихо, почти с ядом произнёс он. — Приходите в мою лабораторию в пятницу. Будете чистить котлы. Все. После занятий. Без волшебства. И без брата. — О, профессор, вы просто мечта всех алхимиков, — небрежно пробормотал Джордж, — принуждаете к ручному труду с особой страстью. Но прежде чем Снейп успел выдать что-то ещё более смертоносное, раздался голос Лиссы. — Это не совсем честно, — сказала она, оборачиваясь и поднимаясь с места. — Он не виноват, что зельеварение — не его стезя. Это просто… не его сильная сторона. В классе повисла звенящая тишина. Даже Фред притих, поражённый тем, что кто-то всерьёз решил впрячься за Джорджа перед самим Северусом Снейпом. Тот приподнял бровь, взгляд его сузился. — Мисс Блэк, — произнёс он медленно, будто смакуя каждое слово, — вы, кажется, выражаете недовольство моим решением? — Я лишь пытаюсь быть справедливой, — сдержанно ответила она, не опуская взгляда. Снейп на миг задумался, затем его губы дрогнули в мрачной подобии улыбки. — Прекрасно. Раз вы столь рьяно готовы защищать мистера Уизли… — он сделал паузу, затем добавил с почти зловещим удовольствием: — Полагаю, вы не откажетесь составить ему компанию. Ни слова более. В пятницу. После занятий. У меня в кабинете. И с этими словами он резко развернулся, оставив за собой ледяной шлейф безапелляционности, а Джордж — ошарашенно, но с медленно появляющейся на губах дьявольской улыбкой — повернулся к Лиссе. Новость для Джорджа была одновременно обескураживающей и… пугающе приятной. Провести вечер пятницы с Лиссой? Да хоть бы каждый день с ней проводить — он бы и котлы мыл, и флаконы полировал, и жёлчь саламандры вёдрами таскал, лишь бы рядом. Только вот проблема была не в грязных кастрюлях и не в зловонном зелье, а в том, что уже несколько месяцев он носил в себе невыносимо острое, выматывающее признание, которое застряло где-то между ребрами и никак не желало облекаться в слова. Он мог смеяться, шутить, колоться с ней бесконечно, но каждый раз, когда она говорила с кем-то другим — мягче, внимательнее, теплее — внутри что-то болезненно скручивалось, словно кто-то сжимал сердце голыми руками. И он думал: а я? когда я, наконец, заслужу взгляд без этой вечно язвительной приправы? когда она, чёрт возьми, перестанет видеть во мне просто друга? Но, конечно, никогда не жаловался. Не ныл, не выносил это наружу, потому что такие были правила близости с Лиссой: держись, держи удар, держи дистанцию. И если тебе больно — заткнись или пошути. После Зельеварения следующим уроком было Прорицание, и Джордж, не особо веривший в дымки будущего и расплывчатые метафоры чайных листьев, был готов поклясться, что звёзды сегодня встали против него. Во-первых, потому что тот чертов шестикурсник из Рейвенкло — Адам или как там его — слишком уж откровенно трогал Лиссу за руку, будто искал повод коснуться, будто имел на это право, и хотя она не улыбалась, не флиртовала в ответ, не хихикала, как многие другие на её месте, всё равно внутри у Джорджа что-то неприятно кольнуло. Он, конечно же, не ревновал. Или, по крайней мере, так уверял себя, упрямо отводя взгляд и убеждая, что ему плевать, кто с кем сидит и у кого какие пары. Только вот почему-то не мог перестать украдкой смотреть на них. Почему-то каждый раз, когда Адам склонялся ближе, ладони у него начинали зудеть. А самому Джорджу, конечно же, досталась пара из разряда по-братски: Рон, который зевал, ковырялся в запотевшем хрустальном шаре и всё ещё путал «предчувствие беды» с «газами». Ну да, прекрасно. Какому-то замарашке с Рейвенкло достаётся Слизеринская принцесса, а ему — родной младший брат, который считает, что будущее можно просчитать по количеству пряников за завтраком. Если это и было пророчество, то только о том, что его день окончательно пошёл по наклонной. После Прорицаний, решив сбежать от кислых лиц преподавателей и духоты классов, они всей компанией направились прогуляться вдоль замка, наслаждаясь редким проблеском солнца и ленивым послеполуденным ветром. Лисса, как и следовало ожидать, не умолкала ни на секунду — с яркой, возмущённой интонацией пересказывала его “эпическое крушение” на зельеварении, то подражая Снейпу, то изображая его самого с преувеличенно глупым выражением лица. Джордж лишь улыбался в ответ, не пытаясь даже оправдаться, потому что вся эта её ворчливая канонада звучала скорее игриво, чем по-настоящему язвительно. Она могла кричать, фыркать, катать глаза до потолка — а он слушал, ловя каждый её жест, каждое слово, как драгоценность. Потому что это была Лисса Блэк, яростная, взбалмошная, невозможно громкая и чертовски настоящая. И если кто-то и мог позволить себе с ним такое обращение — то только она. Он не собирался её менять, даже если временами хотел бы услышать от неё хоть один чуть-чуть мягкий комментарий, одно слово, в котором было бы не только раздражение, но и что-то… большее. Но пока он довольствовался тем, что имел. Потому что даже это было лучше, чем ничего. — А-а-а, она снова в этом настроении, — протянул Джордж с нарочито напыщенной интонацией, театрально прижав руку к сердцу, пока Лисса в четвёртый раз за пять минут закатила глаза на его “катастрофическое шоу” у котла. — Миленько. Просто… восхитительно. Я, похоже, влюблён по уши. Лисса, не замедляя шага, бросила на него короткий взгляд поверх плеча и тут же фыркнула: — Мда. Похоже, вселенная меня ненавидит. — Только потому, что она подарила тебе меня? — Джордж растянул губы в самодовольной ухмылке. — Нет, потому что теперь я, видимо, обречена провести остаток жизни в компании безнадёжного идиота, — сладко отозвалась она, отмахнувшись так, будто отгоняла назойливую мошку, но в уголках её губ всё же мелькнула та самая едва уловимая усмешка, за которую он бы, пожалуй, вылил ещё один котёл на себя. Джордж на тот момент ещё не знал, что вся её язвительность и напускное равнодушие — не что иное, как способ скрыть растущее внутри беспокойство: Лисса всё чаще ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно, что смеётся даже над самыми дурацкими его шутками и говорит с ним жёстче, чем с кем-либо, будто только это позволяло сохранять дистанцию. Он не знал, что в голове у неё всё чаще всплывала абсурдная, почти стыдная мысль: а вдруг… когда-нибудь… он посмотрит иначе? — и тут же обрывалась, потому что подобное казалось на грани фантастики. Такой, как он — открытый, яркий, добрый, смешной — должен быть с кем-то другим. С теми, кто знает, как говорить о чувствах, а не прятать их за колкими замечаниями. Лисса, как ни парадоксально, считала себя недостойной его компании — слишком вспыльчивой, слишком острой, слишком… собой. Конечно, он не знал, что каждое её раздражённое “Уизли, отвали” на деле означало “где ты был, я уже вся извелась”, и точно так же она не догадывалась, что за его театральной фразой «я влюблён по уши» не пряталась шутка — пряталась правда, тёплая, тихая и до ужаса искренняя. Ей бы только хотелось, чтобы это действительно не была шутка. Хоть однажды. — Ладно, — протянул Джордж с привычной самодовольной ухмылкой, перекинув руку через плечо Лиссы, будто между делом, — просто признай уже: ты соскучилась по мне за лето. Страдала в тишине, листала наши переписки, плакала над фотографиями… Она медленно повернула к нему голову, приподняла бровь и выдала с ледяной невозмутимостью: — Ага. Так же, как я скучаю по простуде. — О, звучит романтично, — хмыкнул он, не убирая руки. — Значит, чувства взаимны. Джордж с довольной ухмылкой развернулся к Гарри, будто хотел зафиксировать исторический момент свидетелями. — Она меня ещё не убила, — объявил он торжественно, кивая на Лиссу, которая в этот момент раздражённо закатывала глаза. — Это, между прочим, почти что предложение руки и сердца. Фред, не меняя выражения лица, только тяжело вздохнул и покачал головой, как врач, увидевший необратимый диагноз. — Боже, бедный, бедный ты дурак, — трагически произнёс он, — даже по меркам Уизли это уровень «безнадёжен». — А вот ты просто завидуешь, — с видом глубокой уверенности парировал Джордж. — Кто ещё может похвастаться, что его срани официально сравнили с вирусной инфекцией? Это ж почти признание. Не успела Лисса в очередной раз оттолкнуть его локоть, как Джордж, воспользовавшись моментом, резко наклонился и чмокнул её в щёку — громко, демонстративно, с наглой самодовольной ухмылкой. — Уизли! — взвизгнула она, тут же отмахнувшись и яростно провела ладонью по щеке, будто стирала не поцелуй, а клеймо. — Мерзость. Даже след остался, фу! — Боже, — Джордж театрально приложил руку к сердцу, — она от меня без ума. Посмотрите на неё, стирает поцелуй, как будто не может справиться с нахлынувшими чувствами. — Сейчас не справишься ты, — буркнула Лисса, угрожающе сдвинув брови. — Нет, всё, я женюсь на этой ведьме, — провозгласил он с вдохновением, не обращая ни малейшего внимания на тонкую угрозу. — Срочно. Где у нас тут ближайший маггловский ЗАГС? Или давай прямо сейчас, на глазах у свидетелей. Гарри, Фред, Рон, будьте нашими шаферами. Она меня обожает, это очевидно. Джордж даже не подозревал, сколько непрошеной, острой, почти болезненной правды скрывалось в его шутливой браваде — «я женюсь на этой ведьме» звучало для него как игра, но для Лиссы… это было слишком близко к тому, что она старательно прятала за маской ехидства. Да, она и правда его обожала — по-своему, по-блэковски: с подколами, с фырканьем, с прицельными замечаниями в духе «дурак» и «ненавижу тебя», за которыми скрывалось желание прижаться к нему плечом и никуда не отпускать. Она знала каждую его дурацкую привычку, каждый взгляд, каждую фразу, которую он говорил, будто невзначай, — и хранила их в себе, будто сокровища. Но она не могла, не имела права допустить, чтобы он хоть на секунду подумал, что она действительно в него влюблена. Потому что если вдруг это окажется односторонним — если он просто засмеётся, отмахнётся или, что ещё хуже, пожалеет её — тогда всё рухнет. А сердце у неё, несмотря на весь показной яд, было хрупким. Когда Лисса, бросив напоследок своё традиционное “не взорвись без меня”, удалилась в сторону библиотеки вместе с Гарри и Гермионой — потому что, видите ли, ей ещё надо перечитать сто двадцать четвёртую главу по Трансфигурации, — Джордж остался на милость братской компании. Фред уже предвкушающе потирал руки, а Рон с выражением глубокой зависти на лице почесывал затылок, будто пытался осознать, как вообще жизнь устроена так несправедливо. И пока Джордж всё ещё смотрел ей вслед, ловя себя на идиотском желании запомнить, как ветер трепал её волосы, Фред с видом знатока по части катастрофических романов не выдержал: — Знаешь, брат, я, конечно, всё понимаю… но если ты не поцелуешь её до конца года, я, наверное, сделаю это сам. Так, из жалости. — Или чтоб тебя прибили, — буркнул Рон, фыркнув. — Ты хоть видел, как она на него смотрит? Как на слизня с интеллектом гриффиндорского кубка. — Это её стиль, — философски заметил Джордж, но губы его тронула усмешка. Он был рад их подколкам, потому что именно в них — в этой дразнящей, колкой, братской манере — пряталась правда: они видели то, что он всё ещё боялся признать в открытую. — Ты ей скажешь? — лениво спросил Фред, перекидывая камешек с ладони на ладонь и искоса глядя на брата, будто это был не вопрос, а вызов. Джордж вздохнул, потянулся всем телом, глядя в сторону, где скрылась Лисса, и пробормотал с той самой обречённой ухмылкой, в которой всегда прятались и страх, и надежда: — Ну… когда-нибудь. Может быть. Когда она не будет готова вонзить мне в глаз перо. Или хотя бы перестанет называть меня идиотом каждые пять минут. — О да, — протянул Рон с театральным вдохом, закатив глаза к небу, — я уже слышу свадебные колокола. Они фальшивят, но звучат по-настоящему. До Джорджа, правда, звук дойдет лет через тридцать, в лучшем случае. — Подожди, — нахмурился Фред, присаживаясь на перила и глядя на Джорджа, как на редкий экспонат в музее душевных отклонений, — тебе реально нравится, когда она на тебя орёт, как припадочная? Прям визжит, как будто ты ей в котёл плюнул? Джордж усмехнулся, пожал плечами и спокойно ответил: — Нет. Мне просто нравится она. А крики — это, ну… приятный бонус. Типа как острый соус к любимому блюду. Обжигает, но зато запоминается. — Ты странный, — отозвался Рон с таким братским язвительным сочувствием, что это прозвучало почти как медицинский диагноз. — Не в смысле “чудной”, а в смысле “у тебя реально что-то не так с головой”. — Честно говоря, я всё больше склоняюсь к мысли, что быть влюблённым в неё — это официально угроза жизни и здоровью, — лениво протянул Джордж, потирая плечо, куда Лисса пару дней назад метко запустила учебник. — Но, как по мне… оно того стоит. Фред прыснул, хлопнув брата по спине: — О, это уже не романтика, это диагноз. Уизли, четвертая стадия. Терминальная. Неизлечимая. А Рон буркнул, жуя яблоко: — Ага. Потом не ной, когда она тебя проклянёт. Спустя несколько дней, когда осень уже всерьёз взялась за Хогвартс, окрашивая клёны во дворике в ржаво-золотые тона, Джордж стал случайным свидетелем сцены, которая вселила в него крохотный, осторожный луч надежды — не ослепляющий, не безрассудный, но достаточно тёплый, чтобы захотелось сохранить его при себе. Он стоял с Фредом у фонтана, лениво перебрасываясь шуточками о чём-то незначительном, когда взгляд вдруг зацепился за знакомую фигуру у стены. Лисса. Чуть напряжённая, с руками скрещёнными на груди, головой, наклонённой набок, и тем выражением лица, которое знали все, кто хоть раз пытался ей перечить. Он не слышал слов — расстояние было слишком велико, — но по позе и тонкой дрожи в подбородке можно было точно сказать: ей это общение не по вкусу. Собеседница, судя по беззаботной улыбке и излишне расслабленной позе, явно не улавливала настроения Лиссы — или, что ещё хуже, делала вид, что не улавливает. Каэлисса стояла, прижавшись к холодной каменной стене, скрестив руки на груди, в полупрозрачной тени замковой арки, пока перед ней щебетала девушка с Хаффлпаффа — светловолосая, с бантом на голове и голосом, которым, казалось, можно было растопить лёд, но не её. Лисса едва помнила её имя — кажется, Мэй или Бэй или ещё какая-то милая чепуха, — и не понимала, с чего вдруг та решила подойти именно к ней, чтобы выяснить… подробности о Джордже Уизли. Сначала Лисса отнеслась к этому равнодушно — ну, мало ли, кому интересно, где у него свободные окна в расписании, или какой у него любимый снэк, — Джордж ведь и правда абсолютно свободный, весёлый, чертовски обаятельный парень, таких заприметить несложно. Но вот когда речь незаметно съехала на «а у него кто-то есть?», «а как ты думаешь, он бы пошёл со мной на бал?» и особенно «ты ведь, наверное, не против, да?», в ней щёлкнул тумблер. Она медленно выпрямилась, отлипая от стены, и взгляд её стал не просто холодным — он приобрёл ту хищную резкость, которой обладали только истинные слизеринцы в режиме «боевого уклонения». Она не повысила голос, не сказала ничего резкого — но каждое её слово отныне стало обточенным, как нож, каждое «может быть» звучало как «никогда», и даже улыбка на губах больше напоминала предупреждение. Потому что, будь Джордж хоть сто раз свободен, он всё равно был её — по праву тревожных взглядов, колких шуток, невысказанных чувств и внутреннего хаоса, которым она дышала рядом с ним. — Так что… он свободен? — с наивной надеждой переспросила хаффлпаффка, сжимая в руках край своей сумки, будто готовилась к прыжку веры. Лисса медленно подняла на неё взгляд, в котором не было ни капли сомнения. — Нет. — Но вы ведь… не встречаетесь? — девушка чуть поёжилась под этим ледяным тоном, но продолжила — будто упрямство поможет ей выстоять перед хищником. — Неа, — Лисса чуть наклонила голову, безмятежно, почти лениво. — То есть… технически… — та замялась, неловко хихикнув, — можно попробовать, да? Ну, типа, я бы могла пригласить его на бал… может, потом, там… на свидание, я не… — Технически? — перебила Лисса, смакуя слово так, будто оно пахло тухлым зельем. — Ну да, — с нервной улыбкой кивнула та. — Я просто подумала… он милый, весёлый, и мы как-то раз болтали в общей комнате, и… — Нет, — коротко отрезала Лисса. Хаффлпаффка нахмурилась, недоумение на лице сменилось смесью обиды и дерзости. — Ты что, ревнуешь? Вы же не вместе. — Не вместе, — спокойно согласилась Лисса, глядя ей в глаза. — Всё равно мой. Девушка лишь пожала плечами, будто мимоходом смахнула со своей реальности всё, что только что сказала ей Лисса, и направилась в сторону фонтана, пружинисто шагая, как будто шла не к парню, а к призу за дерзость. Лисса осталась стоять у стены, скрестив руки и хмурясь, как предгрозовое небо — молча, с каменным лицом, но внутри у неё уже бурлило, как зелье без крышки. Хаффлпаффка подошла к Джорджу, что-то весело ему сказала, накрутила на палец светлую прядь волос с той беззастенчивой грацией, которую обычно демонстрировали перед зеркалом, а не перед людьми, и — как бы между делом — коснулась его руки, будто проверяя, насколько легко можно стереть границу между «допустимо» и «слишком». Джордж улыбнулся — вежливо, ни к чему не обязывающе, но достаточно, чтобы в Лиссе что-то болезненно щёлкнуло. Она видела, как он чуть наклонился, что-то ответил, не убирая руки, и в этот момент вся слизеринская кровь в её венах закипела. Не проронив ни слова, не вздохнув, не предупредив — Лисса резко оттолкнулась от стены и направилась к ним, каждый шаг её был точным, как удар, а лицо — тем самым, из-за которого даже старшекурсники избегали с ней ссориться. — Джооордж… — пропела девушка, обвивая прядь волос вокруг пальца, будто надеялась этим гипнотизировать его. — Ты сегодня вечером свободен? Он замер на секунду, будто пойманный врасплох. — Эм… ну, я… может быть? То есть… не совсем. Зависит… от чего именно… — пробормотал он, натянуто улыбаясь. — Я думала, мы могли бы провести время вместе. — Голос у неё был медовый, приторный, как варенье, пролившееся на мантии. — Поболтать, погулять… пробраться в кухню, может. Только ты и я. Фред, стоявший чуть в стороне, посмотрел на них и беззвучно прошептал: — О, нет. О нет. О нет… — Это, конечно, очень мило, — начал Джордж, уже явственно заикаясь от неловкости, — но я, эм, не уверен, что это… хорошая идея, я не… — Что, у тебя девушка, о которой я не знаю? — перебила она с хитрой полуулыбкой. Каэлисса шла медленно, точно, как буря, которая не торопится, потому что знает, что сметёт всё на своём пути. Холодная, собранная, с лицом, на котором отражалось абсолютное презрение ко всему, что сейчас происходило. Она не смотрела на Джорджа — вообще. Ни на секунду. Только на ту самую девчонку, чьи пальцы всё ещё слишком близко касались его руки. Подойдя вплотную, Лисса встала между ними, грациозно, будто это её законное место, и слегка приподняла одну бровь. — Удачи в следующей жизни, — проговорила она ровно, без интонации, но так, что холод от этих слов разлился по воздуху. — Ой, — растерялась девушка, но попыталась удержать вежливый тон. — Ты же сказала, что вы не вместе, не так ли?.. Лисса моргнула медленно, почти лениво. — Нет. — Пауза. Уголки губ дрогнули. — Все же, попробуй Фреда. Сомневаюсь, что ты заметишь разницу. — Э-эй! — возмутился Фред, но его голос тут же утонул в новой волне тишины. Джордж смотрел, не моргая. Всё, что только что произошло, будто стерло его операционную систему. — Подожди… — выдохнул он. — Что это было? Лисса скользнула взглядом по его лицу — быстро, почти мимолётно. — Ты занят, — бросила она просто, без лишних объяснений, и развернулась, чтобы уйти. — Я… я занят?.. — повторил Джордж почти шёпотом, всё ещё стоя на месте. Фред подошёл к нему и хлопнул по плечу с обречённым вздохом. — Тебя только что официально пометили, брат. Как потерянный носок. Джордж продолжал стоять, будто его только что оглушили заклинанием. Он смотрел вслед Лиссе, как будто впервые видел её — и как будто забыл, как дышать. Воздух вокруг него словно уплотнился, мир стал тише, и только сердце, кажется, билось в ушах. Фред, всё это время наблюдавший за сценой с выражением чистейшего, братского восхищения и лёгкой тревоги, наконец подошёл ближе, прищурился и сказал: — Кто-то только что угрожал либо твоей жизни, либо девственности. Не могу определиться. Джордж, всё ещё не отрывая взгляда от уходящей фигуры Лиссы, медленно выдохнул и тихо, почти благоговейно прошептал: — В любом случае… меня это чертовски заводит. — Боже, Уизли… — простонал Фред, качая головой, — тебя реально надо показать специалисту. Вся эта маленькая сцена возле фонтана никак не укладывалась у Джорджа в голове — она будто застряла у него между мыслями, как заноза, не давая покоя. Он прокручивал момент снова и снова: Лисса, холодная и решительная, встающая между ним и другой девушкой, её фраза “он занят”, бровь, приподнятая с таким превосходством, будто Джордж — её собственность. И он не понимал. Это была ревность? Или просто привычное слизеринское собственничество? Может, она действительно думала, что он ей принадлежит по праву дружбы, как трофей, который можно никому не отдавать, не объясняя причин? Но тогда как объяснить бал? Почему, чёрт возьми, она согласилась пойти с другим, если хотя бы что-то к нему чувствует? Это жгло, раздражало, вызывало ураган сомнений, и потому он, не раздумывая, бросился за ней в коридоре, догнал, окликнул и твёрдо решил: либо она всё объяснит, либо он окончательно сойдёт с ума. Он нашёл Лиссу у самого входа в подземелья — она уже протянула руку к стене, собираясь прошептать пароль, когда услышала своё имя, прозвучавшее сзади не так, как обычно. Не с насмешкой, не с привычным весёлым подтекстом, а резко, чуть глухо — так, будто его терпению пришёл конец. Она не остановилась, даже не обернулась, но он и не ждал приглашения. За несколько быстрых шагов сократил расстояние, и прежде чем она успела исчезнуть за стеной, его рука сомкнулась на её запястье — не жёстко, но достаточно крепко, чтобы дать понять: уйти не получится. Пальцы обожгли кожу, и она замерла, всё ещё не оборачиваясь, будто взвешивая — бежать или остаться. А он смотрел на неё, почти не дыша, и в его взгляде читалась настойчивость, граничащая с отчаянием: ты не хочешь говорить, но я не отпущу, пока не пойму, что это было. — Эм… Это… это сейчас что, вообще? — выдохнул Джордж, чуть запинаясь, всё ещё держа её за запястье, будто боялся, что она исчезнет, как только он отпустит. Лисса наконец остановилась, медленно обернулась, и на её лице не было ни тени эмоций — абсолютная невозмутимость, за которой пряталась буря. — Что — это? — Ну… это. — Джордж махнул рукой в воздухе, как будто там до сих пор витала сцена у фонтана. — Типа, это это. Большая “Э”. Как… момент. Что-то вроде… события. А не просто дружеский блок тела и словесный удар в челюсть. Лисса приподняла бровь, всё ещё не вырываясь, но с тем самым холодным, до смешного величественным выражением лица, от которого у большинства отпадали желания и вопросы одновременно. — Я, по-твоему, выгляжу как человек, который будет делать такие вещи ради забавы? — тихо, почти лениво произнесла она, глядя на него в упор. Джордж, широко распахнув глаза, сглотнул и честно выдал: — Честно? Понятия не имею, кто ты такая, вообще, в последнее время. Лисса склонилась чуть ближе, едва заметно, будто доверяя секрет, но голос её был ядовито-шёлковым: — Вот и прекрасно. Продолжай гадать. — ТЫ БЫЛ СЪЕДЕН ЗАЖИВО, И ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ, — донёсся громкий шёпот из-за ближайшей статуи. Фред, откуда-то вынырнувший с тыквенным соком и глазами, полными недоумения, покачал головой. — Ты болен, Джордж. Болен. А Джордж, всё ещё глядя на Лиссу, с выражением лица, будто его только что прибило бурей, выдохнул почти благоговейно: — Она сказала, что я занят. — Боже, — простонал Фред, отпивая сок. — Бедный ты ублюдок.