Очевидно, мисс Блэк

Лисса готовилась к свадьбе так, как не готовилась ни к одному событию в своей жизни — с перечнями, пометками, ночными разговорами с Молли, списками гостей, которые менялись по три раза в день, и постоянной тревогой в груди, будто она собиралась не замуж, а на экзамен в Аврорат. Но, в лучших традициях её жизни и семьи Уизли, всё шло наперекосяк: платье сшили слишком поздно, причём швея с загадочной улыбкой назвала это «творческой задержкой»; костюм Джорджа приехал из ателье в оттенке «рыжевато-болотный», вызывая у Лиссы только нервный смешок и немой вопрос «ты серьёзно собирался в этом стоять у алтаря?», а Перси и вовсе вёл себя как драматическая вдова, отмахиваясь от приглашения с фразами вроде «я не хожу на свадьбы, мы с ними друг друга не любим», отчего Джордж всерьёз предложил подкупить его бутылкой дорогого красного и поддельным дипломом “самого серьёзного брата”. На работе ей не хотели давать отпуск — мол, только-только назначили на должность, «вы — ключевое звено», «отдел без вас развалится», и вообще, свадьбы, как выяснилось, не входят в перечень уважительных причин для отсутствия. Министр магии, к которому она — сжав зубы и гордость — всё же обратилась, развёл руками и, с видом вселенской щедрости, выделил ей два дня: один на саму церемонию, второй — «чтобы отойти». Лисса, при всей своей выдержке, почувствовала, как внутри вспыхивает желание всё к Мерлину послать — работу, отдел, министра — и сесть, наконец, на шею своему жениху, как и положено уважаемой невесте, у которой свадьба случается, извините, раз в жизни. Но вслух, разумеется, только вежливо кивнула и пошла дальше решать, кто будет убирать конфетти с дорожки после церемонии. Сириус и Молли, к изумлению всех присутствующих, оказались настоящим тандемом — стоило только Лиссе заикнуться о месте торжественной части, как эти двое тут же взялись за составление меню с такой страстью, будто готовились не к свадьбе, а к приёму для международной делегации. Молли, разумеется, заявила, что кухня — её вотчина, и никаких там кейтерингов и «модных поваров» быть не может, всё будет по-домашнему, с любовью, вручную и с помощью четырёх домовиков, проживавших в особняке Блэка. Тисси радостно подпрыгивала и записывала рецепты, счастливая участвовать в празднике, Кикимер, хоть и посмотрел на миссис Уизли как на клопа, забравшегося на фамильную скатерть, всё же согласился — не из вежливости, разумеется, а исключительно из преданности Лиссе, которую он считал своей настоящей хозяйкой, достойной не меньше, чем госпожа Вальбурга (и то, может, даже больше, но это он никому не говорил). Когда настал день торжества, Лисса собиралась в окружении Би, Гермионы и Джинни — все трое без раздумий вызвались помочь с прической, макияжем и прочими «девчачьими штучками», как выразилась Би, размахивая кисточкой для пудры, словно волшебной палочкой. В комнате витал запах духов, слышался лёгкий смех, а где-то на фоне играла музыка, которую включила Джинни, утверждая, что это «создаёт атмосферу победы». К счастью, платье к этому моменту уже успели перешить — в нужном размере, с точной посадкой по фигуре и в нужном оттенке: нежно-лиловом, почти прозрачном в свете свечей, который идеально перекликался с тёмно-фиолетовым костюмом Джорджа. Этот выбор цветов был для них почти символичным — как напоминание о том, сколько оттенков бывает у любви: от хрупкой нежности до тёплой, густой глубины, в которой можно утонуть и не захотеть всплывать. — Так, не двигайся, я колдую над твоими ресницами, как над древним артефактом, — буркнула Би, склонившись с палочкой в руке. — Честно говоря, ощущается, как будто ты ковыряешься в них отверткой, — простонала Лисса, моргнув. — Красота требует жертв, — вмешалась Джинни, устроившись с бокалом у зеркала. — Кстати, почему никто ещё не напоил невесту? Это вопиющее нарушение традиций. — Потому что невеста хочет хотя бы дожить до церемонии на ногах, — заметила Гермиона, поправляя ленту в волосах Лиссы. — И потому что вино на голодный желудок — плохая идея. — Я бы поспорила, — хмыкнула Би. — Мы же замуж выдаём не тебя, Грейнджер, слава Мерлину. — Пока, — вставила Лисса, и все три девушки хором захихикали. — Ну да, — протянула Джинни, — она тут вся такая рассудительная, а потом на собственной свадьбе сбежит с официантом. — Только если он будет лучше организован, чем мой жених, — отрезала Гермиона. — Кстати, Лисса, ты уверена, что хочешь выйти за человека, который всерьёз предлагал заменить свадебный торт на гору шоколадных лягушек? — Уверена, — ответила Лисса, улыбнувшись, и глаза её на миг потеплели до невозможности. — Потому что, несмотря на все его идиотские идеи… я всё равно хочу провести с ним всю жизнь. Даже если однажды проснусь, а на подушке будет сидеть игрушечный гном с табличкой “Добро пожаловать в брак, держитесь за метлу”. — Боже, это звучит так романтично, — мечтательно выдохнула Джинни. — Можно я тоже за него выйду? Не важно, что он мой брат. — Только через мой труп, — без тени шутки отозвалась Лисса. — Вот теперь ты действительно выглядишь как невеста, — кивнула Би, наконец отступив от её лица. — Убийственно прекрасная. Лисса смотрела на своё отражение, словно на незнакомку — в нежно-лиловом платье, с блестящими глазами и трепетной улыбкой, и не могла до конца осознать, что уже к концу этого дня станет чьей-то женой — станет его женой. В голове всё ещё вертелся тот самый день, когда она застала Джорджа на горячем — в процессе организации очередного розыгрыша против Слизерина; как впервые он неловко, почти испуганно взял её за руку, словно не был уверен, что имеет на это право; она помнила их первый поцелуй — смешной, смущённый, с едва слышным смехом, и первую близость, полную шёпотов, неуверенности и затаённого трепета. Помнила и слёзы — свои, от страха, что снова будет отвергнута, и его руки, обвившие её с такой нежностью, как будто он собирался удержать её от падения в бездну. Он тогда ничего не доказывал, не убеждал в приказном тоне — он просто был рядом, день за днём, взгляд за взглядом, шаг за шагом, пока у неё не осталось ни капли сомнения в том, что она любима, важна и нужна. И сейчас, глядя в зеркало, она видела не просто невесту, а девушку, которая больше не боится. Стук в дверь заставил всех замереть — Джинни с полузаколотым локоном, Би с палочкой в одной руке и пудрой в другой, и Гермиону, уже готовую кидаться заклинанием. — Это кто? — настороженно спросила Джинни. — Кто-кто, — послышалось из-за двери, — это я, ваш любимый рыжий хаос. Могу войти? — Нет! — воскликнули они хором, как по команде. — Это плохая примета, Джордж! — строго сказала Гермиона. — Особенно если ты увидишь платье раньше времени, — добавила Би. — Будешь импотентом до конца медового месяца. — Что?! — раздалось глухо, но возмущённо. — Шучу. Или нет. Не рискуй. — Джордж, иди отсюда, — крикнула Джинни, — у тебя ещё есть шанс выжить до церемонии. Зал гудел — от голосов, от музыки, от взволнованного перешёптывания, когда Лисса и Сириус наконец добрались до входа, и она встала рядом с ним, чувствуя, как сердце отстукивает в груди не то свадебный марш, не то тревожную барабанную дробь. Сириус, внешне сохранявший свой обычный невозмутимый вид, стоял прямо и спокойно, но выдавала его каждая мелочь — то, как осторожно он поправлял ей платье у плеча, разглаживал складку на талии, как касался волос, будто бы между делом, а на самом деле не мог поверить, что это всё происходит, что она взрослая, красивая, влюблённая — и уже не только его. Его ладонь легла ей на плечо — поддерживающе, уверенно, как и полагалось отцу, но пальцы сжались чуть крепче, чем нужно, и Лисса сразу поняла: это не ей сейчас нужна опора, а ему. Где-то неподалёку мельтешили её подружки — Джинни, Гермиона, Би, всё ещё корректируя ей шлейф и цветы в причёске, а у алтаря уже стояли шаферы, и Фред, конечно же, главный, вертел в руках кольцо, как будто боялся уронить его прямо в самый кульминационный момент. Джордж ждал её — а Сириус всё не отпускал её плечо. Лисса, уловив, как дрогнули пальцы на её плече, чуть повернулась к Сириусу и тихо улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда слабели колени, ещё с тех пор, как она была крошкой, заползающей к нему на колени с книгой, а не взрослой женщиной в свадебном платье. Не говоря ни слова, она обняла его — осторожно, бережно, как будто это он был сегодня не отцом невесты, а ребёнком, которому нужно сказать что-то, что поможет всё понять. — Знаешь… — прошептала она, склонившись ближе, — ты всегда будешь самым важным мужчиной в моей жизни. Просто теперь вас двое. Он выдохнул, будто сражённый, и уже хотел что-то сказать, но она мягко продолжила, пряча волнение за лёгкой улыбкой: — И ещё одно. Это, конечно, не сравнится с сегодняшним сюрпризом, но… мы тут подумали. Ты ведь не будешь против, если мы станем твоими соседями? Сириус прищурился с подозрением, но она уже говорила дальше: — На Гриммо продаётся небольшой домик, всего в нескольких кварталах. Мы с Джорджем отложили немного — может, ещё полгодика, и соберём. На его лице не сразу отразилось осознание, но потом — как волна — и гордость, и боль, и безмерная любовь заполнили его взгляд, и Лисса почувствовала, как пальцы на её спине дрогнули вновь. Она уже почти отвернулась, когда он хрипло произнёс: — Только если вы будете приходить ко мне на ужин. Каждое воскресенье. Без исключений. Сириус едва справлялся с выражением лица, то сдерживая слёзы, то пытаясь сохранить свой привычный насмешливый прищур, но стоило Лиссе договорить про дом, как он усмехнулся — криво, по-блэковски, и, кажется, на мгновение снова стал тем самым наглецом, который в юности сбегал с уроков трансфигурации. — Ох уж вы, самостоятельные, — пробормотал он, приподняв бровь. — Полгодика, говоришь? Чушь. Я вам сам доложу — сколько надо на это… семейное гнёздышко. Он слегка толкнул её плечом, пряча взволнованность за привычной бравадой. — Только с одним условием: я хочу видеть вас почаще. И чтоб Молли с Артуром обзавидовались, когда я буду играть с внуками чаще, чем они. Он сделал паузу, качнул головой и добавил уже тише, с нежностью, за которую Лисса всегда прощала ему всё: — Это будет… чертовски хорошая жизнь, правда? Лисса чуть склонила голову, её глаза на мгновение наполнились влажным блеском, но голос оставался ровным — с той самой теплотой, что жила в ней всегда, когда речь заходила о нём. Она коснулась его руки — не для утешения, не из долга, а просто потому, что хотелось. — Пап, — тихо сказала она, улыбаясь, — это уже чертовски хорошая жизнь. Потому что мне достался лучший родитель, о каком вообще можно было мечтать. Сириус замер, и она продолжила, уже чуть тише, почти шепотом, чтобы слышал только он: — Нас ведь всегда было трое — ты, я и Гарри. И всё как-то складывалось. Сумбурно, нелепо, но правильно. Ты дал нам дом, в котором мы не боялись быть собой. И если в этом доме появится ещё один Уизли… по-моему, это отличное расширение команды. Он чуть усмехнулся, но глаза уже предательски блестели, и Лисса, мягко усмехнувшись в ответ, добавила: — Мы всегда были семьёй. Просто теперь она стала чуть больше. Сириус взял её под руку — крепко, почти торжественно, и Лисса, не колеблясь, вложила свою ладонь в сгиб его локтя, а он прикрыл её сверху второй рукой, словно запечатывая этот момент между ними навсегда. На фоне заиграла свадебная музыка, негромко, сдержанно, как будто сама церемония тоже не хотела мешать им попрощаться с тем, что было до. Где-то в зале уже плакала Молли, вытирая глаза уголком салфетки, Би с театральным видом размахивала кружевным платочком, а Перси, несмотря на весь свой прежний скепсис, стоял среди гостей с неожиданно мягким выражением лица, чуть улыбаясь, будто втайне всё-таки рад происходящему. И вот, едва взгляд Лиссы зацепил фигуру у алтаря — как в груди что-то болезненно дрогнуло. Джордж стоял, немного сутулясь, с той самой нелепой, упрямой улыбкой, от которой у неё всегда перехватывало дыхание, а руки его теребили край пиджака, будто искали, за что уцепиться, пока душа летела к ней. Его осанка выдавала уверенность, но глаза поблёскивали от сдержанных слёз, и эта хаотичная причёска с переусердствованным количеством геля — несомненно, рук дело Фреда — была последним штрихом к портрету мужчины, которого она полюбила: яркого, немного сумасшедшего, с юмором на грани, но с добрым, надёжным сердцем, в котором теперь навсегда было её место. Когда она подошла к алтарю, прощаясь с Сириусом, тот уже не пытался сдерживать слёзы — просто смахнул их тыльной стороной ладони, грубовато, по-мужски, но от этого только трогательнее. Он сжал руку дочери в последний раз, как будто вкладывал в это движение всё, что хотел бы сказать, и не вымолвил ни слова — только коротко кивнул, отворачиваясь и отходя в сторону, потому что остаться рядом ещё на секунду значило бы выдать всё, что рвало его изнутри. А Лисса шагнула вперёд — к Джорджу, который уже ждал её, растерянный, как будто всё ещё не верил, что она и правда идёт к нему. Она смотрела на него с выражением абсолютного, безоговорочного счастья — светлого, спокойного, такого, что замирало сердце. И когда он взял её ладони в свои, чуть дрожащие от эмоций, она вдруг поняла с пугающей ясностью: никакая карьера, никакие экзамены, заслуги или признание из мира, где она всегда стремилась быть «лучшей», никогда не будут стоить дороже этого момента. Потому что сейчас она была не успешной, не умной, не дочерью, не ученицей. Она была любимой. — Мерлин, — выдохнул он, глядя на неё так, будто перед ним стояло само чудо, — ты… ты как, блин, ангел, только лучше, потому что у тебя плечи и шея и… ну, вообще всё. Я, чёрт возьми, даже не знаю, можно ли целовать ангела, наверное, это типо… богохульство, но, может, я потом попробую, если ты разрешишь. Он хохотнул сквозь комок в горле, и слеза скатилась по щеке — он смахнул её торопливо, как будто пытался притвориться, что ничего не происходит. — Я нервничаю, — признался он, не отпуская её ни на секунду, — серьёзно, у меня ладони потные, сердце бешеное, и я, по-моему, в одном ботинке чуть больше стельку вставил, чем в другом, и теперь немного качаюсь, как пьяный… Он рассмеялся снова — коротко, запнувшись, и добавил уже почти шепотом, глядя ей прямо в глаза: — Но я никогда не был счастливее. Ты… ты лучшая идея, которая когда-либо приходила мне в голову. Даже лучше, чем та с шоколадными лягушками и волшебным пердящим котлом. Лисса улыбнулась, и тогда он совсем сдался — всхлипнул, едва слышно, и сжал её руки чуть крепче. — Спасибо, что пришла. Спасибо, что осталась. Спасибо, что… блин. Спасибо, что ты — ты. Лисса смотрела на него — на эти покрасневшие глаза, на слезу, упрямо скатившуюся по щеке, на нервный, сбивчивый поток слов, где комплименты перемежались с бредом про ботинки и пердящий котёл, — и сердце у неё сжималось так сильно, что она едва не рассмеялась сквозь слёзы. — Джордж, — прошептала она, чуть придвигаясь ближе, — если ты не замолчишь прямо сейчас, я тоже разревусь. Она фыркнула, пытаясь сдержаться, но голос всё равно предательски дрогнул. — Из-за тебя, дурак. Не из-за платья, не из-за музыки, не из-за всех этих людей, а из-за тебя, — усмехнулась сквозь слёзы, — ты даже на свадьбе умудряешься выглядеть так, будто только что сбежал с лавки приколов, как самый-самый дорогостоящий товар. Магистр союза произнёс вступительные слова, его голос звучал торжественно и чуть напевно, как будто сам воздух в зале впитывал каждую фразу, а затем наступил тот самый момент — Лисса и Джордж обменялись клятвами, и, как и следовало ожидать, это была не просто формальность: сначала они заставили друг друга смеяться, до слёз, до невозможности говорить, а затем — плакать в голос, когда слова становились всё тише, всё искреннее, всё ближе к сердцу. Фред, сияя, как сам себе свидетель года, с гордым видом вынес кольца на подушечке, с которой чуть не уронил одно — за что получил тычок в бок от Джинни, — и передал их брату с преувеличенной торжественностью. Джордж попытался надеть кольцо Лиссе — но пальцы дрожали так сильно, что он промахнулся сначала по воздуху, потом по пальцу, а потом вообще чуть не уронил кольцо, вызывая волну сдержанных смешков в зале. Лисса не удержалась и прошептала сквозь слёзы: «Всё нормально, любимый, ты справишься. Ты же как-то справляешься с тем, чтобы не потерять собственный нос каждое утро», — и только тогда Джордж, выдохнув, наконец попал с четвёртой попытки, пока весь зал, включая всхлипывающую Молли, замер между рыданиями и хохотом. Магистр выдержал театральную паузу — с таким выражением лица, будто только что лично благословил союз древних династий, — а затем, слегка улыбнувшись, произнёс ту самую фразу, которую ждали все в этом зале: — А теперь, мистер Уизли… вы можете поцеловать супругу. И Джордж не заставил себя ждать ни секунды. Он потянулся вперёд, сжимая её ладони в своих, и поцеловал — не быстро, не взволнованно, а именно так, как нужно было: глубоко, с душой, со всей той любовью, накопленной за годы, с тем самым упрямым «навсегда», которое не требовало никаких слов. Где-то в зале громко всхлипнула Молли, Би заорала «ДА!» так, что подпрыгнул весь первый ряд, а Фред пробормотал, хватаясь за сердце: «Ну и вот как после этого жить, если мой брат показывает себя лучше, чем я…» Но Лисса ничего уже не слышала. Потому что в этот миг всё вокруг перестало существовать — остался только он, его губы, его ладони, его сердце. Дом. Когда официальная часть подошла к концу и зал начал гудеть вновь — от разговоров, от смеха, от бокалов, звона посуды и первой волны угощений, — до их танца оставалось ещё немного времени, и Джордж, схватив Лиссу за руку, увёл её через боковую дверь на небольшой балкон, скрытый от глаз гостей. Свежий воздух обдал лицо, музыка осталась позади, и Лисса первой сбросила туфли, с тихим облегчением выдохнув, будто сбрасывала не только каблуки, но и полдня напряжения. Джордж сразу притянул её к себе, обняв за талию, не давая отойти ни на шаг, и, даже не спрашивая, уткнулся носом в её шею, оставляя поцелуи — ленивые, жадные, пропитанные всем, что он не мог сказать словами. Она слегка зажмурилась, вздрогнув от нежности, когда его губы коснулись ключицы, а рука скользнула вдоль спины, обжигающе мягко. — Ты знаешь, — прошептал он ей на ухо, — мне сейчас плевать на гостей, на торт, на танец… если бы я мог, я бы прямо сейчас украл тебя отсюда. Без метлы, без портала, просто в пододеяльнике и с твоими босыми ногами. Она тихо рассмеялась, обвивая его руками за шею, и поцеловала его так, как будто всё уже случилось — и сбежать они тоже успели. На балконе пахло цветами и свободой, ветер шевелил лёгкие локоны у её висков, а Джордж не отрывал взгляда — будто видел её впервые, уже как свою жену. Лисса усмехнулась, чуть отстраняясь, чтобы рассмотреть его, и, склонив голову, лениво произнесла: — Ты выглядишь как человек, который женился исключительно ради торта. Джордж фыркнул, обнял её покрепче и прижался лбом к её щеке. — Это не так, — пробормотал он, улыбаясь, — я только что женился на женщине, которую люблю больше торта. Он сделал паузу, чуть отстранился и серьёзно добавил: — А это, между прочим, было непросто. — Знаю, — хмыкнула она, — я тоже думала, что торт победит. — Почти победил. Но потом ты посмотрела на меня, как тогда, в подземелье, когда я впервые понял, что влюбился. И всё, бисквит с кремом пролетел. Лисса прищурилась, вдохнув воздух рядом с его шеей, и едва заметно поморщилась, хотя улыбка при этом оставалась такой, что Джордж готов был поклясться, что это уже угроза. — М-м… — протянула она, — я же тебе говорила не использовать этот парфюм. — Что? — Джордж моргнул. — Я думал, он тебе нравится! — Он нравится мне на подушке, а не на тебе, — фыркнула она. — На тебе он пахнет, как будто ты свалился в цветочный отдел «Слизи и Блеска». — Ну прости, что пытался быть романтичным, — надулся он, крепче обнимая её за талию. — Романтичным? Джордж, от тебя пахнет так, будто ты женился на лаванде, а не на мне. Он застонал, уткнувшись в её шею. — Знаешь что, миссис Уизли, — пробормотал он, — если ты собираешься продолжать в этом духе, то я буду вынужден тебя поцеловать. Он посмотрел на неё с той самой смесью озорства и жадности, в которой всегда пряталась его суть — лёгкая, дерзкая, но в глубине наполненная чем-то намного более тёплым, почти опасно настоящим. И прежде чем Лисса успела бросить ещё одну колкость, он наклонился, поймал её губы в поцелуе — сначала медленно, почти лениво, как будто дразня, как будто пробуя вкус, который уже знал наизусть, но хотел вспомнить заново. Она отозвалась сразу, распахнулась в ответ — с тем же упрямым нетерпением, что всегда рвалось наружу рядом с ним, и, когда её пальцы вцепились в лацкан его пиджака, он чуть прижался ближе, жаднее. Его ладонь скользнула к её горлу — не властно, не с нажимом, а просто, будто хотел почувствовать биение её сердца под пальцами, как будто убеждался, что она здесь, настоящая, его. Она тихо выдохнула сквозь поцелуй, потянулась чуть выше и прикусила его нижнюю губу — легко, хищно, так, что он тихо застонал от удивления, удовольствия и отклика, который прошёл по нему током. Он ответил глубже, с нажимом, сдвигая губы, пробуя, как будто бы втягивая её в себя, язык скользнул к её собственному, их дыхание смешалось — горячее, прерывистое, слишком честное. Лисса откинулась назад, но не ушла — только позволила ему преследовать, ловить, целовать так, как будто весь мир закончился где-то за перилами балкона, и остались только их губы, их пальцы, и этот поцелуй — тёплый, немного дерзкий, и невозможный в любых других исполнениях, кроме их собственного. Когда они вернулись в зал, шум усилился — смех, звон бокалов, музыка стала чуть громче, а воздух плотнее от веселья и вина. Джордж, махнув Лиссе рукой и быстро чмокнув её в висок, тут же направился к Фреду, который уже устроил вокруг себя настоящий хаос: кто-то жонглировал бутылками, кто-то пытался угадать вкус заколдованного сидра, а сам Фред громко вещал о старинных свадебных традициях, которых никогда не существовало. Молли, разумеется, уже стояла рядом, грозно подбоченившись и мягко ругая обоих: «Вы только не напейтесь раньше тоста! Я вас умоляю!» — но в глазах у неё плясал тот самый огонёк, с которым она всегда смотрела на своих сыновей, особенно в такие дни — редкие, шумные, счастливые. Лисса едва успела сделать шаг в сторону, как Гарри поймал её за руку в коридоре, где было чуть тише и прохладнее. Он смотрел на неё с той тихой гордостью, что редко прорывалась в нём наружу, и улыбался по-настоящему — как тогда, когда она впервые назвала его «братом». — Если бы кто-то сказал мне, — начал он, — что однажды я буду стоять на свадьбе своей сестры… когда я сидел в чулане под лестницей у Дурслей, без семьи, без никого… и что у меня вообще будет сестра — — Я бы тут же появилась из ниоткуда, — перебила его Лисса, с приподнятой бровью, — и спросила: а какая, по-твоему, у тебя была альтернатива? Он засмеялся, а она сжала его ладонь чуть крепче — и в этом коротком взгляде, без долгих слов, было всё: их общее детство, выстраданное доверие, потери, победы и любовь, которую не обязательно было называть вслух. Гарри закатил глаза, но уголки губ уже предательски дрогнули, и он толкнул Лиссу плечом — не сильно, но с тем самым выражением, которое у него всегда появлялось, когда он пытался скрыть эмоции за фырканьем и усталой интонацией. — Ну да, конечно, — буркнул он. — Появилась бы из ниоткуда, как обычно. С драмой, с пафосом, с фразой «я не просила меня рожать». — Ха-ха, очень смешно, Поттер, — прищурилась Лисса. — Как будто ты не драматизируешь каждое утро, если не находишь носки. — Я вообще-то национальное достояние. Мне можно. — Достояние чего? Шкафа в Годриковой впадине? — Достояние твоих нервов, сестра, — спокойно отозвался он, и в голосе вдруг стало больше тепла, чем шутки. Она уставилась на него — чуть дольше, чем хотела, и Гарри, неловко почесав затылок, пробормотал уже тише: — Я правда… не думал, что когда-нибудь у меня будет кто-то, кому я могу сказать всё это. Кто будет… рядом. Не из долга, не потому что надо. А просто потому что хочет. Лисса сглотнула. — Гарри, ты с ума сошёл. Мы вообще-то друг друга терпеть не могли. — Ага. Особенно когда ты таскала мои вещи и обвиняла в этом Мотти. — Или когда ты подслушивал мои разговоры с Гермионой, чтобы потом использовать их против меня. — Или когда ты сказала, что я так долго мрачно пялился на Джинни, что, наверное, влюблён. — Так я же не ошиблась. — Лисса. — Ладно-ладно! — рассмеялась она, а потом, не сдерживаясь, обняла его — крепко, порывисто, по-настоящему. Он замер на секунду, но потом тоже сжал её в ответ, и всё вдруг стихло. — Я тебя люблю, идиот, — пробормотала она ему в воротник. — Я тебя тоже, ведьма. Они вернулись в зал вместе — Гарри с мягкой улыбкой и рукой на её спине, Лисса всё ещё с блеском в глазах, но уже сосредоточенная, словно знала: впереди будет момент, который навсегда врежется в память. Джордж, стоявший ближе к сцене, был чуть пьяненький — это выдавали щёки, улыбка и легкая раскачка в движениях, — но держался на ногах уверенно, в той самой своей манере: как будто даже лёгкое опьянение не мешает ему быть влюблённым до безумия. Музыка заиграла — неторопливая, с тёплым ритмом, и он не сказал ничего, просто протянул ей руку, глядя так, будто весь мир схлопнулся до этой сцены. Она вложила ладонь в его, и в следующую секунду они уже скользили по залу, сплетённые в танце, в своих шагах, взглядах и дыхании. Вокруг кто-то смеялся, кто-то уже откровенно всхлипывал, конфетти летели в воздухе как цветной дождь, а Лисса и Джордж будто бы не замечали ничего — только друг друга. Это был не просто первый танец. Это было что-то другое, что-то большее — как будто в этот момент они закрепляли себя не как двоих упрямых, вечно спорящих подростков, а как семью, как двух взрослых, выбравших быть рядом. Без шуток, без игры, только с искренностью, которую нельзя подделать. — Я люблю тебя, миссис Уизли, — пробормотал он прямо над ее ухом. Лисса захихикала — по-девичьи, но сжала его лицо в своих ладонях и посмотрела прямо в глаза: — И я тебя, “тот близнец, который посимпатичнее”. Когда закончился первый танец, Сириус, конечно же, тут же подскочил к ней с видом человека, который обязан лично отстоять своё право на момент с невестой — и она, не колеблясь, вложила руки в его, потому что знала: он ждал этого не меньше, чем Джордж. Их танец получился другим — не торжественным, не выставочным, а тёплым, домашним, почти смешным: Сириус всё время шутил, делал вид, что вот-вот наступит ей на ногу, прикидывался стариком с ревматизмом, только бы не дать ей разреветься. А Лисса, вся в улыбке и с подрагивающими ресницами, хрипло смеялась и поддевала в ответ, уверенная, что если кто и разрыдается прямо на танцполе — так это он. Но под всей этой иронией лежало нечто большее, потому что в какой-то момент её сердце сжалось от такой любви к нему, что стало трудно дышать. Он ведь ничего не знал, когда она появилась в его жизни — ни как быть отцом, ни как любить правильно, ни как защищать, когда сам едва держался на ногах. Но он нашёл способ. Для неё. Для них обоих. Он стал для неё всем — и матерью, и отцом, и лучшим другом, и просто домом. И даже тогда, когда ей казалось, что никого рядом не будет — он был. И ещё нашёл место в своём измученном сердце для Гарри, для крестника, для их хрупкой троицы, которую они держали вместе, как только могли. И сейчас, когда он танцевал с ней в этом зале, с видом гордого павлина и несдержанного шутника, она знала: именно он сделал её такой. И именно поэтому она не заплакала. Лисса вернулась к столу, босая, с платьем, которое уже слегка помялось от танцев, с искорками в глазах и розовыми щеками от смеха. Там, конечно, уже обосновались Фред и Джордж — как два весёлых пирата после кораблекрушения. Джордж, слегка покачиваясь, с сияющими глазами и помятым галстуком, приподнялся со стула, опираясь на плечо брата. — Лисса, — протянул он с тем самым придыханием, в котором всегда таилось «я сейчас скажу какую-то чушь, готовься», — ты знаешь, ты такая… мм… официально красивая. Нет, правда. Я бы сейчас прямо тут… — Джордж, — перебил его Фред, криво ухмыляясь, — пожалуйста, не заканчивай это предложение. Тут люди, дети, моя психика. — Просто хотел сказать, — Джордж театрально прижал руку к сердцу, — что она такая… она как… как торт. Но с мозгами. И огнём. И… — Определённо, — кивнул Фред, — алкоголь в твоей крови достиг стадии «лирика с голым торсом». — Я женат, — сообщил Джордж Лиссе, глядя на неё с невероятной серьёзностью. — На тебе. Это ты. Всё по-настоящему. — Да, любимый, это всё правда, — кивнула она, гладя его по плечу. — Ты даже сам это предложил. А я согласилась. — По-моему, я тоже это видел. Если мне не изменяет память, были подушки-пердушки, летающие конфеты, Джордж в креме от заварных пирожных, и… — Фред. — Молчу, молчу. — Фред приподнял бокал. — Но раз уж вся семья в сборе — разрешите, так сказать, слово. Он встал, притянул к себе Би, которая уже вяло закидывала в Джорджа конфетти, и, не теряя ни секунды, заговорил с той самой непереносимой для всех родственников смесью обаяния и безнаказанного юмора: — Дамы и господа, в этот прекрасный день мы собрались здесь, чтобы поприветствовать не только любовь, но и… чудо. Чудо того, как человек с мозгом размера грецкого орешка умудрился заполучить женщину, которая может одним взглядом остановить дуэль. Джордж Уизли, мой родной брат, всегда был человеком решительным: как только он понял, что влюблён — он сказал: «Фред, я либо женюсь на ней, либо лягу под поезд». Я, естественно, предложил сначала попробовать жениться. Би громко хихикнула. — А Лисса… — Фред посмотрел на неё чуть теплее, с тем особым выражением, которое бывало у него крайне редко, — Лисса — это не просто чудо, это женщина, которая выдержала двух Уизли, влюбилась в одного и не убила второго. А это, позвольте заметить, достойно не только уважения, но и, как минимум, памятной таблички. Он приподнял бокал. — За мою самую любимую невестку и моего самого любимого идиота. Пусть вас всегда объединяет одно — чувство юмора. Ну и, конечно, страсть. Но без подробностей, пожалуйста. Некоторые из нас всё ещё обедают. Би театрально присвистнула, Лисса закатила глаза, а Джордж с видом, будто только что получил Орден Мерлина, кивнул, уткнувшись лицом в плечо жены и пробормотал: — Это была лучшая речь. Хочу её себе на могильную плиту. Праздник шёл полным ходом — кто-то танцевал, кто-то уже основательно засел у десертного стола, Молли тискала Джорджа за щёчки, восклицая «Мой мальчик, мой малыш, ну как так — уже женат!», а тот, краснея и смеясь, ходил по залу, с гордостью тыкая пальцем в Лиссу и всем подряд объявляя: «Это моя жена! Официально! С печатью, свидетелями и поцелуем!» — словно боялся, что она сейчас испарится, если об этом не знать каждый человек на празднике. Когда они наконец добрались до своего стола, осели рядом и выдохнули, Лисса уже была чуть подвыпившая, весёлая, с лёгкими щёчками и раскрасневшимися глазами, хихикала с каждой, даже самой нелепой, его шутки, уткнувшись ему в плечо. В какой-то момент она просто закинула ноги ему на колени, не церемонясь, как будто всё ещё были на чьей-то кухне, а не на собственной свадьбе, а он без лишних слов обхватил её ступни тёплыми ладонями и начал аккуратно массировать — с тем видом, будто это был не акт заботы, а ритуал, который теперь входил в его священные супружеские обязанности. Она тихо заурчала от удовольствия, и он усмехнулся, склонившись к её уху: «Между прочим, это лучше любого свадебного вальса.» — и Лисса, не раздумывая, согласилась. Лисса лениво дотянулась до ближайшей тарелки с десертами, выудила оттуда миниатюрную тарталетку с кремом и ягодами, и, не глядя, сунула её прямо Джорджу к губам. Тот, прищурившись, отстранился чуть назад. — Эй, я могу подавиться от неожиданности. Я, между прочим, хрупкий, — пробормотал он с полным ртом. — Ты хрупкий, как драконья шкура, — усмехнулась она, подталкивая тарталетку ближе. — Открой, Уизли, и получишь награду. — Надеюсь, ты сейчас про еду, а не про странные ролевые игры в медовом месяце. — А вот теперь я подавлюсь, — фыркнула Лисса, но, тем не менее, аккуратно вложила очередную тарталетку ему в рот. — Жуй. Он послушно начал жевать, глядя на неё с такой беззастенчивой влюблённостью, что ей самой пришлось отвести глаза, чтобы не растечься по креслу. — Только не умирай тут от переедания, ладно? — тихо добавила она, всё ещё улыбаясь. — Нам ещё детей воспитывать. Ну или хотя бы пытаться объяснить, что нельзя совмещать фейерверки с горшками для мандрагор. — Ммм… — он с трудом проглотил и выдохнул, — только если они будут такими же красивыми, как ты. Или хотя бы не шумными, как Фред. — Учитывая, что их отец — ты, надежды на тишину у нас нет. — Зато будет весело, — прошептал он, наклоняясь ближе. — И ты будешь рядом. Всегда, миссис Уизли. Когда они наконец вернулись домой — всё ещё в слегка мятом виде, с остатками конфетти в волосах и дурацкими улыбками, не сходившими с лиц, — у порога их уже ждала гора подарков. Коробки, пакеты, обёртки с ленточками — всё от родных, друзей, коллег и даже тех, кто не смог или не захотел прийти, но всё равно посчитал нужным поздравить. Большинство заранее попросили переслать презенты прямо домой — и Лисса, и Джордж это только приветствовали. Им не нужны были громкие жесты и длинные речи; этот день был для них, для души, для их маленькой, хрупкой, но настоящей любви, а не для формальностей. Они переоделись — медленно, заливаясь смехом, то и дело цепляясь друг за друга, щекоча, падая на ковер, пока наконец не добрались до кровати и не рухнули в неё с торжественным выдохом. Ни сил, ни желания на первую брачную ночь не осталось — только на объятия, щеку к плечу и нескончаемый, довольный смех. Джордж, укрывая их пледом, пробормотал: «А давай у нас будет не первая брачная ночь, а первое брачное утро?» — и Лисса только кивнула, уже засыпая у него под боком. Утро оправдало все ожидания — и даже больше. Оно началось ещё до рассвета, когда первый солнечный луч только задел край подоконника, а Джордж уже гладил её по спине — медленно, лениво, с тем самым прикосновением, от которого мурашки поднимались вдоль позвоночника. Они не спешили, не рвались к страсти, просто существовали друг рядом с другом. Он касался её губ, как будто проверял, осталась ли она с ним по-настоящему, она перебирала пальцами его волосы, шепча что-то неразборчивое, нежное, между поцелуями. Они целовались — жарко, но мягко, будто учились друг другу заново, и в каждом движении, в каждом взгляде звучало: «Ты мой. Навсегда.» Лисса засмеялась, когда он пробормотал, что у неё теперь есть официальное разрешение похищать все его носки, и Джордж, уткнувшись в её шею, выдохнул, что чувствует себя так, будто влюбился снова. И вот так, в этой постельной неразберихе, с тёплым светом, прошедшим сквозь шторы, с ленцой в костях и бесконечной любовью в груди, у них и началась первая глава супружеской жизни — не с фейерверков, а с дыхания в унисон.