Очевидно, мисс Блэк

Лисса пришла домой раньше, чем обычно, когда в воздухе уже витал уютный аромат запечённой курицы, трав и чего-то сладкого — видимо, Джордж вновь решил проявить кулинарную инициативу. Из кухни доносилось его ворчание вперемешку с постукиванием ножа и гремящими кастрюлями, и она, скинув пиджак и аккуратно разувшись, направилась прямо туда, ступая почти бесшумно. В дверях она на секунду задержалась, просто чтобы полюбоваться на его спину, на рыжие кудри, чуть трясущиеся от сосредоточенности плечи. Подойдя вплотную, Лисса мягко, но решительно сомкнула руки у него на животе, прижимаясь грудью к его спине, и Джордж вздрогнул, чуть не уронив деревянную ложку в кастрюлю. Он тут же повернул голову, чтобы взглянуть на неё через плечо, с тем самым выражением лица, которое она обожала — удивлённым, тронутым, и абсолютно влюблённым, будто каждый раз не верил, что это всё ещё происходит, что она — всё ещё с ним. — Мерлин всемогущий, Лисса, ты что, решила меня добить прямо у плиты? — пробормотал Джордж, выдохнув с преувеличенным драматизмом, но улыбаясь до ушей. — Я тут, между прочим, стараюсь, готовлю тебе ужин, а ты подкрадываешься как психопатка. Лисса хмыкнула и, не отпуская его, положила подбородок ему на плечо: — Ну прости, моя душа, что я не постучалась, прежде чем тебя обнять. Следующий раз выдам письменное уведомление, копию — в Министерство. — Пожалуйста, — важно кивнул он, размахивая ложкой, как указкой. — Я, между прочим, кулинарный художник, и ты чуть не сбила меня с вдохновения. — Художник, — протянула она с язвительной нежностью. — Над кастрюлей, в грязном фартуке и носках с дыркой. Рисуешь, значит, ароматами? Новая ветвь искусства? — Ах ты ехидная женщина, — Джордж повернулся к ней полностью, приобняв за талию, — я, между прочим, весь день думал, чем бы порадовать свою леди, а она смеётся над моим творческим наследием. — Если ты назовёшь картофельное пюре «творческим наследием», Уизли, — прошипела она, целуя его в щёку, — то я напишу на тебя жалобу в Штаб Кулинарных Преступлений. — Ужас какой, — драматично выдохнул он, крепче прижимая её к себе. — Влюбился в обвинителя. Надо срочно понизить тебе ранг до любимой ведьмы и главной дегустаторши моего пюре. — Пф. Только если ты не добавил туда опять ваниль вместо соли, как в прошлый раз. — Один раз перепутал, и всё, теперь это часть моей биографии! — возмутился он, но уже смеясь. — Ты жестокая, Лисса Блэк. Просто жестокая. — Я знаю, — довольно ответила она, уткнувшись носом ему в шею. — Но ты же меня за это и любишь. И по-своему она была права. С того самого момента, как они снова оказались вместе — уставшие, надломленные, но всё ещё безмерно влюблённые — в их жизни что-то незаметно сдвинулось. Джордж стал мягче: не в характере, не в поведении, а в тех нюансах, которые видел только она — в его взгляде, в том, как он прикасался к ней, как чуть дольше держал ладонь на её талии. Он научился отвечать в тон, колко, дерзко, но с той самой обезоруживающей теплотой, которая всегда стояла между ними, как нечто само собой разумеющееся. А Лисса… Лисса становилась нежнее. Не изменилась, нет — Джордж бы и не позволил, он влюбился в её колкость, в её острый язык, в дерзость и подзатыльники, в эту любовь без сантиментов, яркую и едкую, как огонь. Но рядом с ним она словно раскрывалась — становилась женственнее, теплее, позволяла себе быть не только силой, но и уютом. Она не ломалась, не подстраивалась — она просто росла, шлифовалась, совершенствовалась. И именно в этом — в её способности быть собой, и при этом становиться лучше — Джордж находил главное доказательство: любовь, настоящая, не делает из тебя другого человека. Она делает тебя лучшей версией себя. Лисса беззвучно вздохнула и, поджав ноги, уселась на ближайший стул, скрестив их в позе лотоса, как делала это всегда, когда дома становилось по-настоящему уютно. Джордж обернулся от плиты, вытирая руки о полотенце, и с привычной лёгкой полуулыбкой спросил: — Какие новости? — Меня назначили, — спокойно сказала она, уставившись на него так, будто проверяла реакцию. Улыбка тут же дрогнула. Он застыл на месте, словно в него запустили заклинание остолбенения. — Назначили? — переспросил осторожно, и голос его будто подсел. — В смысле… назначили? Ты же… мы же… Лисса… Он уже чувствовал, как что-то ледяное пробегает по позвоночнику, словно все только наладилось, а теперь снова, как по спирали — практика, отлучки, холодные ужины и одиночные утренние сборы. Он уже готовился к тому, что услышит знакомое «в отделение, с выездами, ночными дежурствами», и снова останется в этой кухне с двумя тарелками на столе, но только одной занятой. Лисса вытянула спину, сцепила пальцы и театрально вдохнула, будто готовилась выступить перед аудиторией: — В отдел по проверке внутренней безопасности магических операций при Аврорате. Да-да, звучит скучно, зато теперь у меня есть собственный кабинет, два младших сотрудника, и куча бумажек, которые мне приносят на подпись, потому что мое слово теперь официально что-то значит. Джордж заморгал, всё ещё не до конца поняв, где именно ему начинать ликовать. — Подожди. Это те, кто следят, чтобы на выездах не нарушали протокол и не пускали арестующих без ордера? — Умничка, ты слушал, — кивнула она с кривой улыбкой. — Именно так. Сначала я просто практиковалась с выездами, ты же знаешь. Потом — сама попросила перевод в бумажный отдел, как и обещала. А потом случился один совершенно идиотский случай, когда команда арестовала не того — без санкции, без доказательств, одним “нам показалось”. Я подняла кипу жалоб, собрала показания, откопала пропущенные улики и доказала, что вины не было. Она сделала паузу, потянулась за стаканом воды и допила его. — Через неделю меня вызвали в Министерство. Сказали, что я «обладаю осмотрительностью, присущей настоящему стратегу», и предложили возглавить отдел по соблюдению процедурных норм на всех уровнях полевых операций. Не супер важно, конечно, я всё ещё ниже целого этажа людей в цепочке командования, но теперь, если кто-то напортачит — я имею право ставить подпись, из-за которой целый отряд могут отстранить. Мой кабинет в Министерстве, кстати. Типо, официально. — …Ты теперь бюрократический цербер, — выдохнул Джордж, но на лице уже заиграла гордость. — Чёрт возьми, это чертовски сексуально. Он задумался на секунду, словно переваривая информацию. — Подожди, — Джордж прищурился, подходя ближе, — то есть… никаких выездов? Никаких синяков, царапин, допросов с пристрастием? Никаких возвращений домой в четыре часа утра, когда ты думаешь, что я сплю, а я на самом деле обнимаю твою подушку и вою в неё? Лисса, не отвечая сразу, подошла вплотную, обвила его за шею, встала на носочки и чмокнула в губы, лениво, с усмешкой, но с нежностью, которая в ней бывала редко и только для него. — Нет, Уизли, — прошептала она. — Только очки, неприлично короткая юбка, закрывающийся на ключ кабинет — ни на что не намекаю, конечно, но ланч у меня начинается ровно в полдень, — она чуть прикусила его нижнюю губу, — и мой бойфренд, который должен встречать меня у Министерства каждый день, с понедельника по пятницу, в пять вечера. Ни секундой позже. И желательно с цветами. Или без рубашки. На твой выбор. Джордж поцеловал её коротко, но с тем самым почти болезненным вниманием, будто боялся упустить момент, не передать всего — радости, облегчения, любви. Его ладони скользнули вниз — от талии к пояснице, а потом к округлым линиям её бёдер, притягивая ближе, будто ему снова нужно было убедиться, что она настоящая, здесь, с ним. — Да, кстати, про бойфренда… — пробормотал он, чуть улыбаясь, и голос у него предательски дрогнул. — Мы это уже как бы обсуждали, но… дай мне одну минутку, ладно? Он вдруг резко отстранился, совсем ненадолго коснулся её лба губами и, не дожидаясь ответа, развернулся и почти бегом понёсся наверх, в спальню, громко хлопнув ступнями по лестнице, словно подросток, у которого горит всё внутри. Вернулся он уже с той самой коробочкой — простой, деревянной, без излишеств, но с весомым содержимым, которое жгло ладонь через дерево. Джордж стоял на пороге кухни, немного раскрасневшийся от волнения и бега по лестнице, и в глазах у него было что-то такое, от чего у Лиссы сразу пересохло в горле. Он не знал, как делают это правильно — не читал инструкций, не репетировал перед зеркалом, — но точно знал, что не хочет больше ни единого дня прожить без неё, и что сейчас, в этой кухне, пахнущей жареным и их общей жизнью, — идеальный момент. Потому что она рядом. Потому что они снова вместе. И потому что ни разу за всё это время он не переставал думать о том, как её фамилия будет звучать рядом с его. — Так… — начал Джордж, почесывая затылок и старательно не встречаясь с её взглядом. — Я, эм… — он выдохнул, шумно, будто сейчас собирался влететь в драку с драконом, — я, вообще-то, не особо в этом хорош. Ну, ты знаешь. Ужин при свечах, лепестки роз, там, вся вот эта романтичная херня. Наверное, всё должно было быть идеально, типа ресторан, или, я не знаю, поездка в Париж, или хотя бы пикник у озера… Но, блять, Лисса, я нервничаю, как в свои семнадцать. Он шагнул ближе, губы дрогнули в кривой, виноватой улыбке. — Я не знал, как правильно. Я только знал, что хочу это сделать. Уже давно. Слишком давно. Он опустился на одно колено, достал ту самую коробочку, трясущимися пальцами открыл её, и на фоне уютной кухни с запахом еды и сковородок в воздухе блеснуло фамильное кольцо. — Каэлисса Кассиопея Блэк, — произнёс он, в голосе и смех, и дрожь, и бесконечная, неподдельная любовь. — Я хочу провести с тобой остаток жизни. Хочу, чтобы ты была моей женой. Хочу нарожать с тобой кучу рыжеволосых, упрямых, красивых детей. Хочу смеяться с тобой, ругаться, мириться, и каждый вечер засыпать рядом. Он поднял глаза, полные всего самого настоящего, что только могло быть. — Выходи за меня. Лисса молчала. Долго. И слишком спокойно. Приподнятая бровь, плотно сжатые губы — казалось, она просто не поняла, что происходит. Но потом её глаза предательски заблестели, полные слёз, а губы растянулись в коварную, до боли знакомую улыбку. — Ну уж нет, — сказала она тихо, но с таким нажимом, что у Джорджа подкосились колени. Он тут же вскочил, сердце ушло в пятки. — Ч-что? Я… я думал, ну, мы же… — он запаниковал, защипал переносицу, как всегда, когда нервничал. — Лисса, прости, я, наверное, поторопился, или, может, это глупо, или я не так сказал, или… — Джордж, — перебила она, фыркая сквозь смех и слёзы, когда он уже почти начал извиняться за само своё существование. Она обняла его, прижалась щекой к его груди и шмыгнула носом. — Я не стану второй Молли Уизли, ясно? Она подняла голову, пальцем ткнула ему в грудь. — Максимум двое детей. Ладно. Ладно, трое — но только если ты будешь менять памперсы по ночам, когда они будут реветь. И если ты научишь их не взрывать дом. А замуж… Лисса усмехнулась, вскинула голову и наконец сказала, как будто выстрелила прямо в сердце: — Да, конечно выйду. Джордж искренне подумал, что у него остановилось сердце. Не от испуга — от чистого, головокружительного, почти болезненного счастья, настолько яркого, что казалось, оно разрывает грудную клетку изнутри. Он засмеялся, выдохнул, прижал Лиссу к себе так крепко, будто хотел спрятать её в своих объятиях от всего мира, закутать в тепло, в заботу, в любовь, которую носил в себе годами. Лисса, пусть и не была нежной по натуре, позволила себе раствориться в этом объятии без остатка, уткнувшись в его плечо, будто это был дом — родной, вечный, правильный. И в тот момент оба знали наверняка: всё, что было — стоило этого. Боль, ссоры, обиды, страхи, недопонимания — они рассыпались в пыль, стёрлись временем и прощением. Теперь они не просто любили — они слышали друг друга. Видели друг друга. Учились быть вместе не как мальчишка и девчонка, что любят на грани безумия, а как двое взрослых людей, которые, пройдя через всё, выбрали снова. И будут выбирать каждый день. Он надел кольцо ей на палец дрожащими пальцами, будто боялся, что если сделает это слишком резко — всё исчезнет, рассыплется как сон. А потом, не выдержав, потянулся к её лицу, обхватив щеки ладонями, и поцеловал — не жадно, не поспешно, а с той самой уверенностью, которую копил в себе долгие годы. Губы Лиссы были знакомыми до боли и всё равно ощущались новыми, будто он целовал её впервые, изучал заново каждую мягкую складочку, каждый изгиб, неторопливо, смакуя момент. Он провёл языком по нижней губе, легко прикусил, зная, как именно она задышит — прерывисто, как вздрогнут ее ресницы. Потом отстранился, всё ещё держась за неё, всё ещё не веря до конца в то, что это реально, взглянул в её глаза, в которых отражалась и улыбка, и слёзы, и вся их долбаная история — и с самым озорным выражением на лице, которое вообще могло существовать в арсенале Уизли, сказал: — Ставлю десять галлеонов, что Фред сорвёт голос, когда узнает, что я поженюсь раньше, чем он уговорит Би хотя бы съехаться. Издав короткий, искренний смешок, Лисса нехотя выскользнула из его объятий, будто зная, что если останется ещё на секунду — вечер закончится прямо здесь, на кухонном полу. Медленно, с той самой ленивой грацией, от которой у Джорджа сводило челюсть, она двинулась к выходу, покачивая бёдрами почти неприлично. И, не оборачиваясь, потянулась к верхней пуговице своей рубашки. Потом — ко второй. К третьей. Ткань начала расползаться по плечам, едва не соскальзывая, а он уже буквально перестал дышать. На полпути к двери, всё ещё спиной к нему, она остановилась, наклонила голову набок и небрежно бросила через плечо: — Ладно, ковбой. Ни на что не намекаю, но я иду в душ. Голая. Дверь не закрываю. И скрылась за углом, оставив его с трясущимися руками, широко раскрытыми глазами и очень, очень сильным желанием жить. Джордж, словно не веря своему счастью, направился в ванную, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то под рёбрами. Он всё ещё не привык к тому, с какой лёгкостью Лисса бывала откровенной — резкой, соблазнительной, уверенной до последней чёрточки во взгляде. Но он знал: как только зайдёт внутрь, как только скинет с себя одежду, вся эта её бравада улетучится, оставив только дыхание — прерывистое, хрипловатое, и слова, которые она не говорила вслух, а выдыхала ему в губы, в кожу, в самую суть: «ещё», «глубже», «возьми меня». Дверь, как и ожидалось, была открыта. Пар уже успел окутать комнату густой вуалью, всё казалось смазанным, будто в дурмане, и лишь её силуэт был резким, точным, выжженным в пространстве. — Чего ты там медлишь? — раздалось из-за занавески, лениво, игриво. — Заходи скорее. Он молча сбросил одежду, шагнул к душе, отодвинул шторку — и замер. Лисса стояла спиной, под горячими струями воды, и он на секунду потерял дыхание. Капли стекали по линии спины, будто пытались повторить этот изгиб на ощупь. Светлая кожа была гладкой и влажной, блестела в тусклом свете, а изящные ямочки на пояснице, округлые бёдра, изгиб шеи — всё это казалось преступлением, в котором он готов был сдаться без боя. Она чуть обернулась через плечо, волосы слиплись и прилипли к лопаткам, а взгляд — дерзкий, колючий — встретился с его, и Джордж понял: да, это она. Его. Навсегда. И ни один чертов парадокс этого мира уже не мог сравниться с тем, как прекрасно она выглядела в этот момент — и как сильно он её хотел. Когда она повернулась лицом, Джордж на секунду остался без воздуха. Он видел её обнажённой десятки раз, знал каждую линию наизусть, но не в этом свете — не под струями душа, не в этой невыносимо интимной близости, где горячая вода обнимала её тело так, как хотел бы обнять он. Лисса взглянула на него уже без прежней дерзости — взгляд чуть опустился, застеснялся, но всё равно не отступил. Она сделала шаг ближе, прижалась к нему грудью, и её влажная кожа вызвала по телу разряд — острый, сладкий. Тёплая рука скользнула вниз, обхватила его член, осторожно, исследуя, будто впервые, хотя он уже знал эти пальцы, этот ритм. Он выдохнул через стиснутые зубы, низко, с надрывом, но не успел и опомниться — вторая ладонь уже легла ему на шею, притянула ближе, и её губы накрыли его с такой голодной жадностью, что у него подкосились колени. Она целовала, как будто пыталась выжечь в его памяти саму себя. Язык скользнул по губам, зубы слегка впились в нижнюю, дыхание смешалось в одно, и Джордж позволил себе забыть обо всём, кроме неё. Он не мог сдерживаться — всё в ней было слишком: её дыхание, её ладони, та самая неприкрытая искренность желания, от которой в груди сжималось. Лисса всегда знала, где его предел, и сейчас подходила к нему вплотную — пальцами, поцелуями, телом, влажным от пара и желания. Джордж сжал челюсть, борясь с собой, но знал — долго не выдержит. Между ними было негласное соглашение, выверенное на опыте, на страсти: он любил перехватывать инициативу, любил быть тем, кто ведёт, кто направляет, кто забирает её — целиком, не оставляя ни единого шанса на сомнение. Это никогда не было грубостью, только жаждой — любовной, почти отчаянной, выраженной в жестах, в поцелуях, в том, как он держал её, как смотрел, как входил в неё. И Лисса никогда не возражала — наоборот, она ждала этого, жаждала этого, потому что именно в такие моменты её сердце замирало, чтобы потом рвануться в самый пик ощущения. Поэтому, когда её пальцы коснулись чувствительной точки, а по губам скользнула тень довольной, чуть хищной улыбки, он резко обхватил её, прижал к стенке душа, так, будто хотел раствориться в ней. Джордж осторожно приподнял её ногу, ладонью поддерживая под коленом, и без слов предложил опереться на бортик — привычный, почти интимный жест, в котором не было ни капли спешки, только забота, только то самое внимание к мелочам, за которое Лисса когда-то и влюбилась. Она повиновалась молча, с полузадержанным дыханием, обвила руками его шею, уткнувшись носом в ключицу, словно пряча смущение. Щёки её горели, словно пар в ванной был не при чём, а губы снова были искусаны — и от нетерпения, и от внутренней робости, которую она никак не могла в себе обуздать, даже спустя всё это время. Он знал её слишком хорошо — знал, что за напускной уверенностью всегда пряталась нежность, искренность, которую она не доверяла всем подряд. И сейчас, когда его пальцы скользнули туда, между горячих, влажных складок, Лисса вздрогнула, крепче вцепилась в него — и Джордж почти застонал в ответ. Один палец, потом второй — мягко, бережно, не торопясь, с безошибочной уверенностью. Её тело отзывалось на каждый его жест — всем своим существом, каждой дрожью, каждым приглушённым вдохом. И в этом было что-то большее, чем просто физическая близость — как будто она снова позволяла ему быть частью её самой, принимать её такой, какая она есть: уязвимой, горящей, настоящей. — Слишком легко, Лисса, — прошептал Джордж в ее ухо, немного ускоряя тем, круговыми движениями большого пальца лаская клитор, отчего ноги предательски задрожали, — Ты такая влажная всего от пары поцелуев, будто весь день сидела на своей важной аврорской практике и просто мечтала о том, чтобы я тебя трахнул. — Джордж… — начала она, но Уизли не позволил ей договорить, прерывая на полуслове. — Нет, малыш, — он медленно наклонился к ее уху, прикусывая мочку, — Никаких слов. Я говорю — ты стонешь. Просишь больше. Отвечаешь, если я спрашиваю, но не более. Будешь послушной девочкой? Легкий кивок головы, сводящий его с ума, и пальцы с хлюпающим звуком выскальзывают. Рука его потянулась к вентилю, он выключил воду — сейчас она только мешала наслаждаться звуками. Едва Лисса успела осознать, что происходит, Джордж уже опустился на колени перед ней, глядя снизу вверх с такой жадной, обжигающей нежностью, будто именно здесь и был его алтарь. Он легко подхватил её ногу и закинул себе на плечо, целуя кожу чуть выше колена, прежде чем хрипло предупредить, касаясь губами её внутреннего бедра: — Держись, Лулу. За стену и за полку. Не хочу, чтобы ты упала. Она молча кивнула, не способная вымолвить ни слова, и ладонями нащупала холодную кафельную плитку и металлическую полку с шампунями. Всё её тело напряглось в ожидании, в дрожащем, затаённом желании — а Джордж, чуть сжав её бёдра в ладонях, с наслаждением принялся доказывать, что его рот — не менее священное оружие, чем заклинания, которыми он всегда так лихо бросался. — Умница, Лисса. Он не спешил — наслаждался каждым мгновением, каждым выдохом, каждым дрожащим движением её тела. Сначала — лишь поцелуи, влажные, томные, на внутренней стороне бедра, словно он посвящал каждую точку её кожи в собственное благоговение. Лисса уже тяжело дышала, сцепив пальцы на металлической полке, будто от этого зависела её жизнь. Джордж лишь усмехнулся — тихо, самодовольно, с таким удовлетворением, словно в его руках оказалось самое дорогое в мире. Язык скользнул по влажным складкам — не от воды, нет, не в этом было дело. От желания, от жара, от огня, который он чувствовал каждой клеткой. Первый лёгкий, почти игривый контакт с её клитором заставил Лиссу выдохнуть с надрывом, почти жалобно, — будто это было пыткой, сладкой, необходимой. Он тут же смягчил движения, губами обхватив чувствительную точку, чередуя давление и ласки, как будто уже знал её реакцию наперёд. И только когда чувствовал, как её бёдра начали дрожать, когда позвоночник выгнулся от напряжения, а пальцы побелели на полке, Джордж медленно ввёл внутрь два пальца. Всё одновременно — и ритм языка, и движения руки — соединилось в одну симфонию желания, в которой Лисса уже не могла не раствориться. — Ты такая вкусная, любовь моя. Самый лучший десерт, — произнес он на выдохе, ощущая, что Лисса медленно, но верно сдается в этот сладкий плен. — Все хорошо? Мне замедлиться? Нет? Умница. Ты такая чувствительная… Никак не могу привыкнуть. Лисса бы солгала, если бы сказала, что ей не нравится, когда Джордж говорит с ней таким голосом — на грани абсолютной похоти и мучительно-сладкой нежности. Каждое его слово било точно в нерв, задевая самые уязвимые струны её желания, разгоняя пульс быстрее, чем любые прикосновения. Его пальцы двигались уверенно, с той точностью, от которой сводило дыхание, а язык ласкал её так, как не снилось даже в самых смелых, запретных снах, где фантазии заканчивались всегда одинаково — его именем, вырвавшимся с губ. Когда тело её напряглось, а с горла сорвался сдавленный, отчаянно страстный стон, Джордж не остановился — продолжал, доводил, будто его наслаждение зависело от её удовольствия. И, возможно, так и было. Он выпрямился, медленно провёл пальцами по её щеке, чуть приглаживая влажные волосы, а затем наклонился и поцеловал — коротко, но с той глубиной, от которой у Лиссы едва не перехватило дыхание снова. Джордж дал ей несколько секунд, чтобы восстановиться, а потом, глядя прямо в глаза, выдохнул с такой хриплой жаждой, что у неё по коже прошла дрожь: — Развернись. Сейчас же. Покажи мне ягодицы, которыми ты сводишь меня с ума каждый раз, когда перегибаешься через стол. У Лиссы даже не возникло мысли ослушаться — ей нравилось, когда он говорил вот так, властно, без тени сомнений. Она послушно развернулась, всё ещё дыша прерывисто, её тело всё ещё пульсировало от недавнего оргазма. Уперлась ладонями в запотевшую стенку душевой кабины, выгнулась, чувствуя, как он подходит ближе, горячая ладонь скользит под живот, подталкивая её, направляя. И когда его возбуждённый член упёрся в неё — твёрдо, жадно, с обещанием новых удовольствий, — у неё вырвался едва слышный стон в предвкушении. — Попроси меня, — внезапно выпалил Джордж. Лисса повернула голову, еще переводя дыхание. — Что? — Ты слышала. Ты попросишь меня, как хорошая девочка? Или заставишь меня вытрахать из тебя эту дерзость и невоспитанность, которыми ты кормишь меня каждый день? Лисса, задыхаясь и едва справляясь с дыханием, прошептала просьбу — неуверенно, смущённо, но достаточно чётко, чтобы Джордж услышал. Этого было достаточно. Удовлетворённый её покорностью, он мягко положил одну ладонь ей на плечо — для баланса, для контроля, для ощущения близости — а второй повёл вниз, направляя себя внутрь, медленно, но сразу же уверенно, с нетерпением, которое невозможно было больше скрывать. Почти в ту же секунду их запястья вспыхнули знаком Сигил, оставляя на коже золотистую вспышку, и Джордж на секунду усмехнулся, прикусив губу. Честно? Это было, пожалуй, лучшее магическое вложение в их жизнь. Он двигался всё быстрее, глубже, сильнее, удерживая её за талию и наблюдая, как она теряется в ощущениях, как откликается всем телом, всем голосом, и с каждой секундой это звучало так, будто она поёт для него один-единственный гимн — страстный, живой, нечестиво прекрасный. Ни ему, ни ей не требовалось многого — ни слов, ни времени. Джордж был на грани ещё с тех самых минут, когда вкус Лиссы всё ещё стоял у него на губах — тёплый, немного терпкий, солоноватый, совершенно сводящий с ума. Он наслаждался каждым мгновением, каждым стоном, каждым её движением — Лисса была снова до предела возбуждена, настолько, что тело принимало его с той же лёгкостью, с какой он входил глубоко, жадно, как она любила. Она сама тянулась к нему бедрами, словно жаждала быть заполненной до конца, до предела, до забвения. И он отдавался ей весь — без остатка, без стыда, с той самой безумной нежностью, которая всегда стояла за его похотью. — Боже, Джордж, если ты остановишься хотя бы на секунду, я просто… Мерлин… Он и не думал останавливаться. Его толчки стали глубже, точнее, будто тело само знало, как и где ей нужно, чтобы довести её до края. И в какой-то момент их обоих накрыло — почти синхронно, с той яростью, что приходит только тогда, когда это больше, чем просто страсть. — Давай, красавица, — на выдохе произнес он, все еще не останавливаясь, продлевая их совместное удовольствие, — Кончи для меня. Он не вышел — оставался в ней до конца, зная, что руна защитит, зная, что сейчас не может быть ничего правильнее, чем быть в ней полностью. Лисса сжалась на нём в финальном порыве, и Джордж сдавленно простонал, теряя себя в этом едином, полном, совершенном моменте, когда весь мир сводился к её телу, её теплу, и их общему финалу. Ощущать, как она сжимается на его члене, и кончить в унисон вместе с любимой женщиной — это было, пожалуй, самое лучшее и незабываемое ощущение в его жизни. — Ты умница, — прошептал Джордж, сам не зная точно, за что её хвалит, но разве это имело значение? Если ей нравилось, он готов был повторять это ей хоть каждую минуту. — Самая сладкая, самая красивая, самая сексуальная и чудесная девушка на всём белом свете, Лисса. Я люблю тебя больше жизни. Она слабо улыбнулась, разворачиваясь к нему — ноги всё ещё слегка подкашивались, дыхание не успело выровняться. Джордж перехватил её прежде, чем она окончательно потеряла равновесие, легко подхватил под бёдра, позволяя ей обвить его ногами, прижаться ближе. Руки Лиссы скользнули к его затылку, а он поцеловал её — трепетно, нежно, будто вновь признавался в любви. Затем, не спеша, он донес ее до спальни и опустил на кровать, сам улёгся рядом, притянул к себе, крепко, целиком, как будто только так и мог отдыхать теперь: с ней, в её дыхании, в её теле, в её спокойствии. Она прижалась к его груди, тихая, уставшая, всё ещё горящая внутри, и в этом молчании было больше нежности, чем могли бы выразить любые слова. Джордж вдруг приподнялся на локте, будто что-то вспомнил, и, не глядя ей в глаза, неловко почесал затылок. Щёки залило лёгким румянцем — довольно редкое зрелище, учитывая всё, что они только что друг с другом вытворяли. — Я, эм… я никогда не спрашивал, но… тебе всё нравится? — пробормотал он, понизив голос. — Может, мне стоит быть… ну, не знаю… чуть напористее? Или наоборот — мягче? Или ты хочешь когда-нибудь взять всё в свои руки? В смысле, инициативу. Я просто… хочу, чтобы тебе было не просто хорошо, а именно так, как ты хочешь. Лисса уставилась на него с лёгким недоумением, а потом громко рассмеялась, прикрыв рот рукой и коснувшись пальцами его щеки. — Вот он, — язвительно выдохнула она, — мистер «попроси-меня-чтобы-я-тебя-трахнул», смущается, когда речь заходит не о сексе, а о… ну, обо всём остальном. Милый, всё отлично. По правде — идеально. Ты не просто угадываешь, ты будто читаешь меня. Всего в меру. А твои разговоры, — она подалась ближе, губами почти касаясь его уха, — сводят меня с ума. Если бы я не стеснялась так сильно, я бы уже давно тебя перебила и сказала что-нибудь не менее пошлое в ответ. Но… пока ещё только тренируюсь. Джордж действительно залился румянцем — не напускным, не игривым, а самым настоящим, почти мальчишеским, как будто его только что поймали за чем-то чересчур откровенным. Он провёл рукой по её талии, потом убрал взгляд в сторону, всё ещё чуть смущённо усмехаясь: — На самом деле… мне это даже нравится, знаешь? То, как ты смущаешься. Потому что в жизни ведь всё наоборот, — он слабо пожал плечами, — ты командуешь, решаешь, сверкаешь своими коготками и держишь всех в тонусе, даже меня. А вот здесь… Он медленно посмотрел ей в глаза, мягко и искренне, будто признавался в чём-то постыдном, но до смешного милом: — Здесь ты такая… настоящая. Моя. Уязвимая и нежная. Это сводит с ума, Лулу. Но… — он замялся, глотнул воздух, потом всё-таки решился закончить: — Я был бы не против, если ты когда-нибудь… захочешь проявить инициативу. Я не намекаю, что мне чего-то не хватает, всё идеально, правда — больше, чем брать тебя до потери чувств и памяти я люблю только тебя саму. Просто… интересно, что бы ты сделала, если бы взяла всё в свои руки. Лисса не выдержала — расхохоталась, задорно, звонко, с той самой искрой в глазах, которую Джордж обожал. Она качнула головой, легко ткнув его в нос пальцем: — Мерлин, Уизли, ты меня убиваешь. То командуешь, то краснеешь как первокурсник на лекции по зельям любви. Слушай, может тебе в театре выступать, а? Ты потрясающе ломаешь образ. Она уже собиралась добавить ещё что-то язвительное, но вдруг замерла, слегка нахмурилась и… принюхалась. — Подожди… — Она резко приподнялась на локтях, обвела взглядом комнату, будто надеялась, что ей показалось. — Твою мать. Джордж. Она повернулась к нему, прищурившись: — Кажется, мы остались без ужина. У тебя там пюре сгорело. Джордж издал тихое «бля», абсолютно лишённое драматизма, и закрыл лицо рукой, а Лисса только покачала головой, смеясь и прижимаясь к нему: — Ну ничего. Я сегодня уже получила всё, что хотела. И даже больше. Утро субботы начиналось именно так, как теперь начинались все их утра — с ленивого ворчания, с поцелуев на грани дозволенного, с подрагивающих ресниц, прикосновений к оголённым частям тела и лёгких укусов в плечо, после которых Лисса сжималась и фыркала. И хоть в этот раз дело не дошло до дела — вчерашнего хватило по горло, — Джордж всё равно вышел из спальни с таким видом, будто пережил малый землетряс. Они оделись, как могли — торопливо, вполголоса перебрасываясь колкостями и смехом, — и уже через несколько минут стояли в камине, бросив в пламя горсть летучего порошка. В Норе их встретил классический беспорядок выходного дня: где-то хлопала посуда, наверху возилась Молли, а Гарри сидел за столом с таким видом, будто с рождения был прописан в этой кухне, жевал яблоко, читал «Пророк» и машинально гладил Джинни по руке под столом, даже не отрывая взгляда от заголовков. Джордж оглядел кухню, прикусил губу и, стараясь не расплескать переизбыток восторженного возбуждения, хлопнул в ладоши: — Так, народ, все сюда! Миссис Уизли, мой самый главный источник пирогов и морального равновесия — вас особенно касается! Он выглянул в окно: — Рон, прекрати копаться в саду! Нет, серьезно, морковка тебе не поможет. Гарри, вылезай из-за Джинни, ты не прозрачный, ты просто худой — я тебя вижу. Джинни, малышка, забери у него газету, у нас тут поважнее событие, чем утренние новости. Он уже карабкался на стул, в лучших традициях уизлиевского эпатажа: — Гермиона! Где бы ты ни была, скорее сюда — ты мне нужна умной и молчащей на пять минут, пожалуйста. Пап, — обратился он к Артуру, уже весело, но с оттенком нежности, — отложи схему магического водопровода, поверь, даже она не сравнится с тем, что я скажу. Би, солнышко, найди своего бойфренда, тащи за ухо, он мне нужен. Перси! Где чертов Перси?! Он резко повернулся к Сириусу, сидящему в кресле: — И вы, мистер Блэк, мой потенциальный будущий тесть — если у вас нет плана сбежать через окно, милости прошу присоединиться. Это важно. Очень. Катастрофически. Эпически важно. Потом, чуть тише, почти выдыхая: — Мне нужна вся семья. Все нехотя оторвались от своих дел — с ворчанием, с приподнятыми бровями, кто-то с полным ртом, кто-то с недовольным видом. Артур, слегка недоумевая, сложил газету; Молли отложила ложку и внимательно всмотрелась в сына; Фред подтолкнул Беатрис к стулу, сам едва сдерживая ухмылку. Джинни закатила глаза, но всё же уселась рядом с Гарри, а тот сделал вид, что сдерживает зевок. Даже Сириус, поставив чашку на стол с деланным драматизмом, устроился поудобнее, скрестив руки на груди. Джордж хлопнул ладонями по столу, сел рядом с Лиссой, выпрямился как солдат на параде и прокашлялся так деловито и напыщенно, будто собирался объявить о реформе в магическом образовании или как минимум зачитать новый законопроект о регулировании фейерверков. Лисса чуть склонилась к нему, одарив полушепотом: — Осталось только брошюры раздать, мистер Уизли. Джордж улыбнулся и наклонился ниже, так, чтобы слышала только она: — Брошюры, любимая? Скорее свадебные приглашения, — хмыкнул он, поглаживая помолвочное кольцо на ее безымянном пальце. Он повернулся к столу, прежде чем продолжить: — Так. Хогвартс, хулиганы и гении, домоседы и революционеры, — он кивнул на Джинни и Фреда, — маггловеды и скептики, — теперь уже Рон и Артур, — а также непризнанные гении и будущие мамы, тетушки, просто прекрасная половина нашего семейства, — многозначительно глянул на Гермиону и Би, — слушайте сюда. У меня есть новость. Джордж встал, не отпуская руки Лиссы, с видом человека, собирающегося объявить о собственной казни. Он шумно прокашлялся, скосил глаза на Фреда, будто искал моральной поддержки (а тот уже едва сдерживал смех), вздохнул поглубже, и начал: — Дорогая семья, — с необычайным пафосом начал он, поглядывая по сторонам, — мы собрались здесь не просто ради субботнего обеда, не ради жаркого, не ради ревеневого пирога, и даже не ради того, чтобы вы все разом высказывали мне своё мнение, как будто кто-то его просил. Сегодня… я хочу поделиться с вами новостью, способной перевернуть ваш мир, поколебать устои, заставить вас пересмотреть всё, во что вы верили… Он сделал паузу, драма в голосе достигала уровня школьного спектакля, и в этот момент Лисса, не выдержав, тихо застонала, ткнув его коленом под столом. — Я… — протянул Джордж, театрально взглянув в потолок, — нашёл… женщину, которая… согласилась терпеть меня на постоянной основе. — О, МЕРЛИН! — вскочила Молли, хватаясь за сердце, — ты ЖЕНИШЬСЯ?! — Ну вообще-то, мам, я хотел ещё минут десять попинать драму и довести папу до инфаркта, — ухмыльнулся Джордж, — но да, если по-простому — я сделал предложение. И, представляете, она сказала «да». Видимо, в тот момент была не в себе. На мгновение за столом повисла звенящая тишина, будто вся семья пыталась осознать услышанное — а потом вспыхнул взрыв. Все заговорили разом, стулья заскрипели, кто-то что-то опрокинул, и прежде чем Лисса успела даже вздохнуть, её уже кто-то обнимал, кто-то хлопал по плечу, кто-то — скорее всего, Артур — с благоговением выспрашивал, как именно Джордж сделал предложение. Молли, всхлипывая, утирала глаза салфеткой, причитая: «О, мой мальчик! Мой маленький Джордж! Я думала, ты навсегда останешься холостяком, как этот кролик с шутками!» — кивнув куда-то в сторону Фреда, который, перекатывая вилку в пальцах, буркнул с перекошенным лицом: — Ну вот опять. Опять ты первый, — бросил он мрачно, косясь на Би, — нечестно. Джордж только хмыкнул, склонился к Лиссе и прошептал ей на ухо, ухмыляясь так, будто только что выиграл Кубок по квиддичу: — Ну что, ты теперь должна мне десять галлеонов. Я же говорил, что он будет ворчать. Когда шум наконец стих, когда поздравления сменились смехом и суетой, а стол снова наполнился голосами и чоканьем бокалов, Сириус подошёл к ней молча — без лишних слов, без шуток, без фирменной усмешки, и просто крепко, до боли в спине, до хруста в костях, обнял дочь так, будто хотел сдержать весь мир от того, чтобы хоть раз ещё навредить ей. Лисса прижалась к нему с тихим вздохом, но воздуха почти не осталось — и не потому, что он сжал слишком сильно, а потому что это был её папа. Её семья. Её опора. Самый близкий человек, саркастичный, упрямый, защитник с глазами, в которых всегда плескалась тревога, когда речь заходила о ней. И теперь, несмотря на бесконечные подколки, на угрюмые замечания про Джорджа, он едва держался. Его подбородок дрожал, ресницы предательски вздрагивали, а пальцы зарывались в её волосы так, будто он боялся отпустить даже на секунду. — Ты выросла, — хрипло выдохнул он наконец, — а я, похоже, так и остался старым псом. Сириус откашлялся, поставил бокал, встал, и, не глядя ни на кого, произнёс: — Ну что ж… кажется, наступил тот день, о котором я молился всем богам хаоса и магии, чтобы он никогда не наступил. День, когда моя дочь говорит «да» человеку, у которого чувство юмора развивается быстрее, чем мозг. Смех пронёсся по столу, но Сириус продолжил, уже спокойнее, чуть тише: — Если серьёзно… ты с самого начала была моим чудом. Моя звезда среди войны, среди страха, среди безнадёжности. Я растил тебя так, как умел, и, Мерлин свидетель, у меня далеко не всегда получалось. Я не знал, как быть отцом, но я всегда знал, как быть рядом. Как защищать. Как любить. И, чёрт возьми, как угрожать потенциальным женихам. Он бросил взгляд на Джорджа, не скрывая ехидной ухмылки: — Так что, Уизли, поздравляю. Теперь ты официально под наблюдением. Джордж открыл было рот, но Сириус не дал вставить ни слова: — Только попробуй сделать ей больно — и тебе не помогут ни твои близнецы, ни твои взрывающиеся туалеты. У меня есть мотоцикл, связи и неприлично много свободного времени. И ее крестный буквально оборотень, если ты не забыл. Я бы подумал дважды. Но потом его голос смягчился, он перевёл взгляд на Лиссу — такой тёплый, родной, тронутый до глубины души. — А тебе, моя девочка, я хочу сказать одно. Я горжусь тобой. За то, какой ты стала. За то, что умеешь любить, несмотря ни на что. Ты — самое важное, что у меня есть. И если ты улыбаешься рядом с ним — значит, он заслужил тебя. Почти. Он поднял бокал, немного хрипло добавив: — За мою дочь. И за рыжего, которому посчастливилось стать частью её жизни. Пусть будет счастлива. И пусть всегда знает, что её папа рядом. Джордж, услышав фразу про крестного-оборотня и «неприлично много свободного времени», нервно хмыкнул, но явно потерял дар речи — только сглотнул, отчаянно пытаясь не показать, что внезапно почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Лисса, всё это время стоявшая рядом с самым невозмутимым лицом в комнате, молча толкнула его локтем в бок. — Не переживай, — пробормотала она с невинной улыбкой, — Римус добрый. Он не кусается. Ну, почти. Она наклонилась ближе и добавила шёпотом, от которого у Джорджа по спине побежали мурашки: — На твоём месте я бы больше боялась Кикимера. Он однажды прогнал папу с кухни просто за то, что тот поставил кружку не на ту полку. А ты, прости, женишься на мне. — Я… эм… я всё ещё могу передумать, да? — пробормотал Джордж. — Мы же… временно помолвлены? Это вообще юридически признанный статус? И, когда всё уже подходило к концу — когда шампанское почти выпито, когда даже Перси с Роном обменялись парой искренних улыбок, когда Фред, бурча, признал, что Джордж опередил его не в последний раз — Лисса, всё ещё держа Джорджа за руку, склонилась к нему, глядя снизу вверх с тем самым выражением, от которого он однажды чуть не свалился с мётлы. — Знаешь, — прошептала она лениво, но с огоньком, — тебе стоило получше спланировать тот розыгрыш с метлами, Уизли. Сейчас бы не пришлось с дрожащими руками писать моему отцу список пунктов, по которым ты меня любишь. Он застонал, уткнулся лбом ей в плечо, а она только усмехнулась — потому что знала: тот список и правда был. И он был длинный. — Ни в коем случае, — сказал он тихо, почти серьёзно. — Я бы ничего не менял. Он подался ближе, скользнул пальцами по её руке — легко, как будто убеждал себя, что она реальна. — И спасибо Фреду… что в ту ночь свалил на свиданку и оставил меня одного. Без него я бы тебя не встретил. И это был бы худший розыгрыш в моей жизни. А так, будущая миссис Уизли… он пока что самый удачный. Сириус, сидя в углу, пока Артур подливал ему огневиски, тихо хмыкнул: — Боже, не могу поверить, что у меня будут рыжие внуки.