Девять хвостов моего ада

Запах кофе и ванили в этой кофейне въедался в волосы, в одежду, в кожу. Сакура Харука его ненавидел. Или, по крайней мере, убеждал себя, что ненавидит — потому что, по правде говоря, это был единственный запах, который перекрывал всё остальное: прокисшее молоко, перегар от постоянных клиентов и феромоны, которые тут витали с самого утра. — Сакура, поднос неси! — голос матери щёлкнул по ушам, как хлыст. Он буркнул что-то себе под нос, смахнул непослушный локон с лица. Волосы снова отрастали. Скоро придётся перекрашивать — чёрный уже начал вымываться, и на затылке лезла предательская белая прядь. От отца досталась. Или от матери. Да уже плевать — всё равно оба давно делали вид, что он им никто. В этом мире всё вроде как просто. До четырнадцати ты — почти никто. Ни феромонов, ни меток, ни звания. Просто зверочеловек. Просто хрен с ушами и хвостом, который старается притворяться обычным школьником. Форма зверя появляется рано — у кого с пяти, у кого с восьми лет. Но вторичный пол — это отдельная история. Его не видно. Не услышишь. Пока не пробудится — ты "нейтральный". Официально. А неофициально… всё совсем иначе. Инстинкты просыпаются раньше. Примерно лет с десяти начинаешь чувствовать: вот этот — опасен. А этот — свой. С этим можно рядом стоять, с тем — лучше дверь закрыть и притвориться мёртвым. И не важно, кто ты — альфа, бета, омега. Особенно, если у тебя внутри доминантный зверь. Тогда ты нутром знаешь, кто перед тобой. Твой зверь знает. Ты не можешь объяснить, почему рядом с одним человеком хочется спрятаться под стол, а рядом с другим — прижаться и мурлыкать, как идиот. Просто нутром знаешь. Так работали доминантные гены. В этом мире звероформы — не роскошь и не мутация. Это норма. Просто никто не говорит о ней вслух. Показывать уши и хвост — дурной тон. В школах запрещено. На улице — осуждается. Даже дома — «будь нормальным, не выделяйся». Сакура никогда не мог. Вне зависимости от воли, в стрессовых ситуациях у него сразу выскакивали уши. А когда ещё и краснел — вообще кошмар. У него и без того полно "особенностей". Волосы от рождения наполовину чёрные, наполовину белые — резко делились по пробору. Глаза тоже подкачали: правый — ярко-голубой, левый — жёлтый. Гетерохромия, как в дешёвой дораме. Родители с детства красят ему волосы и заставляют носить линзы. «Ты должен быть как все», — говорили они. «Ты не должен выделяться», — добавляли. Колокольчик на двери звякнул. Сакура вздрогнул. Зверь внутри насторожился. Что-то нехорошее. Слишком уверенное. Слишком сильное. Парень, что вошёл, пах апельсином и дымом. Так резко, что Сакуре чуть не перехватило дыхание. Альфа. Он почувствовал это сразу. Хотя по виду тому было лет пятнадцать — максимум. Всё равно. Его тело уже пробудилось. Это чувствовалось в каждой детали — в движениях, в том, как он держал спину, как смотрел. Сакура невольно затаил дыхание. Парень был высокий, в идеальной форме богатенькой академии. Белоснежная рубашка, чёрные брюки, галстук чуть ослаблен. Очки — идеально чистые. Волосы чёрные, ровные, будто под линейку. Лицо… такое, что с первого взгляда хотелось — то ли врезать, то ли прижаться. Бесит. Мать уже крутилась рядом, с фальшивой улыбкой и безумной жаждой выгоды в глазах. Для неё он был мешком с деньгами, а не человек. Сакура скривился. Он и сам не знал, чего злился больше — на неё, на этого альфу, или на себя самого. Парень подошёл к стойке и, как ни в чём не бывало, сказал: — Одно латте. Среднее. Без сахара. Даже голос был такой… раздражающе спокойный. Как будто он тут главный. Как будто уже всё о нём известно. Как будто он имел право просто войти — и сразу же заполнить собой всё пространство. Сакура метнул в него взгляд исподлобья. И фыркнул. — Латте, блин, — пробормотал он. — Придумал тоже. Парень чуть приподнял бровь. И повернулся к нему. Взгляд у него был тяжёлый. Не агрессивный. Просто... слишком. Сакура почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Зверь внутри фыркнул — не испугался, но напрягся. Было понятно: этот альфа — не из простых. — А ты тут работаешь? — вдруг спросил он, и голос у него был совсем не такой, как ожидалось. Без насмешки, без надменности. Просто вопрос. Интерес. Сакура сжал зубы. Он не хотел отвечать. Не хотел вообще ввязываться в разговор с этим пафосным элитником. Но мать уже свалила на кухню, и теперь он — единственный, кто стоял за стойкой. Сакура не повернул головы. Просто буркнул: — Ага. Слепой? — Просто не ожидал увидеть кого-то нашего возраста за стойкой. Обычно тут тётки. — Лёгкий смешок. — Ты выглядишь... младше. Сакура скрипнул зубами. Он уже ненавидел этого ублюдка. Даже не из-за слов — из-за того, как он это сказал. Как будто знал, что заденет. Как будто специально. Он резко развернулся и воткнул в него взгляд: — Хочешь кофе — получишь. Хочешь беседы — иди к бариста года. Это не ко мне. Мать тут же шикнула с кухни: — Сакура, не груби клиенту! Сакура сжал кулаки. Почувствовал, как под кожей зачесались уши. Не сейчас. Не здесь. Не перед этим долбаным альфой. Но было уже поздно. Уши навострились — и вылезли. Чернильно-чёрные, с белыми кончиками, чуть дрожащие. В один миг выстрелили сквозь волосы, оттопыренные, прижатые к черепу. Хвост, спрятанный под формой, дёрнулся, будто хотел вырваться наружу — но Сакура силой воли удержал его внутри. Губы сжались в тонкую линию. — Чёрт… — прошипел он себе под нос, надеясь, что никто не увидел. Но альфа перед ним уже смотрел. Прямо на них. На уши. Без удивления. Без насмешки. Просто внимательно. — Кот, — тихо сказал он. Почти шёпотом. — Интересно. Сакура почувствовал, как в груди поднимается паника. Он дёрнул рукой, резко натянул капюшон, нахлобучив его до самых глаз. Лицо горело. Уши дёргались под тканью, раздражённые и смущённые. Он даже почувствовал, как когти чуть вышли из пальцев. Всё тело орало: «Беги!» Парень не двинулся с места. Просто наблюдал. Словно ему... было интересно. Не как к цирковой кошке, а — по-настоящему. — У тебя зверь сильный, — сказал он тихо. — Даже сейчас. Ты ещё не определился, да? Сакура молчал. Не знал, что сказать. Он не должен был ничего «определять». Он был просто школьником. Просто сыном кофейщицы. Просто... — Я Дзё, — вдруг сказал альфа. — Дзё Тогамэ. Первый класс средней школы Минадзэ. Он протянул руку. Сакура смотрел на неё. Не шевелился. — А ты? — Сакура, — выдохнул он. — Харука. — Сладкое имя, — усмехнулся Дзё. — Как и ты. Сакура метнул в него ложку. Дзё ловко поймал её и поставил на стойку. — А латте можно с собой? — добавил он с улыбкой. — Можно тебе в морду, — буркнул Сакура, но всё же развернулся, чтобы готовить. А внутри всё жгло. И не от злости. От ощущения, что этот парень только что что-то понял. Чего ещё не понял даже он сам. — Харука, — медленно повторил тот. — Ты из породистых? Сакура усмехнулся. Зло. — Я дворняга. Просто очень старательно вылизанная. Дзё чуть наклонил голову. Его глаза за стёклами очков блеснули, как у охотника, который только что нашёл дичь поинтереснее. — Хм. Не похоже, — сказал он. Сакура дёрнулся. — Заткнись и жди кофе. Сакура сжал пальцы в кулак. Хотелось рявкнуть, как дикий кот, показать клыки — но он не имел права. Ему двенадцать. Он никто. Ни статус, ни форма, ни даже разрешения на звериные черты. А этот… уже пробудился. Уже стал кем-то. Альфа. Доминантный. И явно — из породы, что привык видеть снизу вверх. — Ваш латте, — прохрипел он, швырнув чашку на поднос и резко поставив её на столик перед парнем. — Спасибо, — с той же мягкой, почти вкрадчивой улыбкой отозвался тот. Сакура снова ощутил этот запах. Апельсин. С дымком. Горький, как утреннее солнце в родительском гневе. Резкий, как щелчок по носу. Ему захотелось исчезнуть.                                     *** Утро, как всегда, начиналось не с будильника, а с грохота на кухне. Металл о металл, пар от кофемашины, голоса — холодные, деловые, чужие. Как в гостинице, где никто никому не должен. Сакура проснулся сам, раньше, чем надо. От запаха — кофе и ваниль. Этот аромат въелся в стены, в подушку, в него самого. Словно он сам уже стал частью кофейни, которую ненавидел. Он встал, натянул футболку, ткнулся носом в зеркало. Белая прядь снова лезет наружу — чёрный уже сдался. Гетерохромия тоже начинала пробиваться сквозь дешёвые линзы — левый глаз уже почти не скрывался, словно напоминал: ты всё равно не тот, кем тебя хотят видеть. На кухне мать даже не повернулась. — Не опаздывай в школу. И сразу в кофейню после, понял? — как будто он был не ребёнок, а бесплатный персонал. Отец молча вытер стакан. Один взгляд — как шлёпок по носу. Мол, лишнего слова не скажи, а то и на завтрак не рассчитывай. Сакура молча кивнул, схватил рюкзак и выскользнул за дверь. Утро было прохладное, солнце слепило, и хотелось просто идти — не в школу, не в кофейню, а куда-то, где нет людей с глазами, которые смотрят сквозь тебя. Он сунул руки в карманы, плечи поднял — в оборонительной стойке. Не потому что боялся. А потому что знал: любой лишний взгляд может вызвать дрожь в звере. И если уши случайно вылезут — всё, конец. До четырнадцати — ты никто. Даже если внутри уже всё давно рвётся наружу. Но что толку, если даже дома тебя не замечают? Впереди уже показалась школа. Толпа подростков, шум, феромоны — глухие, приглушённые, но всё равно цеплялись за нос, как невидимые нити. Некоторые уже начали пробуждаться. Это было видно по взгляду. По тому, как они стоят. Как держат подбородок. Сакура знал, он не хуже. Даже лучше. Просто пока никто этого не видит. И ладно. Он дождётся. А пока — школа. Потом кофейня. И снова день в этом вонючем ванильном аду. Но где-то в глубине, среди привычной скуки, сидел зуд: может, этот альфа снова зайдёт. И если зайдёт — что тогда? Класс встретил его шумом, в котором не было ни капли тепла. Кто-то обсуждал видосы, кто-то делал вид, что учит. Сакура просто молча прошёл мимо, сел на своё место у окна и вытащил тетрадь, даже не открывая. Всё равно знал: сегодня опять никто не позовёт его в команду, никто не предложит сесть рядом. Он был тем, кого не замечают — или делают вид, что не замечают. Но хуже всего были не те, кто молчал. А те, кто ждали момента. — Эй, кошак, — послышался знакомый голос сзади. Это был Наоки — один из тех, у кого уже начали проявляться альфовские черты, и он раздувался от важности. — Ты чё опять линзы нацепил? Стыдно показать, что ты брак? Сакура не обернулся. Просто вцепился в ручку. — Молчит. Ну да, правильно. Беспородные должны сидеть тихо. Пока не выгнали. В классе стало чуть тише — те, кто не участвовал, сразу прилипли взглядами. Сакура знал: если ответит, будет хуже. Если проигнорит — тоже. Но он уже почти научился жить с этим. Почти. Но тут случилось то, чего он больше всего боялся — от стресса, от злости, уши выскочили. Кошачьи, чёрно-белые, с дрожащими кончиками. — Ха! — кто-то фыркнул. — Даже не можешь следить за эмоциями? Тебя чё, дома не научили? Сакура стиснул зубы. Вдох. Выдох. Вспомни, что мать говорила. Не выделяйся. Не нарывайся. Не... — Да он вообще дворняга, — лениво бросил один из дружков Наоки. — а вдруг он вообще из тех, кто в помоях родился? Говорят, у него ни один родитель не признал, чей он. Дворняга, грязная. Сакура не помнил, как сорвался. Просто в груди что-то щёлкнуло. Он подскочил с места, и первый удар влетел прямо в челюсть того, кто последним открыл рот. Второму прилетело локтем в живот. Третий попытался схватить его за рюкзак — но получил ногой по колену. Четвёртый даже не понял, откуда прилетело, — просто грохнулся на пол, завывая. Хвост Сакуры взвился вверх и дёргался, будто искал, кого ещё прижать к полу. Уши прижались к голове, глаза горели так, как будто в нём сейчас не кот, а целая стая. А потом — тишина. Только тяжёлое дыхание и упавшие стулья. — Харука! — выкрик учителя был как выстрел. — Все в кабинет директора. Сейчас же! Он шёл по коридору с высоко поднятой головой. Плевать, что уши не спрятались. Плевать, что его ждёт. Он никому не позволял называть себя грязью. Он был не просто котом. Он был хищником. И пора бы всем это запомнить. Кабинет директора вонял так, будто тут сто лет не проветривали — смесь дешёвого кофе, старых бумаг и злости, которую пытались скрыть под дешёвыми духами. Сакура развалился в кресле, как дома, не скрывая ни ушей, торчащих из-под чёлки, ни хвоста, который лениво дёргался сбоку от стула, будто дразнил всех присутствующих. Директор — крупный мужик с залысиной и вечно на взводе — делал вид, что разговаривает спокойно. Но вены на виске уже пульсировала как таймер перед взрывом. — Я уже устал от этого, — сипло начал директор, устало глядя на пятерых перед собой. — Школа — не место для уличных разборок! Особенно, — он бросил взгляд на Сакуру, — если вы с виду как звери, не значит, что можно вести себя как звери! Те четверо сидели чуть поодаль, понурившись, но всё равно косились на Сакуру — с ненавистью, с опаской, кто-то даже с синяком на щеке. Один держался за рёбра. Никто ничего не говорил. — Он первый начал, — буркнул Наоки, — мы просто… — Молчи, — рявкнул директор. — Мне плевать, кто начал. Драка — это отчисление. Или вы совсем идиоты? На вас смотреть тошно — как будто не ученики, а банда сраная. Сакура зевнул. Широко, шумно, с хрустом в челюсти. Потом провёл языком по зубам и лениво сказал: — Ну дак и отчисляй, чё ты. Я ж, по-твоему, зверь, да? Директор побагровел. Подпрыгнул со своего места, ударил кулаком по столу так, что папки взлетели. — Харука! — рявкнул директор, в конце концов. — Если ты думаешь, что тебе сходит с рук это поведение — ты ошибаешься! Хвост спрячь, уши убери! Завтра с родителями! Без них — даже не приходи! — Ага, — лениво протянул Сакура, вставая. — Скажу маме, как только вспомнит, что я у неё вообще есть. И, не оборачиваясь, вышел. Хвост вильнул напоследок, задевая край стола директора. Кажется, тот чуть не заорал от злобы. По дороге домой Сакура не спешил. Кофейня и так с него шкуру снимет за опоздание, так что какая разница. Но, свернув за знакомый угол, он резко остановился. Возле мусорных баков, под затенённой стеной, кучковалась троица знакомых идиотов из параллельного класса. А перед ними стоял парень — незнакомый, в строгой, но непривычной школьной форме. Сакура чуть прищурился. Не та академия, где учится тот наглый альфа с латте. Форма другая. Но точно — один из породистых. И явно не боец. Волосы светлые, аккуратно подстрижены, уши и хвост снежного барса были прижаты к телу, будто он пытался исчезнуть. Он вяло отмахивался, не поднимая глаз. — Ну чё, барсик, — хмыкнул один из нападавших. — Богатенькие совсем оборзели, да? Даже мимо пройти нормально не могут — глянут, как будто ты грязь. — Я ничего не... — попытался тихо сказать парень, но его резко дёрнули за шарфик. — Заткнись! Деньги давай, раз такой крутой! Наверняка в кармане больше, чем у нас за неделю в семье! Сакура молча цыкнул. Громко. Все обернулись. — Опять ты? — один из парней нахмурился. — А ну вали, пока сам по помойке не пошёл. — Попробуй, — бросил Сакура и шагнул ближе, уши прижались, хвост дёрнулся, мышцы под кожей напряглись. — Вот прям попробуй, у меня как раз сегодня день хуёвого настроения. Драка началась, как всегда, с одного удара. Через пару минут трое лежали. Кто-то стонал, кто-то пытался отползти. Сакура вытер кровь с губы и фыркнул: — За богатство не заступаюсь. Просто не люблю, когда толпой на одного. Это дешёво. Он кивнул в сторону парня: — Ты как? Тот моргнул, испуганно кивнул и прошептал: — С-спасибо… — Пошли. Провожу до остановки. А то опять кто-нибудь полезет, а ты, похоже, кусаться не умеешь. Они шли бок о бок. Парень шагал чуть позади, всё ещё поёживаясь от страха, даже когда вокруг уже было тихо. На уши парня — мягкие, светлые, с чуть серыми кончиками — оседали капли влаги. Хвост, пушистый и длинный, волочился по асфальту, подрагивая. Казался он почти невесомым, как снежная метель на кончике зимы. Шёл молча. Но Сакура чувствовал на себе взгляды — исподтишка, осторожные. — Долго ещё молчать будешь? — буркнул он, не оборачиваясь. — Или язык в горло ушёл, пока тебя за шкирку трясли? Тот вздрогнул, но тут же виновато улыбнулся: — П-прости. Я... просто не ожидал, что кто-то поможет. — Ну да, — Сакура фыркнул. — Помощь — редкая штука. Он засунул руки в карманы. Уши дёрнулись назад, когда почувствовал, как он приближается чуть ближе. Парень, несмотря на хрупкий вид, шагал уверенно, будто рядом с Сакурой чувствовал себя в безопасности. — Я... Акихико Нирей. Учусь в академии Кансей, музыкальное отделение. — Сакура Харука. Обычная школа, в которой любят бить тех, кто не похож на остальных, — отозвался он без особой эмоции. — И имя тоже странное, знаю. Родители были в настроении, когда выбирали. — Мне нравится, — быстро ответил Акихико и вдруг чуть смущённо добавил: — Ты… красивый. В смысле, не только как человек, а вот… — он махнул рукой, показывая на уши и хвост Сакуры. — Они у тебя как у дикого кота, да? Чисто чёрные, гладкие… такие прям настоящие. Сакура вздохнул. — Ха. Настоящие… Ага, только вот родители считают их позором семьи. Уши не такие, как у них, цвет глаз не такой, форма — мелкая. Типа я вообще не должен был таким родиться. — У нас дома всё наоборот, — тихо сказал Акихико. — Мама говорит, что неважно, кто ты — главное, чтобы был добрый и честный. А папа... он вообще звероформу любит больше, чем человеческий облик. Говорит, мы рождены быть такими, какие есть. — Тебе повезло, — отрезал Сакура. И после короткой паузы добавил: — Слушай, тебе сколько? — Двенадцать. А тебе? — Тринадцать. Четырнадцать только весной будет. Акихико закивал. — Значит, ты тоже ещё не знаешь… кто ты? Я про... — Вторичный пол? — усмехнулся Сакура. — Охренеть, как хочу не быть омегой. Хотя... — он глянул в сторону, — судя по ушам, размеру и реакции на стресс — шансов мало. Акихико посмотрел на него чуть шире глазами. — А если даже и омега… ты всё равно крутой. Ты защитил меня. Сам. Один. Я бы так не смог. Сакура впервые за долгое время не нашёл, что сказать. Он просто фыркнул, отвернулся и пробурчал: — Тебе повезло, что у тебя ушки милые. Если бы ты сейчас расплакался — я бы тебя кинул под велосипед. Акихико тихонько засмеялся. Смех лёгкий, снежный, чуть дрожащий, как и он сам. Когда они подошли к остановке, автобус только что уехал. Следующий — через пятнадцать минут. Сакура плюхнулся на скамейку, хвост скрутился рядом в кольцо. — Ждать будешь? Акихико сел рядом. Сверху капало с деревьев, прохлада окутывала их как плед, холодный, но не враждебный. Барсёнок украдкой посмотрел на Сакуру, потом вдруг спросил: — А мы можем увидеться ещё? Сакура прищурился, смерил его взглядом. Слишком добрый. Слишком мягкий. Но… не липкий. Не фальшивый. — Хм. Может. Если ещё раз кто-то полезет к тебе — зови. — Угу, — кивнул Акихико, сжав рюкзак. — Спасибо тебе, Сакура. Правда. — Хватит уже, — буркнул он, — а то сейчас опять расплачешься. Сакура шёл домой не спеша. Уши и хвост спрятал — пусть и ныло всё от недавней драки, но сейчас куда больнее было терпеть чужие взгляды. Болтливые, ядовитые, щёлкающие зубами за спиной. Когда каждый второй шепчется, косится, пялится как на урода — хочется или врезать им, или просто исчезнуть. И вот он уже стоит возле кофейни. Запах — всё тот же: приторная ваниль, горький кофе и сладкие булочки. Как липкий пластырь на кожу — не оторвёшь, не вдохнёшь нормально. Пару минут он стоял, будто врос в асфальт. Молчал. Обдумывал. Хотя о чём? Какой, блядь, смысл? Открыл дверь. Звон колокольчика, знакомый до зубной боли. Зашёл внутрь — и сразу втянулся в тень у стены, стараясь не попадаться никому на глаза. Надо бы просто незаметно подняться на второй этаж. Вот бы быть призраком. Или хотя бы тенью. Они жили прямо над кофейней — удобно, если не считать того, что это значило видеть родителей каждый день. Даже если бы он и не помогал в зале, всё равно они были бы тут. Всегда. Как плесень. После обеда — час пик. Почти за каждым столиком кто-то сидел: то постоянные, то новенькие. Вся эта уютная картинка вызывала только раздражение. Сакура шёл вдоль стены, почти прижавшись к ней, взгляд в пол. К лестнице. Не смотреть на стойку. Не дышать громко. Исчезнуть. «Пофиг уже. Не скажу. Буду делать вид, что иду в школу, а сам сверну в другую сторону, и...» План начал складываться в голове, как вдруг голос матери — холодный, с металлическим привкусом — разрезал всё: — Харука. Отец тебя ждёт в твоей комнате. Без лишних слов она сошла вниз по лестнице. Глянула на него. Как на кляксу, которую не оттереть с белого стола. Сакура сжал кулаки, развернулся и пошёл наверх. Шаг за шагом. Как на казнь. Дверь в комнату была приоткрыта. Он толкнул её плечом. Отец стоял у окна, спиной к нему. Пиджак снят, рукава закатаны. Он обернулся почти сразу. Лицо — спокойное. Ложь. За этим спокойствием клубился гнев. — Из школы звонили, — сказал он. — Ты опять ввязался в драку? Сакура скривился. — Они сами начали. Один обозвал меня дворнягой. С чего я должен терпеть? — Ты обязан терпеть. — Голос отца стал жёстче. — Ты уже не маленький. Ты обязан контролировать себя. Это не обсуждается. — Я и так держался! — взорвался Сакура. — Но если кто-то будет меня унижать, я что, по-твоему, должен улыбаться?! Как вы оба делаете вид, что меня нет?! В гневе из-под волос выскочили чёрные кошачьи уши, дрогнули, прижались. — Убери, — процедил отец. — Не хочу! — выплюнул Сакура. — Мне уже достало прятаться, краситься, врать! Вам что, стыдно, что я — ваш сын? В ответ — тишина. Звенящая. Густая. И вдруг — резкий шаг. Удар. Ладонь отца со всей силы врезалась по щеке. Голова Сакуры дёрнулась в сторону, ухо дёрнулось и задрожало. — Ах ты... — отец схватил его за ухо, больно сжал. Сакура взвыл, коротко, инстинктивно отшатнулся к стене. — Ты даже своими ушами не умеешь управлять! — прорычал отец. — Тебе двенадцать, а ты ведёшь себя как первоклашка! Позоришь не только себя, но и всю нашу семью! Ты позор, Харука! ПОЗОР. — Никогда! — продолжил отец. — Никогда не смей повышать голос! Ты и так только и умеешь, что позорить нас, как шавка! Мы столько в тебя вложили — а ты? Ты даже не человек! — Голос сорвался, стал глухим от ярости. — Если ты ещё раз ввяжешься в драку… хоть раз… соберу твои вещи и отправлю к бабке. Тут тебе не место. Сакура стоял у стены, дыхание рваное, сердце колотится в горле. Ухо всё ещё болело — ныло, подёргивалось. Глаза горели, но не от слёз — от ненависти. Он смотрел на отца с такой злостью, что, казалось, воздух в комнате стал тяжелее. — Ладно, — сказал он тихо. — Жди. Развернулся и вышел, уши не пряча. Впервые не стал скрываться. Ему было плевать. Пусть смотрят. Пусть боятся. Сакура вышел из дома, как на автомате. Ни слова матери, ни взглядов в спину — он просто прошёл через зал, где кто-то пил капучино, кто-то жаловался на сахар, и вышел на улицу. Воздух был холоднее, чем казался в кофейне. И чище. Он поднялся на крышу соседнего здания — старой пристройки, где когда-то держали склад, но теперь всё давно было заброшено. Ловко запрыгнул, перебираясь по уступам, и вскоре уже сидел, свесив ноги. Тело дрожало, но не от холода. Он стиснул зубы, потёр щеку и ухо — то самое, которое отец сжал, будто хотел вырвать с корнем. "Вот и вырос, да? Умеешь огрызаться, значит — получай обратно." Он стиснул кулаки, поджав хвост, пытаясь удержать внутри всё, что бурлило. Не плакать. Не сейчас. Не из-за них. Минут через десять дыхание выровнялось. Сердце перестало стучать, как в драке. Ветер тёплый, шуршал по волосам. Сакура закрыл глаза на пару секунд, уши дрогнули — он услышал чьи-то шаги внизу. Открыв глаза, он уставился вниз — и прищурился. Знакомая макушка. Очень знакомая. Светлые волосы, аккуратная чёлка. Только ушей нет — Акихико явно постарался спрятать их, как обычно. Мелкий стоит перед входом в кофейню, переминается с ноги на ногу, будто готовится на контрольную. И рядом с ним кто-то ещё — парень, на вид повыше, с чёрной повязкой на глазу и диким прикидом. Руки за спиной, ухмылка. То наклоняется к Акихико, то слегка подталкивает его в сторону двери, явно прикалываясь. Сакура фыркнул. "Тоже мне, смелый рейд. Мелкий принёс подмогу." Он поднялся, потянулся всем телом и легко, без разгона, спрыгнул вниз. Приземлился мягко — на ноги, согнув колени, кошачьи инстинкты сработали идеально. И прямо за спинами парней. — Бу. — Сказал он с ленцой. Акихико взвизгнул и подскочил, чуть не отлетев назад, но Хаято ловко подхватил его за плечи. — Ч-чёрт, ты что?! — мелкий покраснел так резко, будто его уши вспыхнули — будь они наружу. — Ты чего тут крутишься, как перед медкабинетом? — усмехнулся Сакура, выпрямляясь и отряхивая колени. — Я… — Акихико замялся, потом сжал кулак, вытянул руку вперёд. В ней — шоколадка. Простая, в дешёвой обёртке. — Э-это… спасибо за тогда. Ну… за помощь. Сакура мельком глянул на неё, потом на Акихико. Сдержал улыбку. — Можешь оставить себе. Я не за шоколадки дерусь. — Он два часа эту шоколадку выбирал, — весело вставил Хаято, ухмыляясь. — А потом испугался заходить один, вот и вытащил меня с собой, мол, “а вдруг он меня не вспомнит, а вдруг пошлёт”. — Это не так! — выпалил Акихико, покрывшись алым. — Просто… просто ты странный! Ты же тогда даже не сказал ничего, просто ушёл! — Ну да. А что, нужно было вручить тебе автограф? — фыркнул Сакура. — Или хвостом помахать? — Блин… — Акихико поник, но всё равно всунул шоколадку ему в ладонь. — Просто возьми уже. Сакура пожал плечами и взял. Обёртка тёплая, видно — в кармане лежала долго. — Иди уже, если пришёл, — кивнул он в сторону входа. — А то мать тебя взглядом сожжёт, даже если ты клиент. — Я… хотел попросить, можно ли поработать тут. Типа… помогать. Я всё умею. Мыть полы, подавать… — пробормотал Акихико. — Ну, тогда сам с ней разбирайся, — Сакура развёл руками. — Я за сегодня получил по ушам достаточно. Хаято хмыкнул: — По-моему, ты не из тех, кто позволяет себя трогать. Но ладно. Акихико покосился на Харуку, словно хотел что-то сказать, но не решился. В итоге просто кивнул и, собрав всю свою храбрость, вошёл в кофейню. Хаято остался снаружи, глядя на Сакуру с весёлым прищуром. — Ты странный кот. Сакура дернул ухом, чуть склонив голову, глядя на него прищуренно. — А ты… странный. Он чуть наклонился, втягивая носом воздух, словно пытался на нюх определить — кто перед ним. Но толком ничего не понял — всё было как в тумане, и чужие феромоны будто прятались. — Может, собака. А может и нет. Пока не щёлкнет — хрен поймёшь. Хаято хохотнул, перекинув волосы с лица. — Я не лаяю — сразу кусаюсь. Но в целом — ты почти угадал. Он подмигнул. Сакура фыркнул. — Ну, удачи тогда, почти-собака. Они обменялись взглядами. Потом Сакура хмыкнул и пошёл обратно по переулку, шоколадку сунув в карман. Он не знал, зачем всё это. Но вдруг впервые за долгое время не хотелось ни драться, ни убегать. Просто идти. Вперёд. Акихико неуверенно вошёл в кофейню, дверь позвонила колокольчиком. Внутри пахло ванилью, корицей и чем-то приторным, как и всегда. К людям за столиками уже вышел отец Сакуры — в чистом фартуке, с доброй, чуть уставшей улыбкой, приветливо что-то говорил паре клиентов у стойки. Акихико подошёл ближе, замер перед прилавком. — Эм… простите… — начал он, теребя рукав. — Я хотел спросить, можно ли тут… ну, подработать немного? Помогать чем-то. Бесплатно даже… Просто… просто хочу попробовать себя. Отец Сакуры посмотрел на него, моргнул. А потом — как по щелчку — лицо смягчилось, в голосе появился «тёплый» оттенок, от которого Сакуру всегда коробило: — Ох, такой вежливый мальчик… Конечно, давай присядем, поговорим. Мы всегда рады помочь молодым, особенно таким старательным. Он обошёл стойку, положил ладонь Акихико на плечо — мягко, как будто они старые знакомые. Клиенты у окна даже заулыбались, глядя на эту «трогательную сцену». В этот момент Сакура как раз заходил обратно. И чуть не развернулся на пятке. Этот голос. Эта улыбка. Это поганое лицемерие. Он прошёл мимо, не глядя в сторону отца. За спиной послышалось: — О, Сакура, посмотри, к нам заглянул твой знакомый! Какой славный мальчик, а ты даже не упомянул, что у тебя есть такие… хорошие друзья. Сакура развернулся, медленно, как будто боялся, что не сдержится. — Да. Мы знакомы. Он мне шоколадку принёс. — Голос был сухой, без эмоций. — Вроде не запрещено. Отец чуть хмыкнул, всё так же вежливо, но в глазах мелькнуло: "позже поговорим." А потом внизу с лестницы появилась мать. Как всегда, в белой рубашке и бежевом жилете, волосы аккуратно убраны, выражение лица — ласковое. Какой-нибудь дурак со стороны подумал бы, что она сейчас обнимет сына и пригласит всех на чай. Она подошла к Акихико, слегка поклонилась. — Ты пришёл к Сакуре? Как мило. Наш сын не любит делиться, но, похоже, у него действительно есть хорошие друзья… Хотела бы я чаще видеть их рядом с ним. Сакура фыркнул. Громко. — Ага, прям с детства любили, когда у меня друзья появлялись. Особенно если они приходили сюда. — Сакура, — голос матери был всё так же «мягкий», но с ноткой предупреждения. — Мы же разговариваем с гостем. Не начинай, пожалуйста. Он посмотрел на Акихико — тот явно чувствовал себя не в своей тарелке. Суетился, опускал взгляд, будто не понимал, что не так. А как объяснишь это? Как расскажешь человеку, который только что получил на плечо «тёплую ладонь» от человека, который час назад чуть не вывернул ухо собственному сыну? Фальшь. Вязкая, как карамель, и воняет ничуть не меньше. — Я наверху, — буркнул Сакура и пошёл прочь, даже не оборачиваясь. По пути всё же обернулся к Хаято, который стоял в дверях, наблюдая сцену, как будто кино смотрит. — Если захочешь чай — зови, я сделаю. Тут всё равно только вид делают. Хаято кивнул, будто всё понял без слов. А мать, улыбаясь клиентам, говорила: — Молодёжь. Переходный возраст. Слишком чувствительные. Но мы стараемся быть терпеливыми, правда, дорогой? — Конечно, милая, — подхватил отец. — Мы же одна семья. Сакура в этот момент уже поднимался по лестнице. С каждым шагом хотелось кричать. Или блевануть. Или спрыгнуть обратно на крышу и остаться там до ночи.                                      *** Вечер. Пара клиентов всё ещё сидела за столиками: одна женщина читала книгу, делая редкие глотки латте, а пожилая парочка обсуждала что-то вполголоса, поглаживая друг другу пальцы. Кафе напоминало аквариум — свет тёплый, приглушённый, воздух тянул пряностями и чем-то тягучим, уютным. Акихико аккуратно протирал стол у окна. Двигался медленно, сосредоточенно, как будто боялся что-то сломать. Он украдкой посматривал на мать Сакуры, когда та проходила мимо — быстро опуская глаза, будто ожидая удара. А Сакура уже с минут десять как сидел на верхней ступеньке лестницы, притулившись плечом к стене и наблюдая за этим. В руках держал недопитый лимонад, взгляд то цеплялся за руки Акихико, то за спину матери. С каждым её «вежливым» замечанием внутри у него что-то сжималось. Он резко встал и спустился вниз. Направился на кухню. Створчатая дверь качнулась — и Сакура застыл. — Блядь, ты чё тут делаешь?! — выпалило у него почти автоматически. Хаято стоял у кофемашины с видом самого сосредоточенного баристы в мире. Одной рукой держал питчер, другой — фильтр. Посмотрел на Сакуру, как будто тот его чуть не спалил за преступлением. — Не ори, я чуть не облил себе всё! — буркнул он, а потом фыркнул и усмехнулся. — Дома задолбался сидеть, понял? У нас же домашнее обучение, и я почти всё время один. Скучно, капец как. Вот решил тоже помогать. Хочу стать лучшим стримером-баристой Японии, мать его. Он ткнул пальцем в сторону кофемашины. — Смотри туда. Сакура нахмурился, шагнул ближе. Вгляделся — на маленьком креплении рядом с машиной был прицеплен смартфон. И шёл прямой эфир. …прямо сейчас, камера ловила Сакуру сбоку — растрёпанные волосы, тень под глазами, чётко видные кошачьи повадки даже в обычной стойке. Комментарии ползли, как саранча: “ОМГ он кто??” “Это тот самый кот???” “Какой лапусик, посмотрите на него!!” “Кто-то срочно найдите его инсту” “Я влюбился, можно мне американо с этим лицом?” Сакура будто током ударило. Он выпрямился, глаза расширились, губы поджались. — Ты… ты чё это вообще?? — его голос дрогнул — смесь стыда, ужаса и подступающего желания вырубить всё к хуям. Хаято засмеялся и небрежно опустил руку Сакуре на макушку, чуть потрепав волосы. — Я решил научить их готовить вкусный кофе. Они молчали всё это время, даже “лол” никто не писал. А потом ты зашёл… и на тебе. Комменты пошли, зрителей вон сколько налетело. Стоило появиться красивой мордашке — и понеслось. Сакура открыл рот, но тут же закрыл. Посмотрел на экран. Потом на Хаято. Потом снова на поток комментариев — там уже спорили, кто он, где работает и можно ли заказать его с доставкой. Он почувствовал, как щеки начинают гореть, будто кипятком обдали. Сердце застучало где-то в горле. Он попытался выдохнуть, но получился только сдавленный писк. А потом… Плям. На голове — движение. Уши. Выпрыгнули, как по щелчку. Тёмные, с белыми пятнышками на концах, чуть дрожащие. Комментарии взорвались: "Я влюбилась. Срочно адрес кофейни!" "Он реально котик! Покажите ушки ближе!" "Я хочу, чтобы он ныл мне на ухо..." "Кофе, любовь и котики — комбо мечты!" Хаято, конечно, не упустил момент. — О-о-о, какие красивые ушки… Ты реально котёнок. — Иди нах—! — Сакура хлопнул по его руке, отскочил, как от ожога. Удар был не больной, скорее, панический. Он выскочил из-под камеры, чуть не снеся ведро с отходами. Хотел было что-то выдать — может, “удали нахуй стрим”, может “я тебя убью, идиот” — но в зале вдруг резко повысился голос. — Я что сказала?! Не нужно туда лезть! Это не твоя работа! — резко бросила мать Сакуры, и даже сквозь стену было слышно, с каким ядом это было произнесено. — Сначала делай то, что просили, а потом геройствуй, ясно? — П-понял… извините, — пробормотал Акихико. Слишком тихо. Сакура резко дёрнулся. Лицо перекосилось, кулаки сжались, когти уже почти прорезались в подушечках пальцев. Хаято одним движением выключил стрим, словно он заранее знал, что так и будет. Ухмылка исчезла с лица. — Пошли. Они вышли из кухни почти одновременно. Женщина с книгой подняла глаза. Пожилая пара замолчала. А мать Сакуры стояла над Акихико с таким лицом, будто он лично пролил кофе на алтарь их идеального имиджа. — Эй. — Голос Сакуры прозвучал сухо и очень чётко. Женщина медленно повернулась к нему. — Он не твой персонал. Он не обязан тебе нравиться, ясно? И не обязан быть идеальным, чтобы ты к нему нормально относилась. Ты хотела, чтоб кто-то помог? Вот он и помогает. Без твоей херовой улыбки и без фальши. Так что заткнись и отойди от него. В зале повисла тишина. Мать Сакуры замерла, глядя на сына. Его волосы были немного растрёпаны, уши ещё не успели спрятаться, а голос звучал без привычной колкости — ровный, но жёсткий. Акихико стоял с вытаращенными глазами, будто не верил, что кто-то всерьёз вмешался. Хаято молча встал рядом, на полшага ближе к Сакуре, будто встал на позицию “если чё, я тоже навалю”. Женщина медленно отступила на шаг назад. — Я… просто хотела, чтобы он делал свою часть… — проговорила она уже не так резко. — А я просто хочу, чтобы ты от него отстала, — отрезал Сакура. — Он лучше, чем половина тех, кто здесь сидел. В том числе я. И он тут помогает не из-за денег, а потому что он добрый. А ты… Он резко замолчал. Поджал губы. Отвёл взгляд. Потому что знал: если скажет больше — пожалеет. Хаято положил руку на плечо Акихико, потянул его ближе к себе: — Мы сами тут разберёмся. Не переживай. Пошли, поможешь мне отмыть кружки, а то я там полку захерачил каким-то сиропом. Акихико кивнул, тихо. Улыбнулся Сакуре коротко — и они ушли на кухню. Сакура остался стоять. — Ты позоришь нашу семью, — холодно сказала мать. — И себя. — Я давно уже не семья вам, — бросил он, и пошёл за остальными, не оглядываясь. На кухне воздух всё ещё был тёплый от пара, и пахло карамельным сиропом, кофе и чуть подгоревшим печеньем — Хаято задвинул противень куда-то под стол и теперь делал вид, что он тут вообще ни при чём. Акихико молча тёр чашку — так, что пальцы побелели от напряжения. Глаза опущены, плечи съёжены, будто ждал, что его вот-вот снова начнут отчитывать. Сакура, залезший на столешницу с бутылкой воды, смотрел на него в упор. — Ты в порядке? — наконец спросил он, не выдержав. — Всё нормально… — почти шёпотом. — Привык. — А вот это уже не нормально. — Сакура соскользнул со стола и подошёл ближе. — Послушай. Ты делаешь всё охуенно. И ты не обязан терпеть, когда на тебя выливают чужое говно. Даже если это моя мать. Акихико поднял глаза. На секунду — и сразу снова вниз. Щёки вспыхнули. — Я просто… хотел помочь. — И помог, — жёстко сказал Сакура. — Без тебя всё давно бы встало. Он похлопал его по плечу — коротко, немного неуклюже, но искренне. — Не извиняйся. Это я должен был раньше сказать что ты не один тут. В этот момент Хаято, засунув руки в карманы, лениво подошёл и прищурился, как будто что-то вынюхал. — Хмм… — тянет с видом супердетектива. — А чё ты так за него впрягся, а, Сакура? — …в смысле? — Ну, я ж видел. Такой героический выход в зал, такая защита, такие фразы, что у меня чуть зрачки сердечками не стали. — Хаято щёлкнул пальцами. — Признавайся, он тебе нравится? Сакура тут же поперхнулся воздухом: — Ч-чего, блядь? Акихико, кажется, вообще завис. Медленно покраснел до корней волос и прижался к раковине, будто хотел в ней утонуть. — Не гони пургу, — рыкнул Сакура, отвернувшись, но уши всё равно предательски дрогнули. — Я просто не люблю, когда на хороших людей срываются. Не всё же время молчать, верно? — Ага, ага, — протянул Хаято, явно довольный. — Ну ладно. Просто проверял. А то мало ли. Вдруг мне придётся с кем-то конкурировать. — Ты — с ним? — Сакура удивлённо посмотрел на него. — Ты же только что меня в прямом эфире на весь интернет опозорил. — Это была… пиар-акция. — Хаято без стыда пожал плечами. — К тому же, ты правда выглядишь мило, когда злишься. — Ещё раз скажешь «мило» — оболью кипятком. — Стоп, стоп! Не надо агрессии на кухне! — Акихико наконец тоже хмыкнул, тихо, но уже заметно теплее. Он посмотрел на Сакуру почти с благодарностью. — И… спасибо тебе. Сакура на секунду отвёл взгляд. — Да не за что. Мы же не в стае волков — друг другу морду грызть за иерархию. Хотя… — он бросил взгляд на Хаято. — У некоторых явно с этим проблемы. — Я просто весёлый! — театрально воскликнул тот. — Весёлый и любопытный. Ладно, пойду проверю, не сожглась ли моя последняя попытка стать баристой. А вы тут… миритесь дальше. Он скрылся за углом, а Сакура выдохнул: — С ним всегда так? — Ещё хуже, когда он реально заинтересуется. Так что молись, чтобы это был просто прикол. Акихико улыбнулся — робко, но искренне. Сакура почувствовал, как внутри что-то немного расслабилось. Не всё же быть на стрёме.