Девять хвостов моего ада

Выпроводил он обоих парней довольно поздно. Вообще-то, те могли бы спокойно свалить ещё в восемь, если не раньше — но оба упёрлись как ослы, будто их силком держали в этом чёртовом заведении. Что у них за тяга — одному богу известно. — Я всю жизнь старался держаться подальше от дел с кафе, а кто-то наоборот прётся тут как на праздник, — буркнул Сакура, засунув руки в карманы и нехотя шагая рядом. — Дрянное место. С запахом несбывшихся мечт и горелого эспрессо. На улице уже темнело — осень. Воздух резал кожу и щекотал нос чем-то влажным, подгнивающим, но по-своему уютным. Как в детстве, когда прячешься в куртке до носа и шлёпаешь по лужам. Вот только у Сакуры никакой куртки не было — он вышел в одной чёрной футболке, накинувшись на вынос ещё до того, как понял, как промозгло снаружи. А они оба жили в тех богатых кварталах, где дома как музеи, а за углом не найдёшь ни бомжа, ни проститутки — слишком стерильно, слишком прилично. В отличие от этого района, где за поворотом могли пристать, обоссать и спросить прикурить — в любом порядке. — Кстати, — решил всё-таки ляпнуть Сакура, косясь на обоих, — вы же из важных семей, почему с вами нет никакой охраны? Хаято шёл чуть впереди, но услышав вопрос, сбавил шаг и оказался рядом. Улыбка с его лица словно скатилась, будто кто-то ветром сорвал маску. — Есть. Просто не всегда за нами ходят как кукловоды, — отозвался он не сразу. — Иногда дают передышку. Особенно если думают, что мы типа... «в надёжных руках». Он покосился на Сакуру с полуулыбкой. Тот фыркнул: — Ага, в надёжных руках вонючего кота. — С тебя бы вышел классный телохранитель, если б ты не был таким… дохлым. — Пошёл ты нахрен, Суо. Хаято расхохотался, и снова стало чуть теплее. Дошли до остановки, Сакура остался с ними, стоял рядом, чуть поёживаясь. Он думал, что ветер стих, но тот будто специально крутился у него под рёбрами. Он попытался незаметно поёжиться — не вышло. Хаято это сразу заметил. Молча закинул руку Сакуре на плечи. Крепко, по-братски. Сакура чуть дёрнулся: — Эй, ты чё?.. — Ты дрожишь, — просто сказал Хаято. — Нафига ты вышел в футболке? Тут же дубак. — Да за хлебом, блядь, бежал. Не собирался на улице тусить. Отстань, нормально всё. Хаято закатил глаза, снял свою толстовку, свернул её и начал натягивать на Сакуру: — Не начинай. Всё равно мне с Акихико в автобусе ехать — там жарко, как в аду. — Да ты охуел? Сам замёрзнешь! — Сакура пытался оттолкнуть кофту. — Я щас домой дойду, мне тут десять минут пешком, а ты... Но Хаято уже ловко закинул ему её на плечи, застегнул молнию и даже капюшон накинул. — Вот и всё, котик. Тепло и уютно. Можешь мурлыкать. — Пошёл ты в жопу, — мрачно буркнул Сакура, засовывая руки в рукава. — Ещё хоть слово — и я тебя укушу. — Ну, хоть не царапаешься, прогресс. Сакура надулся. Словно бы маленький чёрно-белый клубок обиды и холода, запихнутый в чужую, чуть великоватую толстовку. Но запах — лимонад с морозом — приятно бил в нос. И дышалось легче. Он постоял ещё пару секунд, потом тихо пробурчал: — Спокойной ночи, долбоящеры. — Бай-бай, кот, — усмехнулся Хаято, махнув рукой. Сакура развернулся и неспешно зашагал прочь, исчезая за поворотом. Тонкая спина, скрытая под слишком уютной толстовкой, двигалась всё дальше и дальше, пока не слилась с темнотой. Хаято стоял молча, потом достал телефон. Несколько быстрых касаний по экрану — и гудки. — Алло. Ага. Мы почти на перекрёстке, да. Забери нас, как обычно. Он повесил трубку, сунул телефон в карман. Акихико, чуть нахмурившись, посмотрел на него: — Эм… Хаято? А зачем тогда мы соврали ему про автобус? Мы ведь могли просто вызвать машину к кафе. Хаято усмехнулся, не глядя: — Не знаю. Просто... захотелось вот так. Сакура вернулся домой почти не глядя на родителей. Мать что-то буркнула со стороны кухни — он даже не разобрал что. Отец промолчал. Он прошёл мимо них, будто сквозь тень, поднялся в комнату, захлопнул за собой дверь. Шум улицы заглох. Комната была чуть прохладной, но привычно пустой. Он сел на кровать, мотнул головой, стянул чужую кофту через голову. Её запах — мятный, чуть выветрившийся, с лёгкой кислинкой лимона и морозного воздуха — сразу врезался в нос. Сакура сглотнул. Не стал задумываться, просто завалился набок и уткнулся лицом в ткань. Первый раз за долгое время кто-то дал ему что-то безвозмездно. Не осуждая. Не требуя. Не обесценивая. Сакура встал по будильнику, хотя мог бы и проспать. Он накинул школьную форму поверх тёплой майки, что пахла кофе. Кофта Хаято лежала на стуле, аккуратно сложенная, хотя и странно хотелось снова натянуть её на себя. Он взял её с собой. Сунул в рюкзак. «А вдруг он опять припрётся», — подумал он, и злиться на это почему-то не смог. Школа как школа. Скука, бесконечные пары, тупые вопросы училки, одноклассники, которые смотрят на него, будто он ошибка природы. Он давно не общался с ними, не лез. Никто не лез в ответ. И, честно говоря, это было удобно. Но как только часы перевалили за два — он уже шёл к кофейне. А потом всё как будто по накатанной. Хаято, громкий, ржущий, неугомонный, вваливался с какой-нибудь новой идеей — то меню переделать, то напитки переименовать в «гейские котошейкеры», то из кофейных зёрен строить башню на кассе. Сакура его то посылал, то шипел, то щёлкал по носу, иногда даже клыки показывал, особенно когда тот слишком близко наклонялся. И всё равно — тот возвращался. Акихико же каждый день появлялся будто тенью. Молча, с рюкзаком, с чистыми руками и глазами, полными «можно я помогу?». Он убирал, мыл, таскал коробки. Даже слушал, когда Сакура срывался, хотя тот и не особо на него орал. Наоборот — с каждым днём Сакура ловил себя на том, что чуть ли не подпихивает Акихико за спину, если тот медлит, встает между ним и матерью, если та косо смотрит, и следит, чтоб тот поел перед уходом. Он этого не осознавал. Просто делал. А внутренне что-то шептало — «мой. под крыло. защищай». И хоть это звучало тупо — но, блядь, тепло. За неделю эта троица стала чем-то вроде привычки. Сакура по-прежнему считал, что они просто от скуки приползли, а Хаято так вообще раздражал его как комар, но... было странно. Когда они не приходили вовремя — он ловил себя на том, что смотрит на дверь. Когда Акихико споткнулся и чуть не упал с подносом — выхватил его, как будто это был рефлекс. Когда Хаято опять начал снимать что-то на стрим, он буркнул, чтоб тот убрал рожу и не позорил заведение, но при этом поправил ему камеру, чтобы лучше было видно. А ещё был один день, когда Акихико ушёл чуть раньше — ему стало плохо. И весь оставшийся вечер Сакура был напряжён, злился, даже Хаято шипел: — Ты чё, как будто твоя мама заболела? А Сакура бросил: — А ты рот закрой, понял, весельчак хренов. Хаято усмехнулся, но в тот вечер больше не лез. Он понял. Наверное. Сакура сам себе не признавался, но уже начал делить: этот — мой. этот — не совсем, но рядом. И хоть он всех их называл идиотами, иногда внутри всё же становилось легче. Как будто кости в теле начинали привыкать к новой форме. Как будто строилась стая, пусть ещё и странная, непонятная, сопливая. За эту неделю Сакура привык к их голосам. К тому, как Акихико тихо смеётся над глупыми шутками Хаято. К тому, как пахнет свежей выпечкой, когда в зале тепло. К тому, что ему не надо быть один. Хотя сам себе в этом не признавался. Выходной выдался на удивление тихим. Оба идиота — Хаято и Акихико — вчера почти в унисон заявили, что будут только вечером. Почему — не уточнили. Сакура лишь пожал плечами и снова ушёл на кухню — делать заказы, принимать поставку, отгонять мать от попыток поорать на клиентов. К обеду народу в кофейне было немного. Сакура стоял за стойкой, лениво помешивая латте и подумывая, не свалить ли на второй этаж и не врубить музыку на всю. Папа ушёл по делам, мама затаилась на заднем складе, по сути — сейчас он тут за главного. Вошёл парень — чуть ниже Сакуры ростом, светлые волосы, дерзкий взгляд. Оглядевшись, тот почти сразу заметил Сакуру и направился к нему. — Ты Сакура Харука? — спросил с приподнятой бровью и полуулыбкой. Сакура напрягся. — А ты ещё кто? Парень не ответил сразу, но подошёл ближе, опёрся локтями о стойку, будто пытался заглянуть вглубь души. — Чоджи Томияма. Первый класс средней школы Минадзэ. Что-то он ещё говорил — про то, что "решил посмотреть", "интересно стало", "слышал о тебе". А у Сакуры только в голове щёлкнуло: "Минадзэ… Это же школа того еблана Дзё…" Дверь кафе распахнулась, как будто её кто-то пнул. Вошёл высокий парень, чёрные волосы, очки сбились на лоб, рубашка чуть скомкана, а взгляд — ледяной и злой. "Вспомнишь говно — вот и оно," — подумал Сакура, вытирая руки полотенцем. Сакура поморщился. — И ты тут. Прекрасно, блядь. Дзё подошёл прямо к Чоджи, не отводя взгляда. — Чоджи. Что я тебе говорил? — Что хочешь с ним встретиться, — пожал плечами тот. — Вот я и встретился. Хотел посмотреть, кто такой. А он милый, правда. Как мышонок. — Повтори, — процедил Сакура, — и я тебе кофе залью в штаны. — Игривый, — усмехнулся Чоджи. — Мне нравится. Сакура устало выдохнул, обвёл их взглядом. Люди начали подтягиваться — пара студентов зашла, потом пожилая пара. Эти двое не собирались уходить. А с их настроем они сейчас перессорятся на весь зал. Сакура сначала молчал, потом попытался вежливо намекнуть, потом уже и с прищуром на глазах выдал: — Вы или сваливаете, или садитесь и не мешаете мне работать, ясно? Они сели. За столик у окна. И продолжали пялиться. Особенно Чоджи. Тот вообще будто рентгеном Сакуру сканировал — взгляд прямой, наглый, как будто ищет уязвимость. — Он точно кот? — наконец спросил он у Дзё, приглушённо, но так, чтобы Сакура услышал. — Мне больше на мышонка смахивает. Или на какого-то ёжика. С ушами. Дзё, наоборот, выглядел всё более напряжённым. Он не отводил взгляда от Сакуры, в котором читалось: "Зачем я вообще рассказал ему про тебя?" Сакура фыркнул и демонстративно повернулся к залу спиной, уходя в барную зону. Прошло минут тридцать. И тут дверь снова звякнула. — Харука мы пришли! — донёсся знакомый голос. Сакура даже не успел обернуться, как на его плечи легли руки. Тёплые, знакомые. Хаято. Он чуть наклонился и заглянул сбоку: — Ты чё такой серьёзный? Я же сказал — вечером буду. Вот и вечер. Сакура вздрогнул. И в следующее мгновение — щёлк — из-под волос выскочили две чёрные кошачьи ушки. Дрожащие от злости. Но пушистые. Хаято расплылся в довольной улыбке и уткнулся носом в одну из них. — Мяяу~ какая злючка… — Убери руки, пока целы, — прошипел Сакура, но выглядел он скорее раздражённым, чем по-настоящему опасным. Акихико тоже зашёл следом, быстро подошёл к парням а только потом заметил слишком знакомые лица за одним столиком. — Это… — он шагнул ближе к Сакуре. — Это же… с школы Минадзэ? Сакура моргнул. — А? Хаято тоже повернулся, увидел Чоджи и Дзё — и глаза тут же сузились. — Чё они тут делают? Чоджи не встал, но усмехнулся: — Мы же просто кофе пришли попить. У вашего, как я понял, нового друга. Очень вкусный, кстати. Как и он сам. Хаято шагнул чуть вперёд. — Повтори? Сакура вздохнул так, будто его сейчас стошнит от происходящего: — Если вы не заткнётесь и не перестанете устраивать тут цирк, я вас выгоню. И больше не впущу. До конца смены никто больше не вякал. Дзё и Чоджи ушли первыми, молча, не попрощавшись. Хаято демонстративно проводил их взглядом, будто готовился догнать и вломить. Акихико же весь вечер крутился рядом, как осторожный щенок — помогал, мыл посуду, разносил заказы, пытался не мешать. Сакура вечером даже не ужинал. Просто поднялся наверх, не глядя на родителей, ввалился в комнату, скинул кофту, потом подобрал — и уткнулся носом в рукав. Лимонад и мороз. Привычно. Спокойно.                                      *** Следующие недели пролетели как в тумане. Хаято продолжал приходить, как будто жил тут — с вечно смятым рюкзаком, и странной привычкой хватать Сакуру за уши, когда тот ворчал. Сакура его пинал. Хаято ржал. Акихико заглядывал каждый вечер, будто по расписанию — тихий, с карими глазами, вечно извиняющийся, но всё равно приносящий что-то — пирожки, книги, иногда просто себя. Он не умел быть навязчивым, но умел оставаться. Дзё появлялся реже. Но каждый раз, будто по делу. Молча, с идеальной осанкой, с видом "я не ради тебя пришёл", но всегда с шоколадкой, которую оставлял на кассе. Или с зонтом, когда шёл дождь. Сакура делал вид, что не замечает. Чоджи вёл себя как у себя дома. Слишком громко, слишком нагло. Клацал челюстью, кидался сухариками, пробовал кофе и плевался, мол, "опять какую-то хрень варишь". Чоджи как-то быстро перестал выёбываться — то ли привык, то ли решил, что Сакура не сдастся. Хотя дерзость у того в голосе осталась. Сакура орал, Чоджи ржал — и снова приходил. А потом в один день на пороге стоял новый. С розовыми волосами и пирсингом в губе, с гитарой за спиной. Мицуки. Музыкант. Улыбался открыто, глаза светилить, как будто он пришёл не кофе пить, а спасать мир. Сказал: — Тут так пахнет... домом. И остался. Через пару дней заглянул и ещё один. С платиновыми волосами и наушниками на шее. Немного мрачный, немного усталый, будто его всё задолбало, но кофе пил молча и до дна. Рен. На прощание коротко кивнул и сказал: — Сахара не клади. И он привык. Хвост больше не прижимался к спине, а иногда даже виляло под столом, когда он не замечал, когда слишком заговаривался с одним из парней. Уши ловили шаги, голос, даже смешок с улицы. Он сам не понял, как начал их ждать. Он запоминал. Что Хаято пьёт сладкое, но прячет это. Что у Акихико аллергия на апельсин. Что Дзё любит кофе, когда горчит. Что Чоджи вечно забывает кошелёк. Что Мицуки оставляет мелкие монеты на подоконнике "на удачу". Что у Рена всегда холодные пальцы. Он начал ждать. Слушать. Узнавать. Три месяца прошли почти незаметно. Сакура не успел заметить, как утро стало теплее, как воздух наполнился цветением. Как он начал помнить, кто как пьёт кофе, и у кого аллергия на мёд. Как под левой полкой на складе он хранил любимые леденцы Рена, хотя Рен и не знал об этом. Как начал ждать шагов по лестнице. А потом всё рухнуло за один день. День с самого утра пошёл по пизде. Сакура посрался с родителями, ещё не успев даже позавтракать нормально, и не взял зонт, потому что оставаться ещё хоть на пару минут в этом здании — он вообще не хотел. В итоге выскочил на улицу, и дождь встретил его, как старого друга. Безжалостно, холодно. Точно знал, что эта хрень не закончится скоро. Похуй, что утро, и он был ещё не готов к тому, что ждёт впереди. Бежал, почти не думая, лишь бы быстрее добраться до школы, просто чтобы оторваться от этого дома, этих взглядов, этого состояния, когда всё вокруг — как в каком-то странном фильме, где все знают, что происходит, а он один тупит и не понимает, что не так. Дождь валил по-прежнему, как бы в ответ на его внутренний хаос. Уроки шли как обычно. Без излишних сюрпризов. Но мысли были только о том, что вот-вот ему стукнет 14. И тогда будет решаться — альфа он или нет. Эти чёртовы надежды, которые он таскал с собой годами, как проклятие. На каждом празднике, на каждой звезде, на каждом куске тортов загадывал одно и то же желание, как идиот: «Хоть бы альфа, хоть рецессивный, хоть бетой будь!» Но только не омегой. Только не это. "Но не омегой..." — мысли проносились в голове, как ненавистный повторяющийся фильтр, будто он сам себе высказывал приговор. И что бы он ни делал — всё как будто кричало ему в лицо: «Ты будешь омегой. Тебе не избежать». Эта уверенность в его теле раздражала, злила так, что иногда хотелось, чтобы день рождения наступил быстрее, или вообще, чтобы его никогда не было. Что-то полное по ходу. За окном дождь только усиливался, а в голове всё повторялось одно и то же — лицо Дзё, его вечные пиздёнышные «Бери зонт, Харука, ты простудишься». Как его раздражало это. Мудрёное, чёртово лицо Дзё. И ещё тот момент, когда тот опять говорил, что если он не будет слушаться — больно получит. Хотя и в этом было что-то своеобразно «привлекательное». Удивительно, но всё эти месяцы, несмотря на всякую херню вокруг, он не ввязывался в драки. Кто-то его и провоцировал. Но каждый раз он вспоминал, что если он продолжит как раньше, его точно отчислят, и ни один парень из его окружения уже не заметит его. Поэтому он просто посылал этих придурков нахуй и шёл дальше, не обращая внимания. Рука под столом часто сжималась в кулак, но он знал — лучше не начинать, а то после этого ещё и выгнали бы. Единственное, о чём не переставал думать, — это что, может быть, на этом всё закончится, и ему будет проще. Так или иначе. После обеда дождь всё-таки стих, но Сакура всё равно чувствовал, как мокрая одежда всё ещё прилипает к коже. Он шёл домой с таким настроем, как будто ему предстоит ещё один тупой день, но по пути ещё увидел машину отца, стоящую у кофейни. Обычно она стояла в гараже и редко выезжала, но вот теперь она как будто специально припарковалась здесь, словно говоря, что что-то не так. Хотя, зачем ему это знать? Они даже не считали его своим сыном. Он что, должен был почувствовать привязанность к этим двоим? Да и не с кем было разговаривать. Войдя в кафе, он не торопился, только кивнул клиентам, которые сидели и здоровались с ним, как всегда, как будто всё было нормально. В голове была такая пустота, будто мозг отказался работать. Пошёл наверх на второй этаж. Когда подошёл к своей комнате, заметил, что двери открыты нараспашку. Странно, но с этим не споришь — они всегда любили оставлять вещи так, будто бы ничего не должно здесь остаться. Сакура зашёл внутрь, и его взгляд упал на почти пустой шкаф. Он понял, что за ним уже не просто следят, а почти вынули из его жизни всё, что оставалось. Не успел он толком осмотреться, как услышал шаги и почувствовал, как к нему подошла мать. С её выражением лица уже было ясно, что она сейчас скажет что-то неприятное. И, конечно, она не подвела. — Собирайся, поезд в шесть, — сказала она так, как будто это было самое очевидное, что он мог услышать. Ещё полчетвёртого, а до вокзала на машине ехать около часа. Сакура не мог даже в это поверить. Слова её отрезали, как холодный нож по шее. Уши тут же снова выпустились наружу, не скрывая того, что он чувствовал. Мать только тяжело вздохнула и натянула на него капюшон, велев спрятать уши и не позорить их. Сакура резко вырвал её руку, не успев поблагодарить за этот «заботливый» жест, и повернулся, глядя ей в лицо: — Вы чё, блять, серьёзно это? Сейчас? Почему я узнаю сейчас? У меня есть хоть право отказаться? Его слова были полны ярости, но мать только искосо посмотрела на него и даже не ответила. Он вздохнул с раздражением, цыкнув сквозь зубы, и прошёл мимо неё, не обращая внимания на её выражение лица. — Ну да, я же забыл, — пробормотал он, — я был только рабочим. Не забудьте мне выплатить все те года, которые я тут прожил и проработал. Он знал, что никакого ответа не будет. Быстрым шагом он спустился вниз, прошёл мимо клиентов, не глядя ни на кого. Всё в глазах плыло от злости — будто сердце уже в груди не билось, а бухало кулаками. Отец стоял у машины, запихивая в багажник последнюю сумку. Даже не повернулся, когда Сакура подошёл ближе. Да и чего ждать? Не провожают — избавляются. Сакура сжал кулаки, ногти врезались в ладони, но он ничего не сказал. Просто открыл дверь и завалился на заднее сиденье, будто его туда швырнули. Машина тронулась через пару минут. Отец молчал. Даже не включил радио. Тишина была такая, что Сакура слышал, как стучат капли на стекле. — Чего это вы меня так резко решили к бабушке отправить? — голос у него вышел резкий, с надломом. Отец медленно выдохнул. Повернулся на секунду, потом снова уставился в дорогу. — Нам с матерью сделали предложение. Управлять новым рестораном. Большим. В столице. Престижный проект. Уровень — выше некуда. Партнёры, инвесторы, рейтинги. Только для "идеальных семей". Он сделал ударение на последних словах. Будто плюнул. — Им важна репутация. Происхождение. Внешность. Всё должно быть безупречно. Ни скандалов, ни странностей, ни "ошибок в генах", — он почти процедил, не поворачивая головы. — А у нас ты. Сакура молчал, но в груди что-то задёргалось. Как будто в горле застряло что-то острое. — Ты же понимаешь, — голос стал чуть тише, но не мягче. — Скоро тебе четырнадцать. Если всплывёт, что ты... ну, кто ты. Что ты не породистый. Или, не дай бог, омега. А если ещё и доминантный... — он покачал головой. — Это всё. Конец всему. Нам. Репутации. Бизнесу. Сакура молчал. В горле пересохло. Его будто к бетономешалке прижало. — Проще было отправить тебя подальше, — завершил отец. — Пока не поздно. Бабушка с дедушкой тебя примут. Они привыкли к... странностям. Потом вдруг протянул руку назад и что-то бросил на колени Сакуре. Тот рефлекторно поймал. Телефон. Сенсорный, не новый, но нормальный. Сакура моргнул — будто не понял. У него никогда не было своего. Никогда. — С днём рождения, — глухо бросил отец, снова глядя вперёд. — У меня он через полмесяца, — процедил Сакура, не поднимая головы. — Мы же не увидимся. Больше в салоне никто не сказал ни слова. Тишина тянулась всю дорогу. И только в голове Сакуры пульсировало: "Они боялись, что я всё испорчу. Что кто-то узнает, кем я стану. Или уже догадались. Им проще сделать вид, что у них нет сына."                                     *** Кофейня встретила их привычным звоном дверного колокольчика и тёплым ароматом ванили с корицей. За стойкой стояла мать Сакуры — на удивление бодрая, с натянутой, почти радостной улыбкой. Ничего в её лице не выдавало, что сегодня она навсегда вышвырнула своего сына из жизни. Первым зашёл Хаято — шаркающей походкой, с повязкой сползшей на один глаз. За ним, как всегда, тихо протиснулся Акихико, сжимая рюкзак обеими руками. Мицуки — в своей куртке с клёпками — махнул кому-то из клиентов. Рен просто прошёл мимо, сосредоточенно посасывая леденец. Школы у них были недалеко, и привычка приходить сюда после уроков уже стала чем-то вроде ритуала. Они устроились за любимым столиком у окна. Сначала болтали ни о чём, обсуждали школу, кидались салфетками. Периодически кто-то косился на лестницу — вдруг Сакура просто заснул после школы? Бывает же. Прошло почти полчаса, когда в дверь вошли Чоджи и Дзё. Они остановились на пороге, явно не ожидая увидеть эту четвёрку за одним столом. Чоджи чуть прищурился: — О, сборище клоунов. А кот где? — Если ты про Сакуру, — пробурчал Рен, не отрывая взгляда от окна, — то мы сами не знаем. — Мы тоже его ждём, — вставил Акихико. — Он не выходил с утра? — Хрен его знает, — буркнул Мицуки, — у него дома вроде свет горел. Но потом погас. Чоджи и Дзё переглянулись и молча сели. Настроение у стола изменилось. Даже Хаято не пытался шутить. Прошёл почти час — а Сакуры так и не было. Не пришёл. Ни черта. В какой-то момент нервы сдали, и Хаято встал первым. — Пошли узнаем у мамаши. Что-то тут воняет. Все встали и подошли к стойке. Женщина их встретила с тем же натянутым лицом, но глаза выдали усталость. — Добрый день, мальчики. Что-то хотели? — Где Сакура? — спокойно, но холодно спросил Дзё. Мать чуть удивилась. — А... он уехал. Мы тоже вот скоро уезжаем, нам предложили место в одном из лучших ресторанов столицы. Переезд, всё такое... — А он? — Чоджи щурился, будто хотел выжечь её насквозь. — Он был не против. Даже сам согласился. Сказал, что хочет... отдохнуть. Пожить с бабушкой и дедушкой. Не хотел вам говорить. Сказал, что так проще будет, не хочет, чтобы вы переживали. Сам так решил. На секунду — тишина. А потом: — Вы врёте, — выдал Чоджи, глядя ей прямо в глаза. — Он бы хоть одному из нас сказал. Мне. Или ему, — кивнул в сторону Дзё. — Особенно не стал бы молчать перед Акихико, — добавил Хаято. — Вы хоть понимаете, как он нас всех собирал по одному? Как мы пытались, блядь, не перегрызть друг другу глотки только из-за него? Женщина скривилась, лицо будто дрогнуло. — Он не обязан вам ничего. Это его решение. И вообще, он уже не ребёнок. Пора взрослеть, мальчики. Рен всё это время молчал, глядя в пол. Потом сжал леденец в кулаке — он треснул с хрустом. — Мы бы, блядь, выросли вместе с ним, — прошептал он, почти не слышно. Парни замерли. Кто-то отвёл взгляд, кто-то наоборот — вцепился глазами в женщину, будто пытался прожечь дыру. Мицуки медленно выдохнул: — Скажите правду. Мы не идиоты. Женщина вздохнула, тяжело, почти с усталостью. — Нам предложили работу. Очень серьёзную. В большом городе. И, скажем так... репутация должна быть безупречной. Семья без... пятен. — Пятен? — переспросил Хаято. — Ты, сука, про него? — Он бы не согласился уехать. А брать его с собой — нельзя, — отрезала она. — Поэтому мы решили. За него. Так будет лучше. И для него, и для нас. — Лучше для вас, — процедил Дзё, не мигая. — Только для вас. Она промолчала. А парни ещё долго не расходились. Молчали. Кто-то уткнулся в экран, кто-то в чашку. Сердце било в горле. Будто кого-то похоронили — и только они знали, кого. На улицу они вывалились молча. Чоджи, Хаято и Акихико — первыми. Остальные — за ними, будто связаны одной цепью. Воздух был прохладный, пахло дождём и дымом из соседней забегаловки, но никому не было до этого дела. Они стояли посреди тротуара как потерянные псы. Те самые, которых однажды приютили, накормили, научили доверять, а потом выкинули на улицу. Без объяснений. Без даже «до свидания». — Он ведь даже… не попрощался, — хрипло сказал Мицуки, уставившись в асфальт. — Мы же… — Мы семья, блядь, — оборвал его Хаято и стукнул кулаком по ближайшему фонарному столбу. — Он бы не ушёл просто так. Не он. Рен смотрел в небо, зажав во рту обломок леденца — тот уже растаял почти полностью. Вкус был чужой, как будто больше не его. Акихико дёрнулся. — Нужно… нужно поехать на вокзал, вдруг он ещё там. Или только уехал. Может, опоздание... — Он говорил быстро, глотая воздух. — Мы сможем... мы успеем, если… — Вызову водителя, — коротко сказал Дзё, уже доставая телефон. — Он быстро подъедет. Чоджи закинул капюшон, даже не смотрел ни на кого — он просто шагнул вперёд, как будто не мог стоять на месте. Через десять минут они уже мчались к вокзалу. Салон дорогой, тишина гробовая. Кто-то мял в руках рукава, кто-то кусал губы до крови. Рядом с Акихико сидел Мицуки и чувствовал, как тот весь дрожит, почти незаметно. — Эй... — Мицуки тихо, почти шёпотом, — не… — Он правда уехал, — оборвал Акихико, вжавшись в спинку. — Я… я не могу. Он же был... — Голос сорвался. — Он мне нужен. — Ты ему тоже, — тихо сказал Рен, опуская взгляд. Когда машина остановилась у входа в вокзал, все выбежали почти одновременно. Они метались по зданию, опрашивали кассиров, смотрели расписания, сверяли по времени. Ничего. Никаких следов. Никаких билетов на его имя. Никаких записей. — Они купили билет заранее. Не на его паспорт, — понял Дзё, холодно и резко. — Какой город? Какой грёбаный город?! — Чоджи заорал в сторону кассы, хотя понимал — никто не скажет. — А мать его точно не скажет, — выдохнул Хаято, садясь на лавку. — Она уже всё решила. Акихико сел прямо на ступеньки. Руки дрожали так сильно, что он даже не пытался это скрыть. Он смотрел в пол, будто там должна была быть подсказка. Хоть какая-то. — Почему так больно, — прошептал он. — Почему… будто часть меня отрезали. Мицуки опустился рядом. Не обнял — просто был рядом. Это было единственное, что он мог сделать. Рен стоял у окна, вглядываясь в уезжающий поезд, который явно был не их. Тот поезд уже унёс самое дорогое. И оставил пустоту. На семерых.