~ Последний Гамбит ~

      Александр Тарасович ещё никогда, наверное, не был так рад, открыв глаза, видеть спящую рядом с ним мать и спящего на руках с сестрой отца, устроившихся на диванчике.       Сашка думал, что это ему это снова снится.       Однако, коснувшись лица матери, он увидел, как она подскочила и сжала сына в тисках так, что он начал просить над ним сжалиться.       Гудели ноги, спина, лицо, руки… Все!       Его голова, щеки, глаза была покрыты поцелуями так, что на них не было живого места.       Его бровь зашита.       Лиза оказалась на кровати у брата и подползла к нему, так же вешаясь на него, но она маленькая, объятия слабые. Она соскучилась по братишке и ощупывала его.       — Где ты быль? — она поднимает на него глазки, пока Тарас сгреб сына и дочь в охапку.       Сашка не знал, что ответить, ужасы комнаты наедине с шахматной доской всплыли в памяти, а глаза наполнились такой паникой, что, казалось, он сейчас взвоет.       — Подрастешь расскажем, — говорит Тарас за Сашку, а та и довольна и хватает отца за усы.       — Ну, Ли-и-за! — взмолился он, а девочка начинает смеяться.       Как хорошо быть маленьким ребёнком. Взрослые что-то там крутят-крутят, а она быстро так переключается. Все так беззаботно.       Настя вспоминает, как Сашка, бледный и побитый, лежал перед ними, пока врач его осматривал. Она помнит, с каким шумом ворвался и милейший Карпенко, а Лидочка опять гонялась за учителем и виновато стояла, опустив глаза, когда уже два врача по живым и мёртвым стояли над мальцом.       — Боже мой, бедный Александр Тарасович… — Карпенко приложил руку к сердцу. — …Что это подобие человека с ним сделало?       Родион Романович охнул, оказавшись у кровати, второй врач же устало вздохнул:       — А сами не видите, Родион Романович? Обширные ушибы, на спине синяк, рассечение брови, скорее всего, от падения. Разбиты коленки и синяк на щеке. Скорее, от удара. Как и локти, бедренные части.       — Да, но заметьте, любезный, более свежие синяки вокруг кистей рук и ног.       — Я удивлен, что нету ран, ну не считая брови. Хотя Анастасия Андреевна показала рубашку, у мальчика там были кровавые пятна, — он указал на область грудной клетки и плеча.       — Может… — начал Родион.       — Мой ребёнок не труп, чтоб делать по нему заключение! — взорвался Тарас.       — Тихо, Тарас Петрович, мы пытаемся понять, что и где! — встал в оборону Карпенко. — Вы с Анастасией Андреевной сделали свое дело.       Ну да, Родион Романович не забыл поцеловать ручку Смолокуровой попутно.       Они не упустили возможность навестить убежище Готье. Где нашли и комнату сына, где тот содержался, и тот самый «кистень», и шахматную доску с рассыпавшимися фигурками, сооружение на кровати, которое можно было принять за спящего под одеялом человека.       Вещи Кузнецова, браслет проститутки в виде змейки, монетница извозчика, кого убил Винсент, когда схватывал Сашку, другой кошель найденного в переулке второго извозчика, пистолет и пули, которыми Готье решал, сколько его жертвы будут жить. И веревку, которой душил своих первых жертв.       Оставлял сувениры.       Собиратель черепов…       Родион Романович Карпенко с большим удовольствием извлек оттуда частички кожи пострадавших.       Потом, в участке Готье получил, что хотел, увидел любовь и ненависть своих мечтаний.       Прикованный. И беспардонно осматриваемый Карпенко.       — Я кажется понял, откуда у Александра Тарасовича кровь.       — Ну и откуда? — Тарас не сводил с Готье глаз, он ведь знал только про «кистень», сделанный Сашкой. Он стоял рядом с женой, которая еле держалась, чтоб не включить теперь уже общую семейную черту — нанести увечье Готье.       — Смотрите-ка, рваные раны на верхней трапеции плеча, укусы. Их несколько, да и раны по спине и животу, будто кололи… — продолжает Карпенко.       — Этот маленький щенок чуть не откусил мне плечо и избил тряпкой с гвоздями! Убери руки… — он получает от Смолокуровой в тот же момент в и так уже сломанный нос.       Готье взвоет от боли, улыбнется ей в своем безумии:       — Здравствуй, Настя… — он шипит, пока кровь ручейком идет у него из места урона.       — Мои дети тебе — не звери, зверь здесь ты, и то, животные себя так не ведут! — эта фраза у Анастасии получилась очень уж желчной.       А Готье только и противно, что она бросается на защиту своих выродков. Красуется перед этим…       Хи-хи-хи…       Охо-хо-хо…       Аза-ха-а-а… А-а-а!       Разум теряет свои очертания окончательно.       Саша пока отлеживался, тихо сам рассказал, что пытался сделать, чтоб выбраться.       Сказать, что тогда Тарас чуть не сорвался в участок и не прибил Готье — ничего не сказать.       Они переглянулись с Настей, в двух головах была одна мысль: как их ребёнок до этого додумался?       Хотя, детский ум — подвижен.       Ну и Шерлок Холмс помог. И походы в музеи.       Александр явился в участок с синяками, зашитой бровью и гордым выражением лица. На радость урядников.       И испуг Готье был понятен.       Мальчик не просто жив. А праздновал победу. И не только мальчик.       Его такой гениальный последний гамбит был разбит в пух и прах! Нет! Нет! Нет!       Теперь за его спиной возвышались отец и мать, сестра. Лиза, сидевшая на руках Анастасии Андреевны, странно смотрела на страшного дядю и, не удержавшись показала язык, хотя, будь она старше, точно бы не упустила б момент от чего-то в отместку за брата.       Сашка чувствовал себя в полной безопасности, но ощущение отголосков страха никак не покидало его… Этот страх сменялся злостью и обратно.       Хотя Готье теперь уже прикован в кабинете Смолокурова и держится крепко Уховым и Перетрухиным, он в очередной раз раз обрушился проклятиями.       Как назло! Все семейство.       В полном составе. Они издеваются! Они не могут стоять здесь! Все вместе!       Судьба! Безжалостная и поразительно несправедливая ты сука! Он начинает раскачиваться на стуле. А урядники только сильнее держат закованного Готье.       Он не может проиграть! Нет! Нет! Нет! Нет! Реванш! Нужен реванш!       — Пап… — Александр тянет Тараса за ремень, привлекая его внимание. — …А он мне сказал, что ты не мой папенька и ещё, он маменьку похабил.       — Саша, про твой лексикон мы потом поговорим, но спасибо, — кажется, только нахождение семьи, урядников и «свидетеля» в виде его сына не давало ему сейчас же втоптать Готье в грязь.       — Какая ж ты, Шмотье, мразь да и только, ну мог же что-то поинтереснее придумать. Но ты, как жалкий трус, напал на ребёнка, избивал его и глумился, отыгравшись за старые обиды? — начал он.       — Попытка прихлопнуть двоих зайцев, одной фигурой, — Готье смотрит в сторону Насти, урывками поглядывая на Тараса, говорить ему больно. Смолокуров-младший, да и старший, знатно его потрепали, — ваш волчонок в долгу не остался.       — Я тебя сейчас так прихлопну! — он процедил это сквозь зубы, сжимая кулаки до впивания ногтей в руку, встал со своего места, но сразу же рухнул обратно, стараясь не терять самообладание.       Готье вздрогнул, а Настя наблюдала за этим как-то хладнокровно.       Ей его не жалко. Совсем.       Она бы и сама уже б изрешетила его, если б закон Талиона был бы разрешен.       Анастасия не смогла посчитать, сколько раз она об этом подумала.       Настроение Готье менялось на глазах, то он смеется, то он раскаивается, то в гневе брызжет слюной от бешенства. Он чуть не бросился в её сторону, но мгновенно был потянут Василием и Филимоном обратно.       Этот попытался напасть и на них, отчего его пришлось просто уже придавить к месту.       Диагноз ему поставили быстро.       Но все решили на психическое отклонение не обращать внимание и закрыть глаза. Если он выйдет оттуда или сбежит, то убийства начнут повторяться снова.       Виселица.       Веревка на его шее была как никогда к лицу.       Когда его тело перестало двигаться, после сокращений, у него из рук упал черный король…       Эту фигурку никто не стал поднимать.       Ибо коснуться её значит — замарать руки.

***

      Середина лета.       Пляж в Сестрорецке, и Сашка, который носился опять с Верой. Все готовятся к скорым именинам мальчишки.       Лиза пыталась бегать за ними.       А Александр отбегал от неё не больше, чем на расстояние двух шагов, да и Вера принимала в этом активное участие.       Семагины Владимир и Клара сидели на пледе рядом со Смолокуровыми, под тенью сосен, и о чем-то беседовали.       В какой-то момент Настя снимет туфли и, подняв подол платья, босыми ногами шагнет в прогретую воду Финского залива…       Волны накатывают и отступают обратно, лижут стопы и поднимаются к икрам.       Она обернется на Тараса, который последовал за ней, обнял сзади покровительственно.       — Ты не жалеешь, что я принесла в твою жизнь слишком много соли и перца? А мог бы: свекла, огороды…       — Настенька. Не курлыкай, пожалуйста, чушь, — он уткнулся ей в затылок носом…       — Но все же…       — Я никогда не пожалею об этом. Никогда и не жалел.       Он скажет что любит её и детей, которых она ему подарила. Она развернется, забыв про юбки, и прошепчет ему ответное признание, крепко обнимая.       Сашка внесся в воду ураганом и обрызгал родителей с ног до головы, его примеру последует и юная Семагина и рухнет за ним в воду, утянутая им в порыве удержаться на ногах, что только добавит брызг.       Мальчишка начнет её поливать.       Она оказалась в этот раз умнее. Заранее спрятала в карманчике платья стаканчик и теперь зачерпывает воды намного больше. И этот веселый детский визг…       Страшного сна будто и не было.       Настя поймает драгоценную Лизу на подходе к воде, Тарас вынесет расшалившихся детей на плечах.       Он и Семагины прочтут им лекцию.       Газеты ещё какое-то время трубили о деле беглого Шахматиста и убийцы. А потом, по волшебству, перестали.       Жизнь Смолокуровых вернулась постепенно в прежнее русло.       Все шахматные фигуры убраны обратно в доску.       До следующего раза.       Шахматная партия, как целая глава из книги жизни, подошла к концу.       Белые одержали верх. Черный король повержен. Да здравствует белый роял!       А история не заканчивается одной лишь партией.       Жизнь — всегда, только продолжается!       И она начнет свой новый виток.       Сейчас.

«Если у тебя хватит смелости, чтобы сказать «прощай», жизнь наградит тебя новым «привет».»

Па́уло Коэ́льо — бразильский прозаик и поэт