«Глава Десятая. Партии объявляется МАТ!»
25 мая 2025 г., 19:30
«Жизнь — это шахматная партия,
по окончании которой и короли, и пешки ложатся в один ящик.»
Мигель де Сервантес (1547–1616) — испанский писатель
Когда говорят, что у стен есть уши, никто не понимает в своем обыкновении, как они ошибаются и правы сразу. «Ой, баю-баюшки баю, придет серенький волчок и укусит за бочок. И потащит он тебя в лесок. Ой, баю-баюшки баю…» Голос мамы теплый, обнимающий и сладкий. В теплой кровати так хорошо. Тут любимые игрушки и рядом Лизка вертится то туда, то сюда, отказываясь спать, пока матушка пытается укрыть их одеялом. Дети ведь всегда пытаются найти повод не спать… И почему так хочется плакать? — Мама… Холодно, — Саша вдруг резко заворачивается в одеяло. — Сейчас папа придет, будет всё хорошо, и он принесет шаль. М? — поцелуй идёт ему в нос, потом она его слегка щекочет, и он смеется. Он усердно ждёт отца. А входит Готье! — Настенька? — почему у него голос отца? Что это такое?! Он в панике озирается, Лиза уже спит. — Мама, это не папа… — Саша приподнимается и отползает назад по кровати, закрывает сестренку и упирается спиной в изголовье. — Что это с ним? — голос Готье искажается, и Саша видит кнутовидный хвост с острым наконечником, как у стрелы. Александр бросает взгляд на мать, часто дышит, у матери красные слезы из уголков глаз. — Сахарный м-м-мой… — она искажается. — Ч-ч-что проис… Шахматист рядом с кроватью. Его улыбка хищная. Его кожа — серая, а с шеи свисает веревка. — Волколак чертовый… — басовое многоголосье. Мама разваливается, как строительные кубики. Саша накрывает всем телом всё ещё спящую Лизочку. Но и та рассыпается. Остаются он и Готье. На него падают огромные шахматные фигуры. Крик. Откуда? Саша подскакивает, словно от удара плети. Кричит он сам! Боль в спине, пульсирующая боль в щеке от сильной пощечины и большой синяк на ней дают также о себе знать. Он один в своем одиночестве. Связаны руки. Но узел из платка очень неказистый. Как и на ногах. И он кричит в пустое пространство своей тюрьмы. Готье, находящийся в соседней комнате, реагирует на звук. О, проснулся! Этот мальчишка проспал целый день! Какой же все-таки брыдлый ащеул! Он смотрит на себя в зеркало. Детские укусы не просто остались на коже, в местах, куда зубы попали, особенно повторно — разорваны мышцы. Руку поднимать тяжелее и, сука, именно правую! Как бы не воспалилась. Хотя, она так болит и через раз кровоточит от резкого движения, что боль становится невыносимой. Паскудная шинора! Он прикладывает к ране платок со спиртом и, через зубы шипя, пытается сдержать стон этой пытки! Укус как ядовитый. Волколаки кусают людей. Не дай боже, он обратится в оборотня. Хе-хе-хе… Хе-хе… Аха-ха-ха… Ку-ку! Ку-ку! Он заливается, даже неожиданно для себя, смехом. Мальчик, как по злому совпадению, слышит после кошмара этот смех. Бежать. Убегать. Надо убегать. Освободиться. Его поделка под кроватью! Она там? Там гвоздики! Да! Его мозг заработал, как паровоз от подкинутых в печь углей. Но то был не каменный уголь, а банальный страх и желание жить. Александр Тарасович усвоил ещё несколько жизненных уроков. Жестоких для него, но усвоил. Ему нужно домой! Обратно! Надо ещё раз! В сказке лягушка взбила масло! Жизненный урок номер… Сбился со счета.***
Поиски убийцы и похитителя продолжаются. Газетчики просто озверели! Виноградов интересуется ходом дела, от новостей даже бывалый во всякой гадости людской тайный советник бледнеет. И очень соболезнует чете Смолокуровых, и желает им успеха. У него самого дети. И как держатся они, он дается просто диву. Карпенко, прознавший, что, возможно, нашли труп мальчика-сына-дрожайщей-Настасии-Тараса, чуть не потерял дар речи, чуть было не упал в руки Лидочки. Когда явился Тарас, Родион Романович с горя успел пригубить несколько колбочек своей настойки. Умнейшая Лидочка даже не перечила. Она тоже знала мальчика. — Родя, етижи-пассатижи! — Тараска, я так соболезную! — почти пищит горестным голосом Карпенко. — Чему? — Тарас от резкого чувства беспокойства поджимается к стене. — Я помню его таким крохой! Такое чудо родилось у дражайшей Анастасии Андреевны… — он поднимает взгляд на Тараса, икает, — … и на удивление, от тебя! — Родя, ты чего, родимый? — Тарас продолжает наблюдать за судебником-экспертником одуревшими глазами. — Так Александрика Тарасовича… же! — Родя, сука, сплюнь! — он закрывает медику рот, не стесняясь в выражениях, и очки Родиона Романовича на лице слегка съехали в бок. Тарас отпускает руку, а Родион снова икает. — Это не он? Ик… Что?! Счастье-то какое! А что с рукой? — Родя, проспись, горе лукоморьевое! — Я пыталась его остановить, но упаси боже! Слава, что жив! — Лидия Степановна Юрская вздыхает с облегчением. А рыжие пряди волос выбиваются из прически, собранной в кичку, когда она перехватывает своего учителя и вдохновителя. — Ага… Рано ещё радоваться! — пытается отдышаться раскаченный на краткой качели Смолокуров. Когда он возвращается в участок, Настя уже там, пытается бродить глазами по карте Обводного канала. — Как успехи, журавчик-милушкин? — он начинает очень ласково. Она очень томно растягивает рот в подобии улыбки. Ползет к мужу, как кукла на шарнирах и нитках, управляемая неумелым кукловодом. Его объятия для неё всегда были в высшей степени защитой и домом. С самого первого его объятия! Она всегда удивлялась — как другой человек, вчера чужой, сегодня свой, а завтра становится родным. Здесь спокойно. Умиротворенно и сохранно. Он приласкал её поглаживаниями по спине, плечам. Этот легкий массаж будто скидывал с неё мешки. Она в благодарность кратко целует его, а потом опять прячется в своеобразное «укрытие» из его рук и объятий. — Я исключила районы, где мы прочесали все. Но не заглядывали в квартиры, — выдыхает она. — У нас нет оснований вламываться туда. Да и какой толк? Сашка, если б через окно услышал нас, он бы подал голос. Тогда и основание было бы самое что ни есть что! — У Готье есть пистолет. Я очень боюсь, что стоит нам приблизится, он его… Его… — она не хочет это произносить, а голос дрожит. — Один волосок с головы Сашки, и он труп. Я… — Не обещай убить его, я не хочу терять тебя или кого-то из семьи, Тарас… Боже! — слезы Анастасии пускаются вниз, а он начинает опять покачивать её. — «Барабаны» стучат, а значит, есть что-то, и Шмотье не совсем уж безликий. Но они видят его в разных точках Обводного, и ни у кого нет отличного его описания и местоположения. — Практика осведомителей всегда была полезна, — слезы останавливаются, он знает ведь, как она за размышлением может отвлекаться от тяжелых мыслей. — Удивительно, да? Журавчик, м? — он смотрит на неё, улыбаясь искренне и нежно. — Как много люди упускают, просто принимая некоторые вещи за обыденное, а порой игнорируя очевидное или бездействуя, действуя из эгоизма и внутренней злости на непонятно что, допускают трагедии, — её голова ложится ему на грудь, Анастасия слушает родное биение сердца. Успокаивает. — Люди. А потом они обвиняют нас, в своем же бездействии. Забывая, что мы точно такие же, как и они. И когда мы научимся слышать не только себя? Но благо есть мы, кто может наставить на путь истинный. А Сашку мы найдем. Нутром чувствую. Да и в тебя он, изловчаться на то, что мне в голову не придет. И Лизка начинает брать с него пример, — он пальцем тихо тыкает ей на нос. Настя начинает улыбаться, а Надежда которую он в ней поселяется и закрывает от злого ветра, как дерево закрывает своими ветвями ещё слабый росток. — У нас по Обводному осталось ещё несколько районов, — она пытается думать дальше. — И как их прочесать за оставшиеся дни… Придется звать на помощь другие участки… — Тарас мотает головой, бросая взгляд на карту, что лежит у него на столе. Хотя, можно сказать уже и на их. Стула-то теперь там два… Очень скоро переполох за дверью кабинета разрушает краткую идиллию. Крики, споры. Тарасу просто приходится отстраниться, а Настя обнимает саму себя и идёт за ним. — Какого лешего вы тут устроили? Че?! — взгляд Смолокурова смотрит на УхоТрухиных, скрутивших знакомую рожу. — Гнилорыбов… Ты ль, дружочек?! — какой-то угрожающий сарказм для пронырливого, старого баламута и бандита. — А вы ожидали, Ваше Благородие, пастыря за упокой? — пыхтит он, до сих пор удерживаемый в неудобном положении урядниками. Только сейчас его положение ухудшилось. Смолокуров без какого-либо труда выдернул его от урядников. И тряхнул лихого человека за поношенную жилетку. — Евграф Ларионович, я тебе сейчас твою бороденку и косточки поотрываю, будешь границы переходить дозволенного, сутулая ты псина! Хочешь присесть, да-к, енто мы быстро, Перетрухин! — Я! — выпрямляется он и готовится вести Гнилорыбова в кутузку. — Да ж вам-с, есть только в кутузку сажать! — Наговорил много! Скотина ты неблагодарная! — он снова тряхнул бедолагу, а тот от новой встряски зашипел. — Ну хорошо, давайте, Ваш Благородие, сажайте, а потом шиш я вам что скажу! — он показывает «фигу», сжимая кулак, между указательным и средним вкладывая большой. — Так, похоже Гнилорыбов, ты тоже забыл, что я тебе обещал? — Тарас маленько перехватывает его, и теперь его рука лежит на затылочной части шеи. И вот его рука сжимает эту часть. Гнилорыбов выгибается и паскудненько скулит! — Да шучу-шучу я, Ваш Благородие! Я ж весточку принес! — Знаем мы твои весточки! — он тащит его в сторону кутузки. — А то что, среди дворов вопил ребёнок и кричал о помощи, тоже не то? — Евграф уже чувствует, как у него отнимается шея. Настя двинулась с места, а вот полицейский остановился. — То есть? — Анастасия оказывается около «горохового пальто» очень быстро. — О! Барышня! Видеть вас — само провидение! Вы… — Закройте рот и переходите к теме! —выдает Настя, и лицо её мужа передает все эмоции удивления. Хотя нервы у нее тоже на пределе, это заставляет бандита поутихнуть. — Ваш Благородие… А может, отпустите? Сломаете ж, че я вам-с скажу? — Я тебя сейчас так отпущу… — Тараса останавливает рука Насти на его предплечье, он разжимает хватку, и «барабан» просто выпархивает из хвата, разминая шею. — Ну! — Смолокуров делает шаг, пока Гнилорыбов разминает шею и натирает её. — Значит так, Ваш благородие! Есть такая Глаферия Васильевна, живет за счет того, что иногда торгует «маревом». — Маревом? — влезает Перетрухин. — Ах ты, пес-легавый… — рычит Гнилорыбов, когда его перебивают, но, стоит начать идти в его сторону Ухову, тот опять дает заднюю. — … Да все! Все! Наркотики, наркотики это братцы, но не суть! Она живет в дворах, на Обводном! И знала убиенного одного, с завода! Треугольник! Вот! Жили в домах, этажного типа. Внизу вход и парадная своя, а верхи обычно давались на съем! Но этот, в счет своей гуленой жизни, сдавал только знакомым. И вот однажды, как она мне поясняет, Ваш Благородие, остановитесь и дайте договорить! Тарас останавливается, ведь и правда, он хотел сейчас взять за сширку этого прохиндея снова, но потом обреченно вздыхает. — Так вот! Ваш благородие, этот пропал, как оказалось, убили его! Она об этом из газеток узнала, ещё и в вашем райончике! Вот ведь как совпало! — Кузнецов… — Настя смотрит на Тараса. А того будто осеняет. —Продолжайте… — Хорошо, барышенька! Так вот… А потом там появился другой мужик, тонкий такой, лицо точеное, длинные волосы, черные с сединой, кудрявитый. И больше похож на франта какого-то. Че такой фарт забыл в таком отшибе, черт его знает. А недавно она услышала детский крик, да такой истошный. Короче, бабье сердце не выдержало! Побежала она к уряднику, тот пошёл к Денис Варфоломеевичу. Дальше не знаю. Адрес, где она живет-знаю, а в какой из подворотен связанных колодцевых домов, где ребёнка слышали, не знаю. Вот. — Так вы ж только что говорили, что она видела его так, будто из окна каждый день смотрела, — и так неожиданно, Настя перешла к допросу. — Да что я? Я как услышал, вспомнил, что Ваш Благородие мальчонку своего прос… — он остановился, Тарас было двинулся на Гнилорыбова, но тут уже не выдержала Настя и врезала ему по лицу, что было силы. — Это наш с ним ребёнок, не злите меня, сударь! Рявкнула Анастасия Андреевна, так рявкнула. В манере мужа, но все-таки не зря говорят про мужа и жену, как одну сатану. Лицо Тарас Петровича мгновенно расползлось в улыбке. — Моя! — выдал он, а когда на него обратили внимание несколько пар глаз, он понял, что сказал это вслух. Евграф потирает пострадавшую часть лица, от виска до скулы, а потом с шипением продолжает дальше. Нервные пошли какие-то барышни… Через несколько часов после разговора они снова, квартетом, вломились в участок Рикошетного, тот встретил их с недобрым выражением лица и чуть ли не плюнул при них в потолок. — Что опять надо? — без интереса спрашивает он. — Ты почему, пустырник такой, молчишь и ничего не говоришь? — Тарас опять начинает с атаки. — А че мне говорить? Труп не тот? Ну жаль конечно, ну что ж… — Сударь, я прошу быть поосторожнее в выражениях! — тут уже вступила в полемику Смолокурова. — Тарас Петрович, ты свою жену вообще не в ежовых рукавицах держишь? Ей это не знакомо? — Лучше, «Глухарь», закрой-ка на счет моей семьи рот и разбирайся со своей. Тут давеча, сказали, что женщина обращалась, что якобы крик ребёнка слышали… — наводит Смолокуров «коллегу» на мысли. — Ну, обращалась! Мол, кто-то орал, помогите-помогите-убивают. Вы че, детей не знаете? Закричат, если им что-то не дали, капризы и только. Даже смысла ехать нет. — Как вас держат на службе, Денис Варфоломеевич? — лицо Анастасии Андреевны не скрывает отвращения. А тому только, кажется, это и надо. Он берет ручку, пишет адресок. — Да Боже мой, хотите — проверьте! Урядный пришел отсюдава, так себе местечко. Только с глаз моих скройтесь! Заколебете хуже клопов! — он отталкивает листик с кривыми буквами в сторону парочки. Настя подхватывает лист и начинает читать. — А мы там ездили? Тарас заглядывает в лист. — Ещё не успели. Мы были рядом, но не заворачивали, — Тарас перехватывает лист. — Поехали! — Настя сорвалась с места и, не прощаясь, вышла за порог кабинет, да и Тарас, в принципе, тоже.***
Сашка зубами пытается разобрать узел. Благо, не шнурки или веревка, которую труднее развязать. А тут длинный платок и узлы, что нужно просто-напросто попытаться распутать. Ну, или он себя так утешал. Он постоянно оглядывался на дверь. Предательски урчит в животе, боли в спине его заставляют на несколько секунд прекратить попытки освободиться. Он слышит шаги за дверью. Перестает пытаться себя развязать и забивается в угол своей кровати. Готье открывает дверь. Он настолько уверен, что надежно связал его, что дверь не заперта? — Проснулся, наконец-то? — он это говорит без какого-то либо удовольствия. — Как плечо, сударь? — выплевывает мальчик, капли крови Готье у него на рубашке и вокруг его рта. На рубашке мальчика кровавые разводы и капли. Служащие напоминанием, что зубы Готье ему не только не смог обломать, а еще и пострадал от них сам. И почему-то у Винсента в голове четко стоит образ кровожадного упыря. Сейчас мальчик ему кажется не живым, а именно упыренышем, которого не трогает дневной свет. Хотя какой дневной? Пасмурно. — Оставить тебя без еды, учитывая твое поведение? — Да катитесь вы колбаской, по Сенной и Спасской! — он хватает связанными руками подушку и пытается швырнуть её в Готье. Выходит неуклюже. Готье как-то странно хихикнул. Дверь закрывается. А это подстегивает мальчика только сильнее начать выпутываться из своих оков. Бежать и ещё раз бежать. Он чувствует — что-то не так! Когда наконец-то узел, спустя долгие минуты, поддается и дальше все расплетается быстро, руки чувствуют свободу. Кровь опять начинает стабильно приливать к рукам, и мальчик пытается возиться с тем, чтоб развязать теперь ноги. Негнущиеся пальцы, которые только-только получили более-менее нормальный приток крови, его еще слушались плохо. На руках выступили синяки, в подтверждение его травм. Когда и с ногами было покончено, мальчишка тихой сапой соскользнул с места. Начал накладывать под одеяло вещей, чтоб создать вид, что он спит. Залезал на кровать, ровнялся, чтоб было похоже на него. Он уже так делал, чтоб обмануть родителей, для своих маленьких шалостей… Кто же знал, что его шалости могут преобразоваться когда-то в жизненный опыт? Вот он тоже не знал. Только вот домой хотелось. Возможно, это его последняя возможность вырваться. Готье очень недобро улыбался. Ему страшно, и этот страх его подгоняет. Он очень старается не шуметь. Очень-очень. Правда! Сашка достает свою поделку с гвоздиками. Только бы не подвела. А потом он вспоминает про платки, раздербанивает свою старую конструкцию и сооружает новую. Он как-то видел в музее булаву. И не находит ничего лучше, как гвозди воткнуть в середину платка, положить что-то тяжелое. Гвозди выпирают из платка, части резинок служаи дополнительным утяжелителем, как и побитые осколки бутылки, которые в гневе за раны разбил Готье у него в комнате, когда принес его сюда в бессознательном состоянии. Все это вместе с частью какого-то камешка или обломка кирпича, он не может понять, становится «главком». Смолокуров младший затягивает все в «узел» и получается недо-круглый предмет с выпирающими «шипами». Завязать ещё раз для надежности. Привязать второй платок, так, что-то наподобие «ремня», другой конец он подвязывает к палке. Чем не моргенштерн или кистень? Правда, конец с ручкой надо придерживать, чтоб не развалилась конструкция, и план по побегу не прошел мимо. И теперь, когда своеобразный «кистень» готов, он ждет. Он внутренне молится про себя. И начинает говорить шепотом: — Боженька, если ты есть, помоги-помоги-помоги! Я хочу к маме и папе, к сестренке хочу! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! — его опять начинают душить слезы. Он не знает, сколько прошло времени, его бардак снова приходит ему помощь, «кукла», набранная из того, что было под кроватью, тоже готова. Сколько времени прошло? Много… Очень … Шаги. Он прячется. Его не видно. От двери так точно. Готье открывает дверь. Его операция начинается — СЕЙЧАС! Урон. Он ведь в прошлый раз помог! Потом вытащить из карманов ключ. И бежать! Бежать! Только бы послушались ноги! Мужчина проходит в комнату, Саша чувствует себя ни живым ни мертвым, но то, что он видит в здоровой руке Готье, пугает его ещё больше. Маленький нож. Он начал действовать просто на каких-то инстинктах. Его «монгерштерн» впивается в спину Готье, заставляя того вскрикнуть. Мальчишка вырывает обратно «оружие» и наносит со страху удар за ударом. Повторяя эти действия. Ударить — выдрать. Ударить и снова выдрать! Он не настолько сильный, чтоб убить — только навредить. Но и убивать, уподобляясь похитителю — не собирается. Нож выпадает из рук, мальчишка продолжает забивать Винсента. Пока тот стонет от боли и теряется в ней, Сашка отбрасывает свою «защиту» и ощупывает карманы его брюк. Ключ! Ключи! Чудом уворачивается от рук похитителя и, не разбирая оров «тюремщика», закрывает за собой дверь и несется вниз. Немного это его задержит. А потом все идёт кадрами. Лестница. Дверь. Он пытается подобрать ключ, глядя на скважину. Нашел! Первый! Не подходит… Второй! Не подходит! Мамочки! Третий! Оно! Спасибо, господи! Тяжелые шаги Готье уже почти за спиной. Дверь отворяется. И свежий влажный воздух ударяет ему в лицо. Улица. Дворы-колодцы. Саша побежал. Так быстро переставляя ногами, как только может. Споткнулся, запутался в ногах, полетел кубарем по брусчатке. Камни стильно оцарапали его до крови, а бровь так точнёканько расшиблась о землю от удара. Точно будет шрамик… Но, гонимый страхом и погоней за ним, он просто несется через дворы. — ПОМОГИТЕ! — он кричит с придыхом. Помогите ему, кто-нибудь… Тем временем, Тарас и Настя уже сошли на улице по адресу. Они бродят долгое количество времени, или оно кажется таким, урядники ходят рядом и лишь иногда отделяются, чтоб проверить углы и закоулки. Настю трясет, она боится. Тарас лишь берет её за руку, пытаясь поддержать. Сильный порыв ветра, который бывает перед дождем. Холод резкий и неожиданный заставляет их вздохнуть. Весна так не любит прощаться… Сколько они тут ходят, эти дворы и сеть колодцев, связанных меж собой паутиной ходов. Легко заплутать. Благо, они не закрыты решетками, проходы открыты, но и те составляют лабиринт. Ветер приносит «Помогите!», Настя, услышав это, озирается по сторонам, а Тарас, увидев её движения головой, смотрит на жену. — Что-то заметила? — он спрашивает беспокойно. — Слышал? — она продолжает вертеться и достает из своей поясной сумки новую модель ею любимого «бульдога». — Нет. А что? — Тарас начинает вслушиваться. — Показалось, наверно… — она обрывается, потому что эхо от домов приносит новую «телеграмму». — Помогите — крик тонет в стенах и одновременно отражается. Это. Голос. Сына. Голос Саши! Настя, не помня себя, чуть не спотыкаясь в юбках, несется в сторону, из которой ей показалось, что идёт звук. Теперь Тарас тоже услышал зов. Повторное «Помогите!», и еще одно, заставляют его достать из кобуры пистолет, подвязанный на шнуре, и рвануть за ней. — Саша! — Тарас подает голос. И вот теперь, знакомый до ужаса звук отцовского раската баритона слышит и мальчик. — ПАПА! Папа! — ребёнок кричит уже надрывно-истошно, задыхается от бега и «приключений» крайних дней, его глаза сами наполняются слезами, и он бежит уже медленнее, просто от того, что детское тельце уже не выдерживает. Он устал. Его догоняют. Нет! Нет! Нет! Тарас слышит срывающийся голос ребёнка, как и Настя. Сердце так предательски колет у обоих, от внезапной боли и волнения со страхом в несколько крат. И Настя принимает решение на бегу — стреляет в воздух! Выстрел, как сигнальный факел, громом пророкотал над пространством. Саша ориентируется на звук выстрела. Аки кротик, тыкаясь в разные арки и проходы, но главное — не стоять на месте. Его убьют… Страшно… Готье окрикивает его, у мальчика открывается второе дыхание. Но это ненадолго. Почти слепой от слез, усталости и страха. Но одно понятно Саше точно — бежать в сторону голоса сзади — нельзя. Он несется, ноги чуть ли не путаются друг в друге, но чудом держат его на плаву. И глаза мальчика, которые и так уже видят смутно от воды небесной и ещё и от собственной, узнают знакомые фигуры. Дождь начинает хлестать так не вовремя… Очертания. Всего очертания, но он их узнает из тысячи. — Мама! Мамочка… — мальчик пищит сорвавшимся голосом, сиплым и таким слабым. Молящим. Отдышка. Горло жжет от сухости и какого-то, ниоткуда взявшегося металлического, фантомного вкуса воздуха. Настя разворачиваясь падает, быстро вскакивает на ноги. Чуть не убежала в другую сторону, но, услышав голос сына, развернулась. Глаза выцепляют его. Больше ничего не видят. Ничего, кроме своего ребёнка. Мальчишка прихрамывает. Бежит уже слабо в её сторону. Его белая рубашка в ещё свежей крови, намокшая, на лице синяк, кровавая дорожка от брови, да и тащится он так, будто вот-вот и ударится о землю. И Саша падает, поскальзывается на сырой брусчатке, катится кубарем, зарабатывая новые ссадины. Сейчас все потемнеет. Помогите… Он устал… Камень такой холодный, а свежие капли дождя умиротворяют, принося безысходность. Сашка чувствует шаги, как его поднимают. — Отпусти! Отпусти! Мама! Помогите! Папа! — он начинает брыкаться. — Саша, Сашенька, малыш это я! — увещевает она, сквозь слезы. Мальчишка внезапно перестает трепыхаться. Тарас подскакивает к этому моменту и сам, увидев Настю, грохнувшуюся на колени и забирающую мальчика на руки с земли. И какое же облегчение на него напало, стоило увидеть ребёнка в руках жены. — С.С…Сашка… — он заикается, чувствуя что сейчас зарыдает сам, подобно жене. Ком подступает к горлу, когда его глаза видят урон на мальчишке. Радость сменяется праведным гневом. Насте все равно на кровь, она просто зацеловывает ребенка, жмет его к себе, к груди, совершенно забывая обо всем вокруг. Её голова, казалось, перестала работать, одурев от радости от вида сына и ощущения его в своих руках. Мальчишка отключается в материнских объятиях. А она прижимает его к себе так, что, кажется, раздавит его. Её пугает, что он обмяк. Женщина бьет его по щекам, но он не реагирует. Но дышит! Дышит. Тарас глазами пробегается по ребёнку ещё раз, видит зоны поражения явнее и свирепеет просто одномоментно. И как удачно, он наконец-то видит свою цель, мишень, что выбежала прямо на него. Готье окровавлен. Побит. Его взгляд одичал, зол и безумен. Пистолета в руках нет. Он тормозит, видит Настю с ребёнком в руках и, чёрт возьми, этого Тараса. Смолокурова переводит взгляд с ребенка, смотрит прямо на Готье с такой ненавистью в глазах, от которой, если б это сейчас видел сфокусировавшийся на новом объекте Тарас, его самого бы прошиб холод по спине. Похоже, Винсент не соображает от боли, что ему доставил мальчишка, да и правая рука двигается у него плохо. А всего-то, эти, казалось укусы. Всего-то! Но, кажется, мальчишка что-то зацепил! Мелкий ему что-то разодрал этими вот зубами! И вот она, новая сцена в замедленной съемке, Готье пытается улизнуть, перегруппироваться. Но раненного Сашкой Винсента настигает уже Тарас и сносит его на землю, с такой силой придавливая к ней, проводя мужчину по брусчатке лицом, как тряпку, что обдирает обидчику лицо на стороне, на которую приземлился «шахматист». И что-то предательски хрустнуло в боку с мерзким скрежетом, вызвав новую волну нестерпимой боли. Готье пытается сопротивляться. Кажется, у него от веса и силы Смолокурова сломано ребро. Ибо почему в боку так остро заболело и готово вырваться наружу?! Тарас наносит удары беспорядочно, лицо Винсента продолжает превращаться в кровавое месиво. Нос, щеки, челюсть… Тарас поднимается и отшвыривает его, как кутёнка, в сторону, начиная выламывать руку, за которую хватился почти что мгновенно, когда опять настигает Готье. Гнев отца — жесток! Особенно, в его исполнении. — Тарас! Стой! — подает голос Настя, наблюдая, как призрак из прошлого является перед ней и теперь избивается её мужем. Оказывает сопротивление, но нет человека страшнее, чем разъяренный её мужчина, чуть не потерявший своего ребёнка. Смолокурова голос жены выводит из транса, останавливает и заставляет посмотреть на неё. Он хотел этой сволочи отплатить за каждый синяк своего мальчика, за каждую ссадину и боль! И чуть не увлёкся… Как тонка грань, когда человек может во имя блага впасть во зло… — Тарас, остановись, он и так уже труп на казни. Успокойся, — она поднимается и несет отключившегося мальчика на руках. Хотя ей самой хочется наступить на шею Готье и раздавить ему хрящи и кости. Тарас сделал это за неё, наступил сапогом на горло Винсента сам, удерживая его в таком положении. Вот сволочь. Он ещё пытается вывернуться! Несмотря на свои раны и то, что ему чуть не сломали руку. Ухов и Перетрухин подскакивают как нельзя вовремя. Перетрухин видит мальчика и вместе с Василием разоряются радостными возгласами и прославлением Бога, в несколько прыжков оказываются рядом с Анастасией Андреевной. — Ирод, что он сделал с ним?! — Василий впервые преисполнился первобытной яростью. И даже безобидный Филимон не сдержался. — Ах ты, мразь подковерная! — Филимон не стесняется в выражениях, подхватывает Готье за руки, Василий следует его примеру. Тарас отпускает Готье из-под сапога, отдавая его урядникам на попеченье, и касается в следующий момент своего ребёнка, как хрупкой вазы. Он забирает через силу ребёнка у жены. Увещевания, что Саша тяжелый уже для неё, и если его понесет он, то так будет лучше. — Ма… Ма-ма… Па-п-па… — мальчик на мгновение просыпается и опять вырубается. Как выдергивают вилку из сети. Настя не помнит, как они оказалась в доме Семагиных, она помнит только то, как Тарас уложил сына на кровать, а она шла в слезах, плакала. Вера Павловна вместе с Михаилом Львовичем чуть не лишились чувств, пока Андрей Константинович решил идти за врачом. Передавая Лизу в руки Клары и Володеньки. Хотя Лиза сама, увидев наконец-то фигуру брата, сначала ужаснулась и ещё мгновение и пустилась в плачь. Прячась в пиджак дяди Володи, что с огромными соболезнующими глазам уставился на мальчишку. Верочка, которая стала свидетелем данной драмы, сначала попросту не поверила глазам, укрылась в объятиях матери, начав похныкивать. — Мама, что с Сашкой? Мама! — она просто схватывается за шею матери, а Клара, сама чуть ли не плача, начинает успокаивать свою девочку. Оклемавшаяся после удара по голове, при похищении Сашки, Арина стоит от шока просто столбом. Какофония хаоса и звуков наполнила дом. Настя целовала сына в лоб, носик, брала его руки и старалась растереть и согреть его. Тарас также не мог отойти от ребёнка. Иногда поглядывая на Владимира Михайловича и плачущую дочь. Но он не мог разорваться! Тарас осмотрел его рубашку, которая была снята, чтобы найти раны на местах, где были высохшие капли. На теле Саши были только синяки и ссадины, но ран — не было. Не считая кровавой дорожки на левой брови от рассечения. — Бедный сахарочек, бедный ребёнок… — причитала и охала Вера Павловна, пока Михаил Львович разорялся проклятиями в сторону обидчика. Старик грозился вызвать его на сатисфакцию. Но Саша теперь дома. В безопасности. Наконец-то. Наконец-то…
