People you know

У всех людей есть выбор. Кто-то в восемнадцать уезжает в другой город (или даже страну), поступает в универ мечты, живёт в общежитии, учится, влюбляется и возвращается на каникулы домой с рюкзаком, полным впечатлений. А кто-то остаётся в родном городе — не потому что не хотел уехать, а потому что просто не смог. Потому что нужно было учиться и работать, потому что некуда было идти, потому что жизнь резко изменилась, и возвращаться к прежней уже было нельзя. Феликс выбрал остаться. И не потому что был смелее — просто выбора не было. Впрочем, он давно научился не жалеть. Сейчас его жизнь размеренная, хоть и сложная. Утро — детский сад, потом работа, потом снова детский сад, готовка, стирка, сказки на ночь и попытки выспаться хотя бы за шесть часов. Его зовут Ники. У Ники темные волосы, слишком живое воображение и привычка рисовать целые миры на обоях, если оставить фломастеры без присмотра. Хёнджин, наверное, был бы в восторге. Но Хёнджин не знает. Если бы не Уён, Феликс бы уже давно ебанулся от мыслей о Хёнджине. Он встретился ему в самый худший момент — когда Феликс остался один, с двумя полосками на тесте, рвущимся сердцем и полным ощущением, что мир закончился. Уён подрабатывал в шелтере для омег-одиночек и просто не смог пройти мимо плачущей беременной омеги — отвёл его внутрь, дал воды, помог оформить место. А потом стал навещать. Потом — звать гулять. Потом — предложил снять квартиру вместе. — Можешь сказать родителям, что мы женаты, — как-то предложил Уён, усмехаясь. — Им, может, так легче будет проглотить. Облегчать жизнь родителям, которые были с ним жестоки и выгнали на улицу, когда узнали, что их сын забеременел в семнадцать, Феликс не собирался. Он отказался. Но с тех пор Уён рядом. Как брат. Как крепкое плечо. Как единственный человек, который видел всё — от истерик до первых шагов Ники. Феликс идёт по улице быстро. В руке кофе, который он купил скорее по инерции, чем по желанию, в другой — телефон, и на экране сообщение от воспитателя: "Феликс, мы пока с Ники собираем конструктор, но он устал. Если получится, приходите пораньше." Он вжимается в ворот куртки, поворачивает за угол — и неожиданно сталкивается с кем-то, едва не проливая кофе. — Ой, чёрт… — вырывается у него. И всё вокруг будто замирает. Запах — знакомый. Голос — родной до боли. И когда он поднимает взгляд, то не сразу верит глазам. — Феликс? — спрашивает Хёнджин, и в голосе слышится лёгкая неуверенность, будто он сам сомневается в том, что видит. Феликс стоит, как вкопанный. Несколько секунд он просто смотрит, впитывая детали: волосы намного длиннее, чем были в школе, знакомые глаза, с родинкой под левым, слишком узнаваемая улыбка. Всё тот же, и в то же время — будто из другой реальности. — Это точно ты? — Хёнджин улыбается, отступая на шаг. — Ты куда так торопишься? — Я-я просто… — Феликс запинается, стирая с лица удивление. — У меня дела. Он старается говорить спокойно, но внутри всё дрожит, как после ледяной воды. Он не готов к этой встрече. Не сейчас. Не так. И не готов сказать о том, что мчится в детский сад забирать своего ребенка. Их ребенка. — Ты как будто гонишься за автобусом, который уезжает без тебя, — усмехается Хёнджин. — Или я отстал от жизни, и ты теперь всегда такой деловой? — Что-то вроде того, — отвечает Феликс, сдержанно. — Работа, суета. Жизнь. А ты?.. Ты в городе? Вернулся... из Японии? — Только недавно прилетел, — кивает Хёнджин. — Устроился в галерею, буду курировать выставки. Переехал пару недель назад. Всё время надеялся, что случайно встречу кого-то из наших… но тебя точно не ожидал. Феликс отводит взгляд. Чувствует, как в груди нарастает что-то странное — не страх, не боль, но тень чего-то давнего, ностальгического. — А я здесь остался. Работаю в дизайн-студии. Живу неподалёку. — Один? — спрашивает Хёнджин после короткой паузы. Вопрос звучит легко, без намёков, но Феликс всё равно замирает на долю секунды. — Нет, — отвечает он после короткой паузы. — С соседом. Мы… давно знакомы. Хёнджин улыбается мягко, как раньше, чуть кивает. — Было бы здорово увидеться ещё. Без спешки. Выпить кофе, поговорить. Ты… как-то сразу исчез тогда, и я… — он ненадолго замолкает. — Я скучал. Феликс смотрит на экран. 17:53. Через семь минут сад закроется. Он делает шаг назад. — Посмотрим. Может быть. Он не даёт номер. Не спрашивает. Просто уходит, не оборачиваясь. И только за поворотом, где начинается шум улицы и запах выхлопов забивает мысли, он позволяет себе выдохнуть. Всё внутри дрожит. Хёнджин здесь. Он снова рядом. И он ничего не знает. А Ники, наверное, уже доделал свою конструкцию — рыбу-самолёт, которая «летает по воде» и «плюётся радугой». Феликс усмехается. Тихо. Почти грустно. Вот ведь. В кого его Ники такой творческий?

***

Когда Феликс заходит домой, в квартире пахнет рисом, чесноком и дезодорантом Уёна. — Мойте руки и марш ужинать! — откликается Уён, и в голосе — та самая интонация, от которой сразу теплеет на душе. Скидывая кроссовки, Феликс следит, как Ники стаскивает свои ботиночки на липучках вместе с носками и бежит по полу босиком. Следом — грохот конструктора, звонкий смех, и уже через секунду к нему в прихожую выходит Уён — растрепанный и уставший (был в зале после работы, думает Феликс), с зажатой в руке лопаткой. Ники выбегает из комнаты и гордо демонстрирует рисунок, который воспитательница заботливо вставила в файлик. — Пааа! Уёни! Смотри, я нарисовал папу на рыбе! — Он радостно тычет листком, где коряво выведено: «Папа, я лублуу тибя. У тибя суперволсы». — Рыба?! — хохочет Уён. — Ты вчера говорил, что папа рыцарь на единороге. Что случилось? — Он спрыгнул с единорога и поплыл в океан! Там был подводный замок! — Конечно. Логично, — усмехается Феликс, подхватывая Ники на руки. Малыш обвивает его шею руками, теребит его ухо и шепчет: — Я скучал. — Я тоже, пельмешек. Он прижимает сына к себе чуть крепче, вдыхая запах его волос. Такие моменты — словно глоток воздуха. Вечерами, когда работа, быт и усталость сплетаются в одну гудящую точку, только объятия Ники заставляют Феликса выдохнуть. — Опять кофе наглотался и не голодный? — спрашивает Уён, подавая из кухни миску с рисом и жареным тофу. — Ничего... — "подобного", хочет сказать Феликс, но вздыхает, зная, что врать Уёну бессмысленно. — ...ты не докажешь. Спасибо. — Феликс ставит Ники на пол, тот уже мчится обратно к разбросанным игрушкам, размахивая рисунком. — А ты чего такой разодетый? — Смена в библиотеке. Дежурю сегодня допоздна. — Уён накидывает куртку, зябко поёживаясь. — Постарайся лечь спать пораньше, ладно? Я оставил тебе чай и витамины на столе, у тебя круги под глазами размером с остров Чеджу. Феликс улыбается. — Мамочка моя. — Сам ты мамочка. Они обмениваются лёгким дружеским толчком плечом в плечо, и Уён уходит, тихо закрыв за собой дверь. Феликс моет руки, убирает со стола, заглядывает в холодильник и мельком думает, что пора бы приготовить что-то нормальное. Слишком часто на ужин — лапша быстрого приготовления, бананы и остатки чего-то вчерашнего. Но когда ты сначала с восьми до пяти работаешь в студии, а потом с одиннадцати до четырёх утра подаёшь латте в котокафе, где десяток ленивых пушистых божеств смотрят на тебя свысока, — на кулинарию не остаётся ни сил, ни фантазии. Он доедает рис, проверяет рюкзак Ники, вытаскивает записку от воспитательницы («Ники сегодня сказал, что умеет играть на скрипке. Уточните, вы действительно его записали на музыку?») и смеётся. Конечно, не записывал. Но, возможно, стоит. Он такой же фантазёр, как Хёнджин. А потом наступает тишина. Ники уже в пижаме с динозаврами, с книжкой с картинками, устроился на подушках в углу, где свет мягкий, а воздух пахнет йогуртом и детским шампунем с лавандой. Через полчаса он заснёт. Феликс сидит на полу, прислонившись к дивану. Свет выключен, за окном мигают огни улицы. Он получает сообщение от Минхо с расписанием смен на следующий месяц. Вторая работа Феликса — котокафе — совершенно особенное место, как и его владелец слэш бариста слэш администратор слэш официант. Раньше это было просто кафе. Но потом произошла некая квантовая запутанность. Кошка Минхо, которую тот притащил в кафе с улицы, рожала прямо у него на руках прошлой весной. Теперь у них в зале — «кошачий уголок» с лестницами, гамаками, мисками и раковиной, где никто никогда не моет посуду, потому что её оккупировали коты. Минхо иногда даёт ему поспать прямо там — на диване в подсобке, если между сменами слишком короткий перерыв. Он ничего не спрашивает. Просто подсовывает кофе, даёт денег авансом, разрешает приводить Ники, когда детский сад закрыт. Он знает всё. И он — один из немногих, кто поддержал Феликса. Иногда Феликс думает, что выжил только потому, что рядом были такие люди. Уён, Минхо, даже воспитательница из сада. Он не справился бы один. А потом мысль возвращается к Хёнджину. К тому, как тот смотрел. Как сказал: «Я скучал». Феликс сжимает пальцы. Он тоже скучал. Четыре года — это много. И он столько раз хотел восстановить соцсети и написать. Позвонить. Узнать, как у него дела. Рассказать. Но всё внутри сжималось. Как сказать: «У тебя есть ребёнок. Он ходит в сад, рисует драконов и говорит, что не любит брокколи, как и ты»? Как разрушить чужую жизнь, когда у того всё только начинается? Он не может. И пока не может — не имеет права позволить себе вновь погружаться во влюбленность. Даже если всё внутри кричит, как тогда, в школе, когда Хёнджин держал его за руку на задней парте. Он встаёт, идёт к Ники, укрывает его одеялом с облачками, целует в висок. — Спи, мой герой. Завтра всё повторится. Работа, сад, котокафе, усталость. Всё по кругу. Всё ради него. А Хёнджин… пусть подождёт. Или пусть никогда не узнает.