People you know

Котокафе «Мяу и латте» оживлённо гудит днём, но по ночам — будто замирает в ленивом полусне. Пушистые обитатели разбредаются по полкам, залезают в гамаки и дремлют, свернувшись клубками, а неоновые лапки в витрине мерцают мягким светом. Феликс, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, протирает стойку. Смена тянется медленно: трое клиентов, двое из которых — завсегдатаи с ноутбуками, и девушка с томиком Мураками. Коты поочерёдно прыгают ей на колени. Минхо выходит из подсобки, потягиваясь, с бутылкой воды в руке. — Как Ники? — спрашивает, опираясь на стойку. — Заснул сразу, — Феликс улыбается. — Днём Уён сводил его в парк, они гонялись за голубями. Он потом час рассказывал, как один из них был «особенный, с глазами волшебника». Наверное, рисует его сейчас во сне. Минхо хмыкает. — Всё-таки он весь в тебя. Или в Хёнджина. Или в обоих сразу. Творческий до невозможности. Феликс не отвечает. Только чуть медленнее продолжает вытирать стойку. — Ты чего? — уточняет Минхо. — Я встретил его на днях. На улице. Случайно. Ничего не сказал. Он не знает. — И долго ты планируешь его избегать? Феликс вздыхает, кладет тряпку в раковину, откидывает светлую прядь со лба. — Я не знаю. Что я ему скажу? «Привет, у тебя есть сын, ему четыре, он рисует рыб-единорогов и голубей-волшебников и думает, что его купили в магазине — просто потому что для рождения детей надо два родителя, а у него всё это время был только один»? — Да, — спокойно отвечает Минхо. — Примерно это и скажешь. Пока не поздно. Феликс удивлённо поднимает глаза. — Минхо, ты серьёзно? — Абсолютно. — Минхо делает глоток воды. — Послушай, если бы у меня был ребёнок, и кто-то знал об этом и молчал… я бы взбесился. Ты забираешь у него выбор. Может, он не готов быть отцом, может, не захочет участвовать. А может — наоборот. Может, захочет помогать. Финансово хотя бы. Или… просто знать. Феликс отводит взгляд. — Я просто… не хочу рушить ему жизнь. Он уехал, поступил, стал кем-то. Зачем ему всё это? Бывший, младенец, драматичная история. Всё это — позади. Минхо качает головой. — Оно не позади. Оно у тебя дома, в пижаме с динозаврами. Оно зовёт тебя «папа». Это не драма — это жизнь. И Хёнджин имеет право знать. Как и Ники — право знать, кто его отец. Феликс долго молчит. Суни запрыгивает на стойку, тянется к его руке и утыкается мордой в ладонь. Он машинально гладит его между ушами. — Я боюсь, — признаётся он тихо. — Что если он скажет, что я испортил ему всё? Что если разозлится? Скажет, что я предал? Что украл четыре года? — А если скажет, что хотел бы быть рядом с тобой и с Ники? — Минхо смотрит внимательно, без нажима, но и без сантиментов. — Ты не знаешь. Но пока ты молчишь — он не узнает. И ты не узнаешь что он думает об этом. Феликс опускает голову. — Я не знаю, с чего начать. Не знаю, когда. У меня работа, сад, кафе, ночи без сна. И Ники. Всегда Ники. Это же не просто — рассказать. Это как бросить камень в воду и не знать, кого волна снесёт. — Значит, начни с чего-то маленького, — пожимает плечами Минхо. — Напиши. Скажи, что хочешь поговорить. Не надо сразу рассказывать всё. Просто открой дверь. Феликс снова гладит кота. Он мягкий, тёплый, урчит, будто успокаивая. — Спасибо, — шепчет он. — За всё. — Я уже говорил, ты мне как младший брат. И Ники — как племянник. Я на вашей стороне, сколько бы ты ни молчал. Но честно — я думаю, ты заслуживаешь быть не один. Феликс кивает. Неуверенно. Но впервые за долгое время — не отмахивается.

***

Хёнджин устраивает выставки в галерее на втором этаже старого кирпичного здания, с окнами в пол и тихим джазом из колонок. Здесь всегда пахнет краской и кофе — но не ярко, а едва уловимо, как будто искусство и кофе — просто два вида топлива, одинаково нужные. Феликс не был здесь никогда. Он знал, где галерея — по случайно услышанному разговору, по афише, мелькнувшей в городе, — но ни разу не решался зайти. До сегодня. Он идёт медленно, будто ноги не его, будто не он это поднимался ночью по лестнице в квартиру, где Уён уже уложил Ники спать, и где было тихо, и спокойно, и не нужно было вспоминать, как именно улыбается Хёнджин, когда говорит «Феликс». Но он здесь. — Добрый вечер, могу помочь? — девушка за стойкой отвлекается от планшета. — Я… — Феликс сглатывает. — Я ищу Хёнджина. Хван Хёнджин. Он здесь работает? — Да. Сейчас позову. Она уходит. Феликс остаётся один в холле в стиле лофт, перед ним — большие полотна, абстракция, цвета лета: синий, терракот, золотой. Сердце стучит в ушах. Когда Хёнджин выходит, всё становится неважным. Ни картины, ни стены, ни то, что рядом кто-то может смотреть. Он почти не изменился — чуть длиннее волосы, серьёзнее взгляд, дороже одежда, но — всё тот же. Феликс невольно облизывает взглядом его высокую подтянутую фигуру. Такие вот черные водолазки на подкачанных альфах надо запретить. Во имя душевного спокойствия омег, у которых не было секса буквально со старшей школы. — Ликс? — Хёнджин звучит так, будто не верит глазам. — Ты пришел! Феликс кивает. Молча. Потому что если скажет хоть слово, голос дрогнет. — Я… — Хёнджин делает шаг ближе, потом ещё один, — Я думал, ты не хочешь говорить. Ты тогда убежал, не оставил номера, и... — он тяжело вздыхает, словно и правда сильно взволнован. — После школы. Я писал тебе, но номер был недоступен. Потом нашёл твой профиль, но он уже был удален. Я… Я правда пытался. Феликс отводит взгляд. — Я удалил всё. И номер сменил. Просто... так нужно было. — Почему? — в голосе Хёнджина — раненая тишина. Не упрёк. Боль. — Ты исчез. Просто исчез. Я не знал, что с тобой. Где ты. Я... думал, может, обидел тебя. Или ты... просто решил всё забыть. Феликс чуть усмехается — коротко, безрадостно. — Всё было не так просто. Они стоят в зале, между двух картин — и будто между двумя жизнями. До и после. До — где последняя школьная весна, руки, поцелуи за углом спортзала. После — где крики родителей, слезы, шелтер, Уён, холод, усталость, маленькие пальчики на его щеке. — У меня были причины, но я не забыл, — тихо говорит он. — Правда. Хёнджин медленно кивает, будто эти слова — единственное, что держит его на ногах. — Тогда, может, расскажешь? Хотя бы чуть-чуть. Где ты был. Почему… исчез. Феликс смотрит на него. На родинку под глазом, на длинные тонкие пальцы, запачканные графитом, на взгляд — всё такой же живой, как четыре года назад. И не знает, как сказать: «Я исчез, потому что носил твоего сына под сердцем. Потому что боялся сказать. Потому что остался один. Потому что не знал, как жить». Он делает шаг назад. — Не сегодня. Прости. Просто захотелось тебя увидеть. Хёнджин не настаивает. Только смотрит. Слишком внимательно. — Но ты ведь ещё придёшь? Феликс не отвечает. Просто кивает. Потому что да. Потому что часть его давно уже здесь — стояла у этих картин, надеялась, дрожала. Потому что он хочет вернуться. Пусть пока ещё не знает, как рассказать всю правду.