Осень по-японски

Выходной. Все наслаждаются заслуженным покоем. Шууя сидит за столом и неспешно пьёт чай, Алекс моет посуду, а Виктория, устроившись поудобнее, смотрит телевизор. Обычный тихий вечер — до тех пор, пока не раздаётся звонок. Телефон Виктории завибрировал на столе. На экране — имя “Томас”. Лицо матери моментально окаменело. Улыбка исчезла, взгляд стал тяжёлым. Она нажала красную кнопку. — Не сегодня. Не сейчас, — коротко сказала она. — Кто такой Томас? — спросил Шууя. — Отец Алекса, — сухо ответила женщина. — Бывший, — уточнил сам Алекс, криво усмехнувшись. Наступила тишина, и Шууя сразу почувствовал: в этом вопросе лучше пока не копать. Но когда Алекс закончил мыть посуду, он молча вытер руки, вышел из кухни и достал телефон. На экране снова — "Томас". Алекс нажал на вызов. "Сынок!", — восторженно отозвался голос в трубке. "Слушаю", — ответил Алекс низким, холодным тоном. "Простите?.. Можно Алекса к телефону? Или Викторию?", — растерялся мужчина. "Это Алекс". "Это ты?.. Я… голос совсем не узнал. Тебе сколько сейчас, четырнадцать?" "Что ты хочешь?" — уже резче спросил парень. "Просто узнать, как жизнь. Как мама? Справляетесь хоть?" — в голосе скользнула насмешка. "Лучше не бывало. Пока ты не позвонил", — Алекс усмехнулся. — "Справляемся. Без проблем. А ты, как я понимаю, всё так же греешь кресло, прожигая свою никчёмную жизнь?" "Эй, ты как с отцом разговариваешь?! Совсем обнаглел?!", — взревел Томас. "Не отец ты мне больше, Томас. Ты лишь безнадежная фигура, застывшая в одном положении, не имеющая перспектив и надежд на будущее, который свалил роль мужчины в доме на двенадцатилетнего мальчишку и стал тупой бабой в мужском теле, которая только и умеет что ныть, да жизни всех учить, при этом нихуя не делая своими руками, кроме нажатия кнопок на пульте. Поверь, мы с матерью счастливы без тебя и не вспомнили ни разу за все время, поэтому и сам можешь нас забыть. А ещё — знаешь, почему ты икаешь, Томас? Не потому, что кто-то тебя вспоминает. А потому, что твоя диафрагма судорожно сокращается, перекрывая дыхание. Это просто физиология. Никакой мистики. Ты никому в хер не упёрся. Так что смело лезь в петлю. Sayōnara." Гудки. В трубке — тишина. В комнате Томаса стало так тихо, что даже телевизор звучал глупо. Он смотрел в пустоту. Его дыхание сбилось, в глазах — слёзы. Он впервые понял: он больше никому не нужен. Он не отец. Не муж. Не человек, которого ждут. Алекс положил телефон на стол. Подошёл к боксерской груше и, не думая, вмазал по ней всей силой. Потом вернулся за стол. "Всё хорошо", — сказал он, будто ничего не случилось. Наступила тишина. Никто не знал, что сказать. Виктория поставила чашку на стол. Медленно, с достоинством заплескала в ладони. "Промолчу", — прошептала она, - "Но если бы у меня был орден за “Моральное уничтожение — высшая степень” — я бы тебе его вручила".