Шёпот о главном.

Когда Фурина исчезла из этого мира как архонт, никто не вознёс молитвы. Она не умерла, просто… стала человеком. Долгое время после этого она не подпускала к себе никого: ни старых друзей, ни любопытствующих, ни тех, кто мечтал воспользоваться её уязвимостью. Она жила в съёмном доме подальше от центра Фонтейна, избегая улиц с яркими витринами и знакомыми лицами. Нёвиллет знал, где она. Он пришёл не сразу. Две недели он ждал, как будто испытывал собственную выдержку. Нёвиллет понимал: ей нужно время. Он слишком хорошо помнил, какой она была прежде: шумной, упрямой, энергичной и временами несносно заносчивой. Нёвиллет принёс пирожные — малиновые, с тем самым кремом, который она любила когда-то… может быть, целую вечность назад? Этот скромный подарок нёс в себе память об ином времени: когда их споры звучали громче приливов, а её смех напоминал шелест страниц книги, в которой не предусмотрено счастливого финала. Нёвиллет постучал. Он почти не сомневался, что она не откроет. Но дверь распахнулась. Беззвучно. Она была бледна. Худее. Тусклее. Они сели за стол, но в конечном итоге пирожные остались нетронутыми. — Зачем вы пришли..? — спросила она наконец, не поднимая глаз. — Хотел увидеть вас. Фурина лишь смиренно кивнула. С таким видом, будто принимала неизбежный приговор. Она молчала, а он, что он мог сказать ей в тот миг? И всё же, несмотря на ледяную тишину, Нёвиллет ощущал, что в этой хрупкой тени женщины скрывается нечто иное. Она больше не была Архонтом. Не была актрисой в затянувшемся судебном фарсе. Просто человек. Изломанный, израненный, но — живой. — Прости, — спустя долгое время вымолвил Нёвиллет. С того дня он стал приходить снова. Нечасто, лишь когда чувствовал, что иначе просто не выдержит этой дистанции. Раньше всё было проще: его чувства к ней ограничивались раздражением, пополам со смирением. С Фуриной всегда было сложно, непредсказуемо и слишком громко. Теперь же всё изменилось, за исключением её привычных жестов, которые она повторяла, сама того не замечая. Когда ей становилось неловко, она почти незаметно закусывала губу или принималась поправлять и без того идеальную прядь волос. Когда злилась, но пыталась это скрыть — начинала быстро моргать, будто сдерживая что-то внутри, а затем делала глубокий, размеренный вдох. Он сидел напротив неё в комнате, где краски на обоях давно выцвели, а часы тикали неестественно громко. Нёвиллет не до конца понимал, что именно чувствует. Жалость? Потребность защитить? Или нечто иное… чужое и тихое, как шёпот в предрассветном тумане. Фурина принимала его молчание как затяжной дождь: без радости, но покорно. Она просто позволяла ему быть рядом. Знала — он уйдёт, но в его мимолётном присутствии ещё оставался какой-то смысл. Иногда они говорили. Неспешно, без видимой цели. О погоде — так, словно она действительно имела значение. О рыночных ценах — будто это их всерьёз волновало. О том, как шумно стало по ночам, хотя, возможно, дело было вовсе не в городских улицах. В такие минуты он делился историями из зала суда. Не теми, что ложились в официальные архивы, а сущими мелочами: как один адвокат нелепо выронил папку или как свидетель разрыдался в самый неподходящий момент. Её это по-прежнему немного смешило. А она… Фурина рассказывала о своих скитаниях с Путешественником — с тем самым, который вечно умудрялся оказываться в нужное время в самом неподходящем месте. Они не обсуждали детали, не называли имён, но в этих историях оживал ветер, струился свет и чувствовалось само биение жизни. В тот момент Нёвиллет поймал себя на странном чувстве, но, признаваясь себе в нём, он понимал: он просто искренне рад за неё. Рад тому, что Фурина нашла в себе силы идти дальше. Де Фонтейн никогда не говорила с ним о прошлом. Он — тоже. И вот однажды, когда он снова пришёл, она посмотрела на него иначе и произнесла: — Спасибо, что был рядом, — сказала она тихо. — Но нам пора идти разными дорогами. У каждого свой предел, Нёвиллет. Своя граница между падением и возвращением. Он не спорил. Просто кивнул. И ушёл. А что он мог сказать? Прошли недели. И затем… исчезновение. Фурина пропала без следа. Её дом был пуст. Соседи ничего не знали, а бумаги на столе остались нетронутыми, так, словно её здесь и не было вовсе. И это раздражало. Больше, чем он ожидал. Раздражало до тонкой дрожи в пальцах, до глухого гнева, который не находил выхода. Нёвиллет пришёл снова. Один. Без тени надежды — просто потому, что не прийти было бы ещё хуже. Остановился на пороге кухни, где они когда-то сидели в тишине. Воздух здесь был спёртый и сухой. На столе… всё та же коробка пирожных; он принёс её снова, по глупой, въевшейся в подкорку привычке. Он сел. Долго смотрел в пустоту перед собой. И вспоминал даже то, что вспоминать было не нужно. Например… как она раздражала его. Своим шумом. Своей непредсказуемостью. Вечными капризами, театральными паузами и тем неистребимым чувством, что она играла роль, даже тогда, когда не играла вовсе. Она была как внезапный всплеск воды в чинном зале суда: красивая, необъяснимая, напрочь лишённая логики. Существо, подвластное только самой себе. Он не понимал её… и, если быть честным, даже не пытался. Но потом… Потом она просто сидела с ним на кухне или запиралась в своей комнате. Пустая. Будто исчезла, оставив вместо себя лишь хрупкую оболочку. Она молчала. И в этом молчании почти всегда ощущалось нечто странное — неуловимое, недосказанное. Что-то, что вгрызалось под рёбра и не отпускало. Будто в нём самом просыпалось чувство, которому он не мог подобрать имени. Что-то чужое, не по праву своё. Слишком тихое, чтобы его называть, и слишком сильное, чтобы его игнорировать. Но, Нёвиллету казалось, что он когда-то уже чувствовал его. А теперь — всё не так. Теперь — её нет. И тишина стала слишком громкой. Он не знал, как назвать это чувство. Грусть? Потеря? Нет. Её просто не хватало. Без объяснений. Без оправданий. Фурина исчезла дважды. Сначала — как архонт. Потом — как женщина, как человек. И всё же он знал: это ещё не конец. Не может быть. Он знал. Но дожди… дожди не прекращались. *** Как там говорят — всё может измениться в одно мгновение? Нёвиллет знал, что такое случается. Но не думал, что это произойдёт с ним. И уж точно не предполагал, что это будет так. Он лёг спать в своей привычной спальне. Той самой — строгой, светлой, с высоким потолком и тяжёлыми портьерами. Всё было на своих местах. Всё… до боли знакомо. А проснулся… от странного, резкого звона. Едва открыв глаза, он понял: это не его комната. Незнакомая мебель, чужой свет, плотные обои. А рядом — какая-то непонятная штука, звенящая и вибрирующая с навязчивым упорством. Нёвиллет с трудом сообразил, как с ней совладать, и вслепую нащупал сбоку несколько кнопок. Звук смолк, но вибрация осталась. С нарастающим недоумением он отложил предмет на стол. Он ещё не знал, что это называется — телефон. В голове вспыхнула простая мысль: глупый сон. Но он быстро отмёл её — ему не снились сны. Никогда. Он повернул голову к зеркалу и едва не отшатнулся. Отражение было его… и не его. Тело… худощавое, совсем юное. Волосы белые, чуть ниже плеч. А глаза… глаза были разными: один — глубокий, синий, как океан. Второй — нежно-лиловый. Почему так? Почему сейчас? Не успел он найти ответ, как из-за двери донёсся женский голос — мягкий, но уверенный: — Нёвиллет, спускайся завтракать! На экзамен опоздаешь. Он не стал задавать вопросов. Просто пошёл на голос. На кухне его встретила женщина с рыжими волосами и голубыми глазами. Она стояла у плиты в светлом халате, с усталой, но тёплой улыбкой. За столом сидела девушка — темноволосая, в чёрном топе и короткой юбке. Их наряды казались чужими, словно из другого мира. И, возможно, так оно и было на самом деле. — Смотри, — сказала женщина, — даже Васелина пришла тебя поддержать. Нёвиллет нахмурился. — Поддержать?.. С чем? Он не знал ни их лиц, ни их имён. Он понятия не имел, кто такая Васелина. — Сегодня у тебя вступительные в колледж, — пояснила женщина, — ты же так хотел на графический дизайн. А твоя любимая девушка приехала пораньше, чтобы тебя подбодрить. «Графический дизайн…» — механически повторил он про себя, будто пробуя это странное сочетание слов на вкус. Девушка… Повисла пауза. Странная, осязаемая. Нарушил её только его голос — спокойный, но твёрдый: — Васелина, мы расстаёмся. Девушка вздрогнула, словно от пощёчины. Её рука дёрнулась, глаза округлились — она не сразу поняла, что он говорит серьёзно. Рыжеволосая женщина резко обернулась, и что-то громко упало на пол. — Что?.. Я что-то сделала не так, люби…? — прошептала девушка, почти, дрожащим голосом. Но он уже не слушал. — Не надо. Просто… так бывает. Он, наконец, взглянул ей в глаза. Янтарные — яркие, злые, полные отчаяния. Она изо всех сил пыталась держать лицо, но выражение предательства уже застыло на нём. Нёвиллет больше ничего не сказал. Он не пошёл на экзамен. Просто вышел. Ему нужно было побыть одному, чтобы осознать: это не сон. Это реальность. Он не сразу понял, что его убили. Скорее всего, отравили — возможно, прямо перед сном. Он выпил воду, как делал это обычно, а потом… пустота. Сон Нёвиллета всегда был чутким: он просыпался от малейшего скрипа половиц. Но в тот раз не было ничего. Ни единого звука. Ни сновидений. Ни предчувствия беды. И это по-настоящему злило. Маленький, почти незаметный огонёк раздражения тлел внутри. Он — тот, кто в прежней жизни был драконом, судил людей и якобы не знал ни боли, ни жалости, — теперь чувствовал злость. Действительно ли не знал? Злость была едва уловимой, ещё не оформленной до конца… Но она была. Нёвиллет испытывал гнев и раньше. Но прежде это чувство никогда не ощущалось так странно… так остро и приземлённо. И это стала его первая трещина. Но была ли она действительно первой? Он проснулся в теле шестнадцатилетнего подростка. И с того утра прошло уже десять лет. *** Нёвиллет вышел из здания суда, неторопливо поправляя перчатку на правой руке. Он никогда не любил резких перемен, ни в вещах, ни в людях, ни в самом себе. Вероятно, именно поэтому он выбрал тот же путь, что и в прошлой жизни: там, где правила и ритуалы знакомы до мельчайших деталей. Рабочий день завершился. Впереди оставался лишь вечер — серый, влажный и тягучий. Свет уличных фонарей расплывался по мокрому асфальту, отражаясь в лужах, словно в осколках треснувших зеркал. Он шагал по привычному маршруту. Мимо проходили люди — кто-то курил, кто-то спешил, кто-то просто плыл по течению улицы. Всё было обыденно. Почти монотонно. Иногда Нёвиллету и впрямь казалось, что воспоминания — не более чем причудливая игра воображения. Проще было бы поверить, что он всё это выдумал. Но стоило остаться наедине с собой: без городского шума, без бесконечных дел и отвлечений, как прошлое возвращалось. И всегда вело к одному и тому же. Он шёл. Шёл, пока взгляд не зацепился за витрину старого театра. Афиша. Очередная. В этом городе их сотни: выцветшие буквы, фальшивая позолота, звучное название спектакля. Обычно он проходил мимо. Всегда. Но в этот раз замер. Лицо. До дрожи знакомое. Те же черты. Те же глаза. Нёвиллет оцепенел. На афише была она. Фурина. Время словно споткнулось. Городской шум отступил, будто кто-то убавил громкость мира. Его взгляд впился в лицо на постере: в то, как свет ложился на изгиб губ, в выражение… вызывающее, чуть дерзкое, но до боли знакомое. Де Фонтейн… Такая, какой он её помнил. Он не шевелился. Даже не моргал. Всё тело напряглось, словно натянутая струна. Это не могло быть совпадением. Ему не могло показаться. Прошло десять лет с тех пор, как он открыл глаза в этой реальности. Другая жизнь. Новая судьба. Но память… она осталась. Не выцвела, не стёрлась под гнетом времени. Иногда он проклинал её за это. А иногда — наоборот. Нёвиллет уже и не помнил, как достал телефон. Не отрывая взгляда от афиши, как и набрал до жути знакомый номер. Несколько гудков. Потом — голос. Девичий, немного сонный, с тенью раздражения: — Что на этот раз? Он не стал ничего объяснять. — Ты ведь можешь найти человека по имени? — произнёс он глухо. — Это вообще-то… бессмысленно. Мне нужна хотя бы дата рождения, пол, ну хоть что-то. — В трубке раздался тяжёлый вздох. — Я заплачу в три раза больше, Тори. Его голос мгновенно стал холодным и деловым. Привычным. — Говоришь так, будто мы не родные… — пробормотала она, сдаваясь. — Ладно. Купи что-нибудь к чаю и приезжай. Я подберу варианты. Он убрал телефон, но взгляд не отвёл. Фурина. Имя, застывшее у него в памяти, как ледяной шрам. До наивности глупо — надеяться, что у этой девушки действительно то же имя. Очередная ли это игра его воображения, изголодавшейся памяти или застарелой боли? Нёвиллет редко позволял себе спонтанность. Почти никогда не действовал без холодного расчёта. Но этот вечер стал исключением. И именно от этого ему было особенно не по себе. Ужасное чувство.