Но я хочу этого. Это преступление...

      Кольца продолжали гореть.       Бесконечные и жгучие, они обвивались вокруг нее, словно огонь, сотканный из воспоминаний, желаний и сожалений. Не реальный, а тот, что горит в глазах, оставляет не пепел, а правду. Время здесь текло совсем иначе: не вперед и назад, а будто наружу, словно сам Узор решил раскрыться перед ней и обнажить свое запутанное существо. Морейн снова повернулась в нем, ее плоть и мысли распутывались с каждым новым вдохом. Она была собой и в тоже время не знала себя; она были и ребенком в Кэйриене, и Голубой сестрой, заключенной в Узоре, и женщиной, стоящей на коленях перед судьбой.       Тысячи вариантов будущего летели по спирали, сверкающие нити возможностей проносились перед ее глазами, будто звезды, брошенные в бесконечное небо, не знающее времени. Каждая из ни была жизнью. Выбором. Она видела себя победительницей, видела и сломленной. Видела, как Дракон преклоняет колени, пока рушится мир. Она умирала сотни раз и столько же – жила. Она видела сотни рук, что тянулись к ней: темные, жестокие, любимые. Они ловили ее и толкали. Убивали и спасали.       И, в конце концов, сквозь всю боль и триумф, в основе всего этого мерцала одна простая истина, которую нельзя было не понять: она никогда не будет спасена. Ни судьбой, ни любовью, ни даже самой собой.       А затем что-то изменилось. Словно давление в воздухе переменилось, как перед бурей, и нити вокруг нее больше не тянули вперед, к войне, миру или смерти. Время словно потекло куда-то в бок, и перед ней предстал мир, который никогда не станет ЕЕ будущим. Мир, в котором Узор пошел совсем по иному пути.       Морейн моргнула и снова оказалась в Белой Башне, где воздух был прохладнее, свежее, но от этого не менее удушающим. Сила гудела прямо под поверхностью, сдержанная, но настороженная, как крадущийся лев. И она ощущала это, хоть это и не была привычная ей Башня. Но каким-то образом эта Башня принадлежала ей.       Перед Морейн простирался просторный Зал, и все двадцать одна Сидящая расположились в нем как судьи перед казнью. Свет, проникающий через высокие арочные окна, отбрасывал на пол длинные тени, а позади нее пылало Пламя Тар Валона, сотканное из белого и серебристого, яркое и неизбежное. Оно венчало ее, но не как дар, а как тихое предупреждение. Накидка на ее плечах была шелковой, но казалась цепями, каждая нить которой все крепче привязывала ее к долгу, ожиданиям, невозможному балансу между милосердием и безжалостностью.       Когда Морейн вошла, Зал склонился перед ней. Теперь они называли ее Матерью, и эти слова не казались чужими. Шаль, которую она носила, была кипенно-белой, с каймой всех цветов, тяжелой не только из-за веса, но и из-за ответственности. Но Морейн шаль Амерлин казалась не чистой, а пепельной.       Ее лицо было безмятежным, слова – точными, а взгляд холоднее, чем обычно. Она правила молчанием и пронзающим взглядом. Ей не нужно было повышать голос, не нужно было ничего объяснять.       Ее имя уже много лет не произносилось без титула. В этой Белой Башне Морейн Дамодред больше не являлась ни неудобной дочерью Кэйриена, ни странствующей сестрой, у которой было слишком много секретов и слишком мало преданности. Она была Престолом, последним словом во всем. Неподвижным, незыблемым центром, вокруг которого вращалась Башня.       Она проводила дни в тени, а ночи – в одиночестве. Ее не охранял Страж, рядом не было доверенного лица. Когда-то она незаметно скользила по коридорам, подслушивала, рассчитывала, маневрировала на задворках власти, а теперь стояла в самом центре Колеса, неподвижная, в то время как все остальные вращались вокруг нее.       Ее сестры расступались перед ней, как вода, с инстинктивной осторожностью. Некоторые склоняли головы в знак почтения, бормоча «Мать» с пустым благоговением ритуала. Другие отступали в сторону молча, их лица были тщательно отрепетированы и не выдавали ничего, кроме дисциплины, которой требовали годы обучения в Башне.       Суан все еще была среди них. Она ушла в отставку до того, как Морейн заняла место Амерлин, не была изгнана, но ее влияние сильно уменьшилось. Наследие легко затмила та, кого она когда-то любила. Но они никогда не говорили о том, кем были друг другу, хотя иногда Морейн и ловила ее наблюдающий взгляд. Старая боль, скрытая под маской самообладания.       Другие сестры могли бы что-то заподозрить, посчитать это странным, но никто не осмеливался говорить об этом вслух, ведь Морейн никогда не смотрела прямо на Суан, потому что это не было нужно.       Мир Амерлин больше не заканчивался у Сияющих Стен, теперь ее влияние простиралось далеко за их пределы, словно тихий поток, дергающий за нужные ниточки, пока никто не видит.       Они думали, что ее работала начиналась и заканчивалась в Зале, где она подписывала документы, сверкая своим кольцом, заключала союзы на долгих встречах, принимала решения, которые тщательно обсуждались среди Восседающих, считавших себя частью игры. Но настоящие решения принимались в тишине, в промежутках между словами и долгими холодными ночами. В местах, где не ступала нога сестер и не действует никакой закон. Где свет Башни мерк и нечто большее, древнее и острое наблюдало за тем, как вращается этот мир.       У нее был второй стол, спрятанный в глубине кабинета. Его никогда не видела ни одна сестра, и на нем лежали карты, слишком потрепанные, чтобы быть научными, письма, зашифрованные так, чтобы никто не мог их расшифровать, обрывки старых предсказаний, вырванных из запретных секций библиотек.       Она уже давно перестала говорить о нем.       О Возрожденном Драконе.       Они думают, что она отпустила это.       Но они ошибались. Она знала о нем раньше, чем узнал весь мир, даже раньше, чем узнал он сам. Но она пока ничего не предпринимала, еще было слишком рано.       Она нашла его давным-давно, пошла по его следам. Рыжеволосый мальчик в забытой миром деревне, шепот под десятком ложных зацепок. Она следовала за фрагментами: старые имена, возрожденные в новых устах, битвы, которых избежали нити удачи, узоры, искривляющие судьбу вокруг одной точки. И когда они привели ее к Ранду ал’Тору. Она не называла своего имени, не говорила, кем являлась. Она просто наблюдала за ним, слушала и задавала осторожные вопросы, получая мизерные ответы.       Он не один, но каждый из его союзников опаснее, чем он может представить. Девочка с огнем в глазах, мальчик с ножами во снах. Еще один мальчик, что слишком легко ходит с волками и девушка, которая легко утонет в Единой Силе, если не будет предельно осторожна.       Время от времени она видит их в мелькающих образах и фрагментах, в словах информаторов, во снах, записанных на украденных страницах, в шепоте из приграничных городов. Она не приказывает и не манипулирует.       Она лепит.       Торговый караван, прибывающий раньше срока. Патруль Белоплащников, повернувший назад, потерянная карта, попавшая в руки нужного трактирщика. Монеты, переходящие из рук в руки в темных местах и там, где никогда не было, появляется мост.       Ровно столько, сколько необходимо, чтобы направлять и не быть замеченной.       Но Зал об этом не знает.       Ее Хранительница не знает.       Суан не знает.       Морейн говорит себе, что это – защита. Что, если бы Башня узнала, они бы перехватили его слишком рано, заковали в цепи закона и традиций, потушив огонь прежде, чем он успел бы разгореться. Что она и одна может хранить эту тайну без особых усилий.       Но некоторым секретам было не суждено долго храниться в тайне.       Ее первым предупреждением было написанное на пергаменте имя. Новая послушница, недавно прибывшая в Башню. Она не говорила о себе ничего, кроме того, что ее нашли, проверили и привезли в Башню, как многих до нее.       Мирин.       Этого имени никогда не должно было быть. Морейн едва не рассмеялась, когда услышала его. Не потому, что это было невозможно, а потому, что именно так она и поступила бы. Морейн знает, что это она.       Просто знает.       Это всегда была она. Морейн чувствует это в глубине души, мучительную уверенность в том, что, какой бы выбор она не сделала, сколько бы путей не прошла по Узору, она вернется. Может быть, как призрак, может, как враг, может как возлюбленная, но всегда – угроза.       Будь то тень или пламя, она находила ее в разных эпохах, под разными именами. В каждом варианте она приходила, как будто само Колесо настаивало на том, что они всегда будут рядом. Как будто даже Узор готов замереть, когда они были вместе.       Она надеялась, что, хотя бы в этом повороте Колеса, сможет быть свободной от нее. Но надежда для тех, кто не знает Узор. Морейн знает его лучше, чем ей бы хотелось.       Некоторые нити были связаны слишком туго, чтобы их когда-либо можно было разорвать.       И она, несмотря на всю свою холодную сдержанность, чувствовала, как в крови пробуждалось что-то древнее. Не страх и не желание. Фамильярность.       Та, что оседала в костях, сильнее ненависти и долговечнее любви. Это было дежавю, которое исходило не из памяти, а из глубины души, как клинок, который она держала в другой жизни, который причинил боль раньше и сделает это снова. Да, эта женщина была опасна, но в тот момент Морейн знала, как истекать кровью из-за нее и как сражаться с ней. И именно в этом было утешение. Ужасное, интимное утешение в том, чтобы точно знать, какой нож ты приставил к собственному горлу и все равно продолжать держать его там.       Это должно быть смешным – искать утешение в ком-то, подобном ей. В Отрекшейся. Но под слоями логики и брони было кое-что еще. То, в чем Морейн не осмелилась бы признаться.       Она хотела, чтобы Ланфир была здесь.       В Башне было холодно, но ее сестры были холоднее. Бремя Силы опустошало ее каждый день, и она носила его, как вторую кожу, настолько изношенную, что уже и не помнила, как ее снять. Она говорила себе, что это необходимо для контроля: чтобы Башня оставалась устойчивой и Ранд был в безопасности, даже если пока о нем никто не знал.       Но правда была намного острее.       Но Морейн не позвала ее сразу. Она вообще ничего не сделала, только сложила пергамент с именем один раз, потом второй, пока имя не скрылось из виду. Она вложила его между страницами книги, которую кроме нее никто не читал, и вернулась к делам Башни, как будто мир не перевернулся с ног на голову.       Она не стала идти к ней. Пусть играет в послушницу, пусть заплетает косы и приседает в реверансах на кухне, пусть учится мыть полы и тихо сидеть на лекциях о плетениях, которые сама когда-то усовершенствовала в Эпоху Легенд.       Пусть наденет белое.       И Морейн почти улыбнулась, думая об этом.       Она не будет вмешиваться, только наблюдать. Не открыто, не нужно рисковать и предупреждать Зал или саму Ланфир. Но она всегда будет знать, какая Айз Седай учит ее, будет следить за тем, чтобы ее ежедневные занятия были лишь с определенными женщинами. И она будет прислушиваться к сплетням, которыми обмениваются в коридорах, к едва заметным признакам беспокойства, которые большинство не замечает.       Морейн позволит ей сделать первый ход.       Она правила Башней достаточно долго, чтобы знать, что молчание – это клинок. Она не станет наносить удар, пока не будет знать точно, где край.       И все же, с каждым новым днем, с каждым новым отсчетом, который проходит без огня и лжи, Морейн чувствовала, как это нарастало, словно буря на горизонте, тихая, но неизбежная. Эта женщина была не для того, чтобы играть в долгую, она никогда так не умела. Ланфир – это хаос, задрапированный в шелк, утонченный только тогда, когда ей это было нужно. Она так или иначе выдаст себя, потому что не сможет иначе.       И когда она это сделает, Морейн будет ждать. Не из-за страха или удивление.       Только с медленной холодной уверенностью, что некоторые однажды открытые двери никогда не закроются по-настоящему. Некоторые судьбы, переплетенные однажды, никогда по-настоящему не расплетутся. И в самые тихие часы, когда даже Свет казался далеким, а правда прошлого дышала ей в затылок, Морейн позволяла себе задаться простым вопросом:       Закрывала ли она вообще эту дверь?