С чистого листа

Машина мчится по извилистой загородной дороге, пейзаж медленно плывёт, словно кто-то листает старый фотоальбом. За окном мелькают широкие поля — какие-то распаханные, а какие-то заросшие травой по самый пояс, с одинокими деревьями на горизонте, словно караульными тишины. Водитель сосредоточен на дороге, рядом с ним — оператор, настраивает аппаратуру, одним глазом следит за дорогой, другим — за пассажирами. Помощница режиссёра увлечённо читает что-то на экране своего смартфона. Камера время от времени поворачивается назад, будто чувствует, где тут настоящее шоу. На заднем сиденье было очень тесно. Посередине — Виктория, взгляд устремлён куда-то вперёд, она кажется напряжённой, будто случайно попала в этот "треугольник". С одной стороны от неё сидит он. С другой — она. И между ними — ничто и всё одновременно. Левин сидит раскованно, иногда бросая взгляд в окно. Ангелина — с прямой спиной, пальцы рук совершают характерные движения, будто перебирают невидимые чётки. — Очень приятно ехать с ученичком, наконец-то встренулись. Тон надменный, холодный, будто специально растягивает слова, смакуя их во рту. Мужчина театрально опустил уголки губ вниз, стараясь показать, что её слова его абсолютно не задели, а скорее наоборот — рассмешили. — У нас вторая серия фантастических иллюзий Ангелины Юрьевны. Басистый и до жути спокойный мужской голос раздался по салону, напряжение начинало расти. — Максим у вас учился? Теперь голос подала та самая помощница режиссёра, сидящая за кадром. Кажется, кино только начинается. — Максим у нас учился. Напомнить тебе? Юрьевна надменно оскалилась, нравилось ей выводить его на эмоции. — Напомни мне, когда же я у тебя учился? Чернокнижник напрягся, провёл ладонью по лицу. Вся эта ситуация начинала его раздражать. — Напомнить тебе? В двадцатом году, летом. Ты бегал, лешего аукал и бутылки собирал. Колдовка мельком взглянула на него, но удерживать свой взор не стала. Мужчина, в свою очередь, усмехнулся, кинув на неё пронзающий, но всё такой же спокойный взгляд. Знала бы она, каким усилием ему это удавалось. — А в двадцатом году, летом, я помню, ты меня очень просила научить тебя погостному колдовству. Изосимова саркастично кивнула головой. Она начинала закипать: как он может так нагло врать, отрицая очевидное? Левин поднял брови и улыбнулся, чувствуя своё превосходство. Решил давить до последнего. — А как это было, расскажи? Взгляд ведьмы плавно двигался по салону. Хотите шоу? Будет вам шоу. — Как это было? Ну, давай расскажем, какой весёлый пришёл ко мне Максим Николаевич. Руки начинали непроизвольно двигаться быстрее, загибая собственные пальцы в кулак, теперь это уже напоминало нервный тик. Мужчина хотел было перебить свою собеседницу, но она не дала ему такой возможности, повысив свой тон на несколько децибелов. — Конечно ты ко мне пришёл! Капище мы с тобой поехали поднимать, и что?.. Он вновь не дал ей закончить. Его голос оборвал её слова, он будто забивал свои аргументы, как гвозди, особо не слушая, что она пытается сказать. — И это я к тебе пришёл? Ангелина вновь продолжила. В её голосе звучала не только злость, но и желание доказать свою правду любой ценой. Длительная перепалка, за которой наблюдал не один человек, начала превращаться в настоящий скандал — с переходом на личности и раскрытием самого личного. — Жена его говорит, говорит: "Отлей-ка свинцом-то Ангелинка", говорит... Ноги начинали дрожать, к горлу подступил ком. Формулировка предложений давалась с трудом. Машина будто сжалась от напряжения, воздух дрожал. Левин напротив сжал челюсть, будто сдерживая себя из последних сил. — Чего? Изосимова вжалась в сиденье, дыхание сбивалось, слова вырывались резко, словно кислота, обжигая горло. — Того самого! Что, уже разженился? Ты, блин, как веретник, я смотрю! Ты, блядь, и как чернокнижник — хуйня, и как мужик — хуйня! Губы дрожали, но не от страха, а от бешенства, смешанного с чем-то совсем другим — чем-то болезненно уязвимым. Колдовка отвернулась на секунду, будто искала, куда можно сбросить накопившиеся напряжение. Изосимова вжалась в сиденье, дыхание сбивалось, слова вырывались резко, словно кислота, обжигая горло. — Того самого! Что, уже разженился? Ты, блин, как веретник, я смотрю! Ты, блядь, и как чернокнижник — хуйня, и как мужик — хуйня! Губы дрожали, но не от страха, а от бешенства, смешанного с чем-то совсем другим — чем-то болезненно уязвимым. Колдовка отвернулась на секунду, будто искала, куда можно сбросить накопившееся напряжение. Мужчина открыто усмехался, продолжая раскрывать их совместные и не только, тайны. "А как ты к порчам сейчас относишься, расскажи?" "А, ну это показалось значит, на одном видео?" "Как делать порчу на примере Левина" Экстрасенс достаёт из кармана телефон, показывая видео, на котором Ангелина проводит некий ритуал с его фотографией. Это не порча. Точно не она. Хотя... хотелось бы. Виктория молчит. Она всё понимает, но не считает нужным вмешиваться. — У нас Максим Николаевич весь обиженный, ущемлённый. Лицо Левина пылало от гнева. Он посмотрел на неё. В его взгляде была не только злость — за ней пряталось нечто другое: усталость, стыд, ноющее чувство вины и обида, которую он так и не смог проглотить. — Да я тебя не замечаю уже года два как! Изосимову будто ударили. Тело не отреагировало — лишь разум. Слова, словно эхо, разносились внутри: не люблю, не любил, всего лишь любовница. Нет, мир не рухнул, небо не треснуло. Они всё так же едут по трассе, внешне ничего не изменилось, только внутри у неё что-то оборвалось, но на лице не дрогнул ни один мускул. — Ты меня не замечаешь? Поэтому ты меня перекрыл везде, да? Поэтому ты меня закрыл в чёрный список, со мной не поговорил, не пообщался? Голос её звучал ровно, почти отстранённо. Она не дрогнула, не вспыхнула, не разрыдалась. — Мне надо будет поритуалить. Будем снимать и выравнивать. Она выдохнула, не отрываясь смотря в окно. Выражение лица оставалось спокойным. Надо всё это заканчивать: снять привязку и наконец-то отпустить его. Даже спустя несколько лет он всё ещё был в её мыслях. Не так ярко, не с болью, как раньше. Просто... жил. Где-то на заднем фоне — его смех, его голос, его руки. Всё это ещё такое родное. Всё ещё любимое. Члены съёмочной группы впереди заворожённо наблюдали за всей перепалкой, а камера то и дело останавливается на них дольше, чем нужно. Там, на заднем сиденье, — настоящая сцена. Не прописанная, не сыгранная. Просто двое, которые не могут быть вместе, но и поодиночке — будто тоже не могут. Водитель вывернул руль, и машина съехала с асфальтированной дороги. Шины мягко захрипели по гравию, а затем заглушили звук, выехав на траву.