С чистого листа

Ведьма пулей вылетела из автомобиля. Съёмочная группа вместе с Викторией вмиг ринулись в догонку. Левин же, в свою очередь, не собирался идти за ней. Ни к чему это — так он говорил сам себе. Но всё же двинулся следом, будто невзначай, ради интереса. Ангелина шла впереди по тропе — вольно, уверенно, будто уже не раз бывала здесь. Он шёл медленно, чуть в стороне, будто случайно оказался рядом. Настороженный, нервный, но всё равно — шаг за шагом — сокращая расстояние. Под ногами ещё лежит рыхлый, местами подтаявший снег, местами — уже оголённые пятна земли — тёмной и влажной, будто вспоминающей о солнце. Холодный воздух с запахом лёгкой сырости и талого снега бьёт в нос. Небольшой пятачок на окраине леса был окружён стройными соснами и берёзами. Их ветви ещё голы, но уже напитаны жизнью — на некоторых деревьях можно заметить едва наметившиеся почки. Ангелина останавливается. Создаётся такое ощущение, будто она специально шла именно к этому месту, словно уже бывала здесь. Достаёт из мешочка нужные атрибуты. Максим и Виктория, в свою очередь, остановились у самого края поляны, повернувшись спиной — не переступали границу. Изосимова уже начала — молча, сосредоточенно, чертя круг из соли и зажигая свечи. Ветер слабо шумел в голых ветках, и воздух казался гуще обычного, как будто сам лес затаил дыхание. Она подошла бесшумно — как тень, как ветер среди деревьев, будто сама была частью леса. Левин стоял, глядя вперёд, напряжённый и задумчивый, всматриваясь куда-то вглубь леса. Лёгкое движение, почти невесомое прикосновение к его затылку. Он дёрнулся, дабы обернуться, но было уже поздно. Острая, короткая, почти незаметная боль. Он вздрогнул. — Чё ты делаешь? Макс даже не обернулся, в его голосе звучало полное безразличие. Колдовка уже отступала, зажав волос между пальцами, словно нить судьбы. "Як нить тянущеся межи мною и тобою, тако да сечется острым словом, да рвётся без жалости, без слёз. Да буде разлученье велико, да помрачится лик твой пред очима моими, да сгинет глас твой в ветре, да исчезнет тропа твоя от сердца моего. Ни в сон, ни в думу, ни в плоть мою не вселишися боле. Рву, жгу, отпущаю. Ты — чужд, я — вольна. Як сказано — тако и сбудется. Заклято. Замкнуто. Забрано в ночь." Когда Ангелина закончила, чернокнижник почувствовал, будто что-то внутри тихо и бесповоротно оборвалось. Ни грома, ни вспышки, ни драмы. Просто исчезло. Исчезла та невидимая нить, которая тянулась от неё к нему. И с её исчезновением внутри осталась пугающая пустота. Он стоял в этой тишине, словно оглушённый, а что-то в груди медленно, тяжело начинало ломаться. Не ярко. Не сразу. А так, как обычно рушатся старые стены — внутри и без шума. Было холодно — странное, глухое похолодание, когда ты теряешь нечто важное, даже если не знал, насколько сильно это было частью тебя. Колдовка уже не смотрела на него. Она закончила. И это был не просто конец ритуала — это был конец между ними. Всё — он свободен. Теперь они не имеют ничего общего. Тишина после ритуала растянулась, как тонкая паутина. Даже съёмочная группа за всё это время не сказала ни слова. Быстро покидав всю атрибутику в сумку, Ангелина быстрым шагом пошла к машине. В автомобиле царила тишина, неловкость, напряжение. И общее желание доехать уже куда-нибудь туда, где можно будет разойтись по разным углам.