С чистого листа

Максим моргнул, будто не поверил глазам, но Ангелина не исчезла. Она сидела буквально в десяти метрах от него, прямо у стойки — с затуманенным и грустным взглядом, губы поджаты. Даже издали он чувствовал — ей больно. И всё равно красива. Чёртова ведьма. Он отвёл взгляд резко, как от удара. Его собеседник — мужчина средних лет, увлечённо что-то рассказывал о выездах в лес, новых практиках, но Левин не слушал его. Мысли загудели, как мотор, только с перебоями, а в груди медленно нарастала тяжесть. Подойти? А зачем? Что он ей скажет? «Привет»? «Как ты?» Ага, конечно, очень актуально, особенно после сегодняшнего. В голове всплывали воспоминания прошедшего дня: совместное брызженье ядом в машине, момент, когда их личные разборки вдруг стали достоянием публики, ритуал. Тогда он думал, что делает всё правильно. А сейчас — не был уверен ни в чём. Внутри шла борьба: Если останется на месте — потом пожалеет. Если подойдёт — может пожалеть ещё сильнее. Женщина увидела, как мужчина смотрит на неё. Сердце сжалось — не от радости, не от страха, а от того странного сплава боли и обиды, который она так долго глушила вином. — Нет, блять, только не это. Да что ж ты меня преследуешь, что ли, окоянный? Мысли одна за одной проносились в голове, пока не появилась одна, самая логичная на данный момент, по мнению её пьяного мозга, — бежать. Она резко поднялась со стула, настолько стремительно, что барный табурет скрипнул и чуть не опрокинулся. Мир качнулся. Пол под ногами будто поехал, но женщина схватилась за стойку, перевела дыхание и пошла прочь быстрым, неуверенным шагом. Коридор гостиницы встретил её приглушённым светом и звонкой тишиной, которая только усиливала звуки её собственных шагов. Каблуки стучали по полу, как будто отбивали тревожный ритм. Она шла быстро, почти бегом — хотела спрятаться, убежать, стереть его взгляд. Но тело предало её. На повороте, где свет встречается с тенью, ноги заплелись, каблук соскользнул. Всё произошло в одно мгновение — она потянулась рукой к стене, но не успела. Плечом ударилась о стену, затем покачнулась и упала — тяжело, с глухим стуком. Каблук сломан, волосы упали на лицо, дамская сумочка выскользнула из руки, колено болезненно встретилось с полом. — Ёбаный в рот… Женщина прошипела от боли, с трудом пытаясь подняться, но мышцы не слушались. Голова кружилась, пальцы дрожали. Она вдруг осознала, насколько пьяна — не романтично, не красиво, а по-настоящему разбита. И вот она сидит на полу этого коридора, полуразвалившаяся, глотая слёзы и смех одновременно, как будто сама себе становится смешной. Великая русская колдовка. Финалистка битвы. Женщина с бронёй. Размазанная, уставшая, сломанная, нелепо лежащая в гостиничном коридоре. Позади — шаги. Ровные, тяжёлые. Он всё-таки пошёл за ней. — Геля? Произнес мужчина тихо. Почти шёпотом, будто боялся спугнуть её. Изосимова не ответила. Только глубоко выдохнула. Мда, ситуация, конечно, просто огонь. — Следите за мной, Максим Николаевич? Язык заплетался. Левин замер, усмехнувшись. А потом всё-таки подошёл ближе и присел рядом. Не касаясь. Просто рядом. — Конечно... Да уж, мать, видно, хреновая ты колдовка. Женщина нахмурилась, метнув в его сторону злой взгляд. — Всмысле? Мужчина пожал плечами. — Не сработала, видимо, твоя отвязка... Посмотрев друг другу в глаза, они засмеялась, так неуместно, но это было так чертовски нужно, именно сейчас. Изосимова прикрыла глаза, прислонила свою ладонь к лицу. Он был рядом — тихо, по-настоящему рядом. Без давления, без спешки. Просто был. И этим разбивал её ещё сильнее, чем словами. Ангелина медленно повернула к нему голову — взгляд неуверенный, уязвимый, но в то же время полный боли, которую она больше не могла скрывать. Глаза в глаза. Практик смотрел прямо на неё, не отводя глаз, и в его взгляде не было жалости. Там было что-то другое. Глубже. Мягче. То, что когда-то делало её сильной — только рядом с ним. — Дурак... Ангелина прошептала это тихо, почти беззвучно, но в этих словах было всё: отчаяние, тоска, невыносимая нежность. Максим слабо усмехнулся. Неуверенно поднял руку, дотронулся до её щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Она не отпрянула. Лишь вновь на секунду прикрыла глаза. А потом открыла их снова, смотря на него в упор. И в этот момент словно всё ужасное, что было между ними, в миг испарилось: нет больше ни ссор, ни прошлого, ни боли. Осталась только живая связь, которую невозможно оборвать, как бы они ни пытались. Он приблизился — медленно, как будто спрашивал разрешение, но она сама преодолела последние сантиметры. Их губы встретились осторожно, будто впервые, будто нужно было проверить: не сон ли это. Поцелуй был дрожащим, зыбким, но в нём было всё — обида, вина, нежность, усталость и безумная жажда тепла. Черноволосая потянулась к нему ближе, рука скользнула к его шее, пальцы со свежим маникюром зарылись в волосы. Мужчина обнял её за талию, поддержал, прижал к себе. Уже не как к той, кто ушла. А как к той, кого, кажется, никогда не отпускал. Поцелуй стал глубже, увереннее, как будто каждый из них наконец признался в том, что давно не говорил вслух. И пусть пол был холодным, пусть голова кружилась, а прошлое нависало, как буря — в этот миг они были только друг у друга. Наедине с истиной, которую ни алкоголь, ни гордость не могли скрыть. Они сидели на полу ещё какое-то время — молча, дыша в унисон, будто пытались заново настроиться друг на друга. Потом женщина немного отстранилась, посмотрела на него снизу вверх, с лёгкой растерянностью, будто не верила, что всё это происходит на самом деле. Максим ответил взглядом — спокойным, полным той самой тишины, которая не пугает, а лечит. Он встал первым, подал ей руку. Она чуть замешкалась, но всё же приняла её — с какой-то осторожной решимостью, как будто это был не просто жест, а выбор. Её пальцы скользнули в его горячую ладонь, и он мягко, но уверенно помог ей подняться. На секунду она снова покачнулась, каблук предательски повело, но он подхватил, не дав упасть. — Пойдём... Ко мне. Голос мужчины звучал уверенно, но в нём не было приказа, только приглашение. Она кивнула. Без слов. Сняла с себя туфли, ступая босыми ногами на холодную плитку. Они шли по коридору медленно. Левин придерживал её за спину, пальцы касались чуть ниже плеч — легко, но крепко. Её шаги были неуверенными, всё ещё шаткими от алкоголя и усталости, но рядом с ним она чувствовала себя устойчивее. Как будто он становился её опорой, просто присутствуя рядом. В коридоре было тихо. Слышались только их шаги. Свет из бра отбрасывал длинные тени, и в этих тенях они казались почти нереальными — как из сна, где всё идёт не по сценарию, но именно так, как должно. Возле двери в номер он остановился, посмотрел на неё. Ангелина поймала его взгляд и слабо улыбнулась — устало, с иронией, но искренне. Он открыл дверь. Держал её открытой, пока она не вошла. И только после — шагнул внутрь сам, тихо прикрыв за собой. Комната встретила их полумраком и тишиной, будто сама затаила дыхание. За ними захлопнулась дверь, и всё остальное — шум, тревога, мысли — остались снаружи. Изосимова стояла посреди номера, покачиваясь, прижавшись спиной к стене. Алкоголь пульсировал в венах, но куда сильнее — взгляд Максима. Он медленно подошёл ближе, не торопясь, давая ей пространство — или проверяя, даст ли она ему совершить этот шаг. И она дала. Губы их встретились резко, с жадностью тех, кто слишком долго сдерживал дыхание. Пьяные поцелуи — сбивчивые, резкие, но настоящие. Горький привкус алкоголя на его губах смешался со сладостным вкусом её помады. Низ живота начало тянуть, а ноги, и без того дрожащие, теперь вовсе стали подкашиваться. Чернокнижник прижимал её к себе грубо, сильно, будто боялся, что она исчезнет, испарится, сбежит. А она позволяла. Она не просто хотела, она мечтала об этом. Мечтала забыться в нём, растечься под его сильными руками. А он всё целовал её, целовал так, будто хотел доказать что-то. Себе? Ей? Всей этой чёртовой жизни? Она отвечала, будто мстила себе за всю выдержанность, за броню, за эти месяцы молчания и гордости. Зубы, язык, руки, сбившееся дыхание — всё было не ласковым, а отчаянным. Как будто в этом теле можно было сжечь всю боль. Они падали на кровать не как в кино, а по-настоящему — с глухим стуком, с перекрученным одеялом, шептали друг другу всякие непристойности, о которых на утро, вероятно, уже и не вспомнят. Всё пьяное, расплывчатое, но с невероятной ясностью одного — им нужно было именно это. Именно сейчас. Не чтобы забыться, а чтобы вспомнить, кто они есть друг для друга, несмотря на всё. Водолазка полетела на пол, вслед за ней отправилась и его толстовка. Бюстгальтер перекрутился на спине, костяшками впиваясь в нежную кожу, вызывая неприятные ощущения. — Сними с меня это… Шёпот смешался со сдавленным стоном, он помог, срывая кружевную ткань, бросая на пол, не разбирая, где одежда, где границы. Двое брюк отправились следом. Грубые мужские пальцы коснулись её влажного естества сквозь тонкую ткань белья, которое уже промокло насквозь. Ангелина издала стон, зажав мужскую руку между своих бёдер. Треск ткани. Последний оставшийся элемент гардероба на её теле был искалечен и отправлен на пол к остальному трепью, лежащему в куче. Максим прижался горячим поцелуем к шее, исследуя каждый миллиметр, прикусывая и посасывая нежную кожу. Спустился ниже к ключицам и ещё ниже, к груди. Взял в рот набухший сосок. Тело женщины моментально покрылось мурашками, и с припухших, налитых кровью, губ сорвался ещё один стон, намного громче предыдущего. Губы мужчины спустились ниже, не оставляя без внимания ни сантиметра её нежной и бледной кожи. Левин отстранился, посмотрев ей в глаза. Изосимова прикусила губу в наигранном стеснении, смотря в его холодные, но до безумия красивые глаза. Мужчина провёл рукой по её животу, оставляя после себя электрические разряды, от которых колдовка постоянно вздрагивала. Он поднёс головку ко входу и наклонился к Ангелине, его взгляд изучал мельчайшие детали в её глубоких глазах, наблюдая за переливанием всех оттенков зелёного. Он переместил руку ей на щеку, и лёгкая улыбка тронула его губы. В этот момент он медленно вошёл в неё прямо до основания, и женщина громко и протяжно застонала, извиваясь от удовольствия, а изнутри мужчины вышел рык. Он ненадолго остановился, давая ей время привыкнуть, а затем начал медленно двигаться, ведьма начала нетерпеливо ёрзать на постели. Температура в номере мгновенно поднялась на несколько отметок выше, помещение было наполнено сладостными стонами и тихим поскрипыванием кровати, а два изголодавшихся друг по другу тела медленно покрывались испариной. Стало душно. Невыносимо душно. Но эта духота пахла желанием, страстью, сексом, любовью. Они двигались в ритме, который не поддавался разуму — только сердцу и дыханию. Пьяный секс — не красивый, не идеальный, но без остатка искренний. Без слов, только с глухими стонами, с руками, оставляющими следы, с телом, которое навалилось на неё всем весом — не давя, а заставляя почувствовать. Каждую косточку, каждый нерв, каждый вдох. Она задыхалась, стонала, выругалась сквозь поцелуи, прикусывала ему губу до крови и не понимала — то ли это страсть, то ли ненависть к себе. Было грязно. Было громко. Было по-настоящему. Максим почувствовал, что Ангелина уже близка к финалу, сделал ещё пару резких толчков, прижал её к себе и начал круговыми движениями массировать клитор. Женщина громко и протяжно простонала, натянулась, словно струна, и в эту же секунду обмякла. Мужчина не заставил себя долго ждать. Когда всё стихло, они лежали рядом, голые, переплетённые, как двое утонувших, наконец-то выбравшихся на берег. Левин что-то прошептал, прильнув к её плечу, но она не слушала. Потому что впервые за долгое время чувствовала — не любовь, не надежду, а себя. Настоящую. Уставшую, пьяную, мокрую от пота, но такую живую. Воздух в комнате был тяжёлый — тёплый, пахнущий кожей, алкоголем и чем-то животным. Простыня сбилась где-то в ногах, одеяло валялось на полу, их тела — ещё горячие, но уже остывающие, как угли после пожара. Максим повернулся на бок и обнял её не крепко, не как в кино, а так, как будто сам боялся, что она может исчезнуть. Его рука легла на её талию, ладонь чуть дрожала — может, от усталости, может, от тех слов, что не были сказаны. Изосимова не отстранилась. Она дышала ровно, взгляд уставился в темноту потолка, но глаза уже слипались. Алкоголь, усталость, взрыв эмоций — всё в ней требовало тишины. Покой наступал не как утешение, а как забвение. Он что-то пробормотал неразборчиво, губами к её плечу. Может, имя. Может, извинение. Но она не ответила. Просто позволила себе закрыть глаза. Сон накрыл её не мягко — резко, как будто её просто выключили. Без снов, без мыслей. Только лишь в последнем осознанном мгновении поскользнулась мысль: "Пусть завтра не приходит". Он заснул чуть позже — с дыханием в унисон её вдохам. И тишина снова поселилась в номере, как будто всё, что случилось, могло быть только ночью. Только сейчас. Только в этой постели, где боль и страсть переплелись и, наконец, затихли.