С чистого листа

Утро ввалилось в номер грубо — серым светом сквозь щель шторы и резким звонком будильника, который кто-то явно поставил ещё вчера в порыве дисциплины. Ангелина распахнула глаза первой. Её голова гудела так, будто в черепе барабанили сотней молотков. В горле пересохло, рот был будто набит ватой, а желудок протестующе сжался в ком. Сначала колдовка вообще ничего не поняла. Только ощущение чужого тела рядом вызвало короткую панику — тепло, дыхание, кожа. Она повернулась и увидела... Левина. Он спал, раскинув руку над головой, с растрёпанными волосами и помятым лицом, будто провёл ночь в драке с подушкой. Женщина осторожно приподняла краешек одеяла и с ужасом увидела, что на её теле нет абсолютно ничего. В груди застучало тревожное, колющее чувство страха — как же так? Как это могло произойти? Глаза расширились, дыхание сбилось. Взгляд упал на пол, зацепившись за разбросанные на нём вещи. Сцены прошедшей ночи начали всплывать в её голове рваными кусками: коридор… падение… его шаги... голос... губы… его фраза про "хреновую колдовку"… А дальше — темнота, жаркая, бессвязная, мокрая, будто горечь алкоголя и горечь вины смешались в одно. — Господи... Изосимова выдохнула и уткнулась лицом в ладони. Максим зашевелился, головная боль пронзила виски, мужчина тихо застонал, прикрыл глаза рукой. — Блядь... Ведьма подняла голову, несколько секунд просто смотрела на него, а затем села на край кровати, сгоряча дёрнув одеяло на себя, укутываясь в него словно в кокон. Мужчина, который вмиг оказался полностью обнажённым, кинул на неё вопросительный взгляд, та резко отвернулась. — Мы... мы... Ангелина "мынычала", даже не зная, как закончить. — Похоже, что да. Голос колдуна был хриплым, а взгляд устремлён куда-то в потолок. Они замолчали. Висела глухая, стыдливая тишина, в которой даже дыхание казалось слишком громким. — Как мы, блядь, вообще здесь оказались вместе, что вчера было? Плечи колдовки напряжённо поднялись, дыхание стало прерывистым. Она с досадой снова провела рукой по лицу, а затем, словно ища какую-то опору, запустила пальцы в растрёпанные тёмные волосы, с силой перебирая пряди. Взгляд был горьким и полным внутреннего бунта — смесь злости, растерянности и усталости, словно весь мир одновременно свалился на её плечи. Мужчина, всё ещё полулёжа на подушке, лениво улыбнулся, наблюдая за ней. — Просто расслабились, не накручивай. Или тебя всё ещё ко мне тянет, а? Сдаёшься, Ангел? Голос у чернокнижника был насмешливый, но мягкий, с той самой интонацией, которую она помнила хорошо, даже слишком хорошо. Изосимова резко обернулась, глаза прищурились, губы скривились в раздражённой усмешке. — Сдаюсь? Тянет? Левин, я не пойму, ты реально настолько отмороженный или прикидываешься? Спустись с небес на землю. Это была просто... как ты там называл? Душевная болезнь? Это вообще ничего не значит! Ангелина вскочила с кровати, как будто само присутствие этого мужчины её обжигало. Руки метнулись к одежде, волосы соскользнули на лицо, а в её голосе звенела злость, за которой пряталось что-то гораздо глубже — страх, растерянность… и... правда, которую она так яростно отрицала. Накинув пальто прямо на нагое тело, женщина схватила в руку телефон. Экран показал 09:42. — Блядь! У нас отъезд в десять! Не оглядываясь, босиком и с туфлями в руке, она выбежала из номера. Пальто хлопало по ногам, а рваное бельё предательски ощущалось под ним. Коридор гостиницы встретил её пустотой и эхом шагов, и она, сжав зубы, рванула к своему номеру — собираться, забывать и делать вид, что этой ночи не было. Максим тоже резко сел на постели, зажал голову руками. — Почему пьянка всегда кажется хорошей идеей только вечером... Он вскочил с кровати, запинаясь, проклиная похмелье и собственную глупость. Ведьма влетела в номер, захлопнув за собой дверь локтем. В груди, как барабанная дробь, стучало сердце, а в голове — гулкий колокол похмелья. В зеркале отразилась женщина с растрёпанными волосами, потёкшей тушью и следами вчерашних горячительных напитков в глазах. Вид был, мягко говоря, не студийный. — Блядь, блядь, блядь... Она бросила туфли в сторону, сбросила пальто и, пошатываясь, метнулась к чемодану. Вытаскивая одежду, даже не смотрела, что именно — лишь бы что-то чистое, не мнущееся и чтобы не пахло перегаром. На ходу сунула в рот жевательную резинку, выдрала из аптечки шипучий аспирин и запила его прямо из-под крана, не дожидаясь растворения. 2 минуты на душ. На автомате включила фен, подставляя лицо под поток горячего воздуха — не столько сушить волосы, сколько согреться и хоть как-то прийти в себя. Потом — лёд из мини-бара в полотенце и на глаза. Пять секунд, десять — слишком долго. Вырвала из косметички консилер, тональный крем, пудру. Движения быстрые, резкие, почти агрессивные, как будто она могла замазать не только мешки под глазами, но и то, что случилось ночью. Она кое-как справилась с укладкой — хвост, да и чёрт с ним. Помада — нюд, чтобы не привлекать внимание. Парфюм — лишний раз прыснула на запястья, на шею, на грудь — замаскировать запах алкоголя и чужой близости. Нацепив на себя брючный костюм, она схватила сумку, телефон и снова побежала к двери. Руки дрожали, губы были плотно сжаты. Колдовка выглядела почти идеально, особенно для такой ситуации. В лифте она поймала отражение в зеркале. Взгляд себе — короткий, колючий, как бы говорящий: "Ты справишься. Как всегда. Просто улыбайся и делай вид, что ты не проснулась сегодня в его кровати" . Машина уже ждала у парадного входа гостиницы — чёрный минивэн с тонированными окнами и уставшей съёмочной группой внутри. Ангелина подбежала, едва не оступившись на каблуке, сжала губы в тонкую линию и резко открыла дверь. — Доброе утро, извините за опоздание. Женщина выдохнула, стараясь говорить бодро, словно не носилась по коридорам гостиницы в одном лишь пальто всего десять минут назад. В салоне было тесно: водитель, оператор с камерой на коленях, ассистентка, хмурая Виктория — и, конечно же, он. Левин уже сидел внутри, у окна, в тёмных очках и с капюшоном на голове, как будто тоже пытался спрятаться от утреннего света и своих мыслей. — Доброе утро, сильнейшие. Голос Райдос был наполнен смесью усталости, раздражения и сарказма. Она лениво зевнула. — Вы как будто оба из одной ямы вылезли. Вы вообще спали? Экстрасенс покрутила головой по сторонам, смотря то на Максима, то на Ангелину. Машина тронулась. — Немного. По Левину было заметно, что разговор он поддерживать не намерен, а поворачиваться к собеседнице — тем более. — Да, бессонница. Ведьма устраивалась на сиденье как можно дальше от него, колени поджала, а взгляд упрятала в телефон. Неловкость в салоне была почти физической. Воздух как будто стал плотнее. Вика подозрительно оглядела их обоих, хмыкнула и усмехнулась собственным мыслям. Ангелина уставилась в окно, чувствуя, как в животе всё неприятно сжалось. Максим всё так же молчал. Игра в «ничего не было» началась — сдержанно, профессионально, почти идеально. Почти. Самолёт приземлился в Пулково под серым питерским небом. Сквозь иллюминатор — мокрый асфальт, проблески фар и вечная хмурость города, будто он тоже чувствовал, как всё внутри неё гудит глухим эхом несказанного. Изосимова даже не помнила полёт — всё было как в тумане: наушники в ушах, голова к стеклу, редкие объявления из динамиков и отчаянное желание не смотреть влево. Он сидел в двух рядах через проход. Ни одного взгляда, ни одного слова — как будто этих двоих никогда и не связывало ничего, кроме общего рейса. Когда самолёт притормозил и ремни отщёлкнулись, она встала резко, будто боялась, что задержка хотя бы на секунду разрушит её хрупкое самообладание. Пальто, сумка, паспорт — всё по сценарию. Всё как надо. В зале выдачи багажа ведьма стояла отдельно от группы, скрестив руки на груди. Колдун был где-то в стороне, но даже сквозь толпу она чувствовала его присутствие — как жар, который не видно, но от которого щекочет кожу. Свой чемодан она узнала сразу — тёмно-синий, с еле заметной царапиной сбоку. Подняла, покатила, не оборачиваясь. Такси вызвала через приложение — машина нашлась быстро, и уже через пять минут она стояла на улице, вдыхая сырой питерский воздух. Ни воспоминаний, ни прощаний, ни даже уже такой привычной словесной перепалки. Только глухое молчание, тянущееся из самолёта за ней, как нить, которую она изо всех сил пыталась порвать. Таксист вышел, помог с багажом. Она села на заднее сиденье и закрыла глаза. — Куда едем? — Домой. Женщина ответила тихо, и голос её предательски дрогнул. Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Она толкнула дверь плечом и вошла — в полумрак, в тишину, в знакомую прохладу своей квартиры, пахнущую немного травами, немного одиночеством. Тапочки лежали там же, где она их оставила. Пальто соскользнуло с плеч, упало на вешалку. Чемодан остался в прихожей, так и не распакованный. Навстречу выбежала кошка — статная, пушистая, с глазами, будто всё знающими. Она прошлась вокруг ног хозяйки кругом, один раз мяукнула — не требовательно, скорее будто приветственно, даже заботливо. Через мгновение из спальни, слегка подрагивая, выбежала собака, маленький, пушистый шпиц — с короткими лапками и огромными глазами, как будто всегда чуть-чуть испуганными. — Привет, малыши. Женщина присела и погладила обоих. Шпиц тут же запрыгнул на колени, а кошка удобно устроилась сбоку, будто заявляя: "Ну ладно, сегодня я добрая". Она провела рукой по морде пса, потом по гладкой спине кошки, и сердце снова болезненно сжалось. Всё, что она сдерживала последние сутки, нахлынуло вдруг — волной, неожиданно. Он. Его руки, голос, даже то, как он молчал в самолёте, избегая взгляда. И всё равно она чувствовала его, знала — он помнил. И ей было хуже от этого. — Глупо, да? Голос колдовки дрожал, она почти улыбнулась. — Всё равно люблю, а толку? Пёс тихонько пискнул и уткнулся носом ей в грудь. Кошка подняла голову и уставилась на неё прямым, внимательным взглядом. Как будто они всё поняли. Она провела рукой по лицу, чтобы смахнуть слезу, не давая ей упасть. — Ну что ж... Живём дальше. Ангелина глубоко вздохнула, успокаиваясь. Квартира снова замолчала. Но теперь в ней звучала не просто тишина — в ней было эхо чувств, которые она пыталась забыть, но они всё ещё были с ней.