Торнадо правосудия

Знаешь, Мэри,

в моей голове

звери.

Они бы тебя

съели,

если бы я разрешил.

© Джио Россо, «Знаешь, Мэри».

Спустя два дня. Знойная погодка в этом грёбаном городишке — просто пиздец, аж бесило, ведь приходилось щурить свои голубые глазёнки, чтобы ресницы хоть как-то спасали от слепящего света. Благо, взгляд из-под тёмных бровей выходил достаточно грозным, и другим жителям, засвидетельствовавшим его, не по нраву выдавалось как-то почудить: например, попытаться стырить что-нибудь. А то ведь знаем мы этих мудаков: видели солнышко, и сразу ручки чесались в рвении какую-то херню вытворить, наизнанку вывернуться, но вписаться в общий замес. Да тут же Мактавиш, блядь, не для красоты стоял, хотя она у него имелась, сердитая и брутальная. Посмотрит на них снисходительно-скучно, что у самых одарённых сразу проснётся инстинкт самосохранения, а у остальных — желание сменить место жительства. Менял намерения из нечистых в благие, как местное божество, повелевающее настроениями. Жара, сука, выматывала — хоть волком вой, однако твердишь себе, мол, терпимо. Главное — видеть, что все эти шелупонькие воришки обходят его десятой дорогой. Правильно, блядь, делали. Нехуй было связываться с теми, кто радость измерял количеством нанесённых укусов, синяков и выбитых зубов. Деревянные постройки спустя день-два уже не казались такими убогими: то ли привычка делала своё дело, то ли эта пыльная глушь и вправду начинала напоминать тот самый Дикий Запад из легенд. Перестаёшь ныть, что застрял в дыре, где единственное повышение — в больнице по таблице вымирания, да и то вместе с температурой и пачкой справок. Жалостливый Кайл неспешно шагал рядом с правой рукой шерифа, спокойно и мирно, и скользил взглядом по покосившимся балкончикам, выцветшим от свечения вывескам и кактусам у порогов — всё дышало какой-то нехитрой гармонией, и душа аж радовалась, как же тут, оказывается, хорошо. Ну, а хули? Своя прелесть была. А вот Джонни брёл чуть впереди, и от него веяло совсем другим, уверенностью. Тёмно-синяя рубашка сидела на нём безупречно, подчёркивая поджарое, жилистое телосложение. Руки были упёрты в бока, а пальцы — растопырены над ремнём с прямоугольной металлической пряжкой, кой время от времени мечталось кому-то вжечь. Каждый шаг, каждый взор говорил, к сожалению, об одном: он здесь хозяин. Не тот, кто назначался, а тот, кто действительно заслужил, вернее, скакал по головам, как хренов горный козёл. И пусть городок этот — всего лишь точка на объемистой карте, впрочем, пока он здесь, это — его территория, которую, возможно, впоследствии вычеркнут и забудут из-за того, что все тут передохли. — Видишь, тишь и благодать, никаких перестрелок, — Гаррик якобы невзначай обратил всеобщее внимание жестом ладони на заурядный мир, что лениво раскинулся вокруг, как и во всякий нормальный денёк. Солнце мягко грело закостеневшие спины. Здесь не было той злобы, что испокон веков сидела в Соупе, а та злоба, поверьте, была разрушительной. Она существовала не просто в голове, она — в крови, текла по венам и проходила прямиком через бьющееся сердце, пронзая его чернотой. Заражала иные органы. — Учти, так должно быть всегда, — капитан постепенно остановился и повернулся к гневливому приятелю лицом, взметнув указательный палец в воздух. — Не до сих пор, а всегда, понял? — это была обозначенная вслух основа основ. Слова вырвались почти барахляще, проходя сквозь связки, привыкшие к разным командам. Он шумно выдохнул, считая долг выполненным и расширяя грудную клетку вбираемым ноздрями кислородом, отчего рёбра приподняли ткань рубахи. Разумеется, данное требование не всем было по вкусу, да поделать нечего: либо принимай, либо иди степью. — Будет тебе, — скрипел невдохновлённо зубами Мактавиш, чьи челюсти были сжаты настолько, что жевательные мышцы заметно бугрились под кожей. Он по-прежнему щурился, и сквозь узкие прорези ресниц зрачки отбрасывали острые блики. Не всякий проходимец разглядел бы в сих подсвеченных солнцем глазах то, что пряталось глубже: неприятную гущу, что пузырилась на дне, точно отрава. Гортань шерифа, мирясь, сдержала горький ком, но кадык в шустром темпе дёрнулся, подло выдавая спазм. Всё в нём сопротивлялось, и опять-таки мужчина остался на месте, вдавливаясь подошвами в раскалённую землю. Навстречу откуда ни возьмись топали мужик и мальчик в затасканной кофтёнке, и данная чудная парочка затормозила прямо перед так же ступорящимися посреди дороги. Что надо им? Неясно, однако даже малейшая перспектива быть им нужным не воодушевляла понурых стражей порядка. Не успевает взрослый незнакомец открыть рот, как на плечи Кайла упали с хлопком ладони шерифа, и тот, сладко улыбаясь, заявил: — Ладушки, у меня дела, сам знаешь какие, — паршиво намекнул приятелю, что увиливает чисто по желанию. Тех дел, о которых надобно ведать, не имелось в помине. Он прохладно подмигнул горожанам, быстрым и чётким движением века, развернулся, пока товарищ находился в транс-медитации, и удалился прочь, оставляя людишек наедине со славным капитаном. Гаррик замер, пытаясь выдавить из себя хоть каплю ответа на эту внезапную душевную встряску, и растянул губы в пародии на доброжелательную улыбку, ведь максимально не чаял свежих головняков. Последующая тёплая встреча коллег произошла в офисе, превратившимся за пару дней в эдакий гадюшник для «своих», и Газ как бы не улюлюкал от мысли, сколько представится убирать здесь, дабы выделить хоть толику места для рано или поздно возвратившегося шерифа Прайса, грызущего ногти и дающего дуба только от сообщений по телефону о свершениях новенького. Тот, кстати, расположился удобнее в скрипящем кресле, украденном из чужого кабинета, и закинул ноги на столешницу, пребывая в тревожной дрёме и морщась. Брошенная Кайлом на свой стол бумага хренакнулась даже не на одно пробуждение гада, а на целых четыре. Капитан ужасно был недоволен тем, что их доска кричала о сумасбродстве рабочего коллектива. — Ты, блин... — слегка обиженно покривил физиономией Гаррик, видя стороннюю небрежность у того, кто был призван стать главным, кто спасёт, не тем, кто разъебёт в щепки город. —... ещё и притворяешься спящим, хотя давно не спишь. Наконец-то удалось докричаться, пусть и речью обиженного подростка. Уже что-то! Оптимизм правит не только мир, но и мозг! Ресницы трепетнули и образовали прорезь, из кой глядел остекленевший зрачок, раздражённый невыполнимостью, свойственной всем без исключения людям потребностью в примитивном сне. Естественно, остервенелый Джонни ума не прикладывал, чего его всё трясли, трясли, трясли, да и не зарился. Противностью отливался внутри факт, что его безусильно уличили в притворстве. — Это потому что дома у тебя нет, собственного угла, — развивал догадку пришпиливший зад к сидушке Кайл и ищущий мечущимися зрачками тарелку с остатками бутерброда в кипе документов. Горькая случилась потеря. — Ага, аж душу щемит... — с ленцой поддакивал апатичный шериф, не отводя пристального взора от умника, намечая, когда плюс-минус их непреднамеренное братание пойдёт под откос. Эдак всегда случается. Никто не сдерживает клятву терпеть тебя всю жизнь, тем более — оставаться. — Найди себе хоть какую-то скверную лачугу, я серьёзно. Вдруг дверь громыхнула о стену, едва не впечатавшись ручкой в хлипкую стену — красить её заново бабла не наберёшься, посему посыпались предупреждения от работников: «осторожнее, пожалуйста» и «полегче, ебалай хуев» — и в кабинете возникла фигура сухого мужика в дорогом и потасканном костюме с впалыми щеками и морщинками у дошлых зенок. Он копил яркое недовольство, поскольку был вынужден тащиться сюда, невзирая на прочую занятость в быту. — Разве я не сообщал, что моя дочь пропала? — процедил, готовясь раздавить любого здесь за ничегонеделание, пока его кровинка числилась на верхушке в топе гемора дня. — Извините? Видимо, электричество опять дало маху, — рассуждал матёрый идентичными жалобами капитан, не гнушаясь хладнокровно болтать с теми, кто, небось, пришёл его раскатать. — В чём проблема, Шагал? — непоколебимо сцепил пальцы замком и навалился локтями на столешницу, навостряя уши. Соуп лишь сверился с напарником и его дивным умиротворением, затем разлепил глаза, не жалея тратить предположительно дремотный час на разбор полётов, и лицом выразил неохоту теряться в трёх соснах, когда ответ был на языке: — Уверен, тот пидорас из бара, чё гадать? — прошипел стойко уверованный в личную гипотезу, основанную на ненависти в большей степени, чем на логичный довод так считать. — Она... Моя Идит, бестолковая девка, подевалась невесть куда, — незнакомец Шагал едва подавлял истинные эмоции насчёт внезапной пропажи. — Думаю, найдя того развратника, мы найдём и её... — решительность можно было ведром черпать. Тут, очевидно, водилась длинная история вражды. — Бог ты мой... Вас теперь двое, — уткнулся рожей бедолага Гэррик, имеющий в наличии двух ярых ненавистников Черепа, успевшего волей-неволей насолить любому проходимцу в округе. — Да почему-у? Вопрос повис качества «зэ бест», и, наверное, именно потому посетитель не сумел подобрать соответствующую реплику для рассусоливания, по какой причине да за каким хером. Мактавиш стрельнул небесными глазами, обнаружив без лишних дополнений собрата, ведь враг твоего врага — твой друг, хотя корешиться вовсе не собрался. Во взгляде мелькнула расчётливая искра, точно он мельком прикидывал, как можно сыграть на этой ненависти. С чего не упечь сразу двух за решётку вместо одного? Он не упускал мнения, что городишка принадлежал грешникам, и только душе вне грязного сговора было по силам выебать всю шоблу. Разговор растянулся на предстоящие минуты без сомнений. Мактавишская честность заключалась в немом признании: что-то бесповоротно изменилось. И данная перемена была совершенно неуловима, хотя... Пальцы вцепились в зашелестевшую газету, небрежно торчащую из кармана, и повторно разгладили её, чтобы прочесть для пущей убеждённости в том, что никакой нормальности ему не светило. Выбор халуп не менялся, как и, собственно, газетёнка. Отслеживание билось между актуальным и прошедшим, поскольку некоторые варианты были наверняка сняты с объявления, но Соуп не уследил за этим, стало быть, потому что недобросовестно подходил к решению проблемы. Годилось валяться и в офисе, читая молитвы за здравие шаткой раскладушки. Уход разочарованного визитёра отозвался тягучим ощущением в грудине Газа, задумавшегося о природе местных жителей, о своём толке в их стычках, и непосильная тяжесть легла на плечи, ведь он допёр, что давить будут его со всех сторон. Беспощадно. Уголки рта были безвольно опущены вниз. Он не словчился поймать, где та тонкая грань нейтралитета. Карие радужки вгрызлись в бумаги, найдя лишь там гул желанного покоя, и тем не менее Джон привычно следил за ним, ожидая, когда сопротивление коллеги убавится, дабы перейти к жёстким мерам. — Э-эм... тут праздник намечается, — переступая себя, пробормотал отрешённый Кайл, роясь в пределах ящика, где катались ручки и остальное, выудив из стопки афишу. — Прайс не успевает, так что... — Чё, блядь? — Тебе бы на лошади научиться держаться, чтобы дать сносный круг по городу в честь убитого шерифа. Заёбанный жизнью капитанчик рассматривал красующийся на афише угрюмый портрет какого-то усача в шляпе и надпись кривым шрифтом: «Поминальное шествие. Почтим память». — Какого хуя шерифа-то цокнули? — беззаконие цвело и пахло, видать, что лютовало зама шерифа, превосходя на чуть разве что встречи с Черепом. Хотя, ясен пень, Соуп рычал с любой мелочи, со всего, сука, на свете, будто мужика в детстве недолюбили, что было не исключено. — Как-нибудь въедешь в курс, не переживай, — долбанный Гаррик поленился разъяснять, что к чему, в угоду меланхолии, взявшей его за яйца. Он снова погрузился в бумаги, отгородившись от мира и Мактавиша баррикадой из официальных бланков и собственного безразличия. Разбираться в местных порядках шериф не спешил, вернее, собирался, да с оттяжкой. Сначала зашёл в ёбанную редакцию газеты, от которой триггерило малёхонько, почти без грубости уточнил у любезных сотрудников, какие объявления о съёме жилья ещё актуальны, а после ходко выбрал, что казалось меньшим злом — заброшенную мельницу на самой окраине. Место, где можно было бы пережидать одинокие вечера в попытках убежать от собственных демонов. Номера телефона или другой связи он, разумеется, не надыбал, разве что неизвестный адрес, посему пришлось ехать на место, безлюдное и на редкость глухое, и стучать в сбегающую с петель дверь, которая ожидаемо была заперта. Тогда, нахмурившись, он присел на корточки и нацарапал карандашом на обрывке бумаги: «Цветочков, конечно, маловато, но мне сойдёт. Когда обсвистим условия? Завтра в восемь. Не опаздывайте». Перечитав написанное, он нахмурился из-за поздней переоценки накатанной дури, мол, ну и хуйня, и сунул её краем под пыльное кашпо у входа, чтобы как-то спасти её от участи не только быть пропущенной глазами нагрянувшего при удачном случае хозяина, но и унесённой ветром, ведь до романа Маргарет Митчелл ей было как до Луны и обратно. Бродя сумрачно между зданиями, Джон пялил вниз, твёрдо отбивая шаги о засохшую землю и сминая пальцами афишу в шершавой ладони, и заставил ядовитые мысли работать с непривычной чёткостью: праздник, лошадь, круг по городу — какая-то, по чесноку, пафосная ерунда в честь дохлого усача, коего он в харю не знал и знать не хотел. К тому же приказ был, а «свой угол» так и не нашёлся. Мельница с её призрачным хозяином и запиской под кашпо была паршивой ставкой. Нужна была лошадь, а значит — нужен был тот, кто в этих дебильных делах понимал, но Газ тоже в наставлении сошёл за милого и указал путь к одному тупорылому пережитку прошлого века. Благодарочка. Старик Эйб, живший на самом выгребном участке городка, где даже кактусы выглядели хуёво, оказался не тем добряком, какой предстал в воспоминаниях перед Кайлом, очевидно попутанного с напряга. Этот Эйб сидел на крыльце, жуя табак, и смотрел на Мактавиша заплывшими глазами. Творящееся в башке Соупа ради приличия стоило не озвучивать, однако звучало как последующие рассуждения... Эйба о чём-то, кроме ближайшего кладбища или церкви — больница давно выпала из толковых посещений за неимением лечащих средств — спрашивать-то было срамом тем ещё. Старый, небось, в последний раз с ангелами на небо летал, так сказать, осматривался, прежде чем его с облаков чебурахнули. Какие, чёрт подери, лошади? Он, блин, видит вообще? Вытянул шею шериф, стремился заглянуть в потухшие очи Эйба, определяя, билось ли сердечко, кривя морду от отвращения, и вмиг многолетняя рухлядь на лавке пошевелилась. — Коня-а? — прохрипела плешивая голова, и коричневая струйка табака шлёпнулась на пол. — Да ты, парень, либо шутишь, либо с солнца тронулся. У кого тут, по-твоему, кони водятся? У Шагала, што к тебе таскался, клячонок был, так того, сказывают, позавчера ночью из стойла увели. Вместе с седлом. Ладно работают, мать их... — Не поспоришь... — Соуп упёр ладони в бока, всем видом изображая глубокую задумчивость и полнейшую непричастность к происходящему вокруг. — Щас... — Так что твой праздник, сынок, будет пешим, — вздохнул старик, заворачивая в клетчатый платок и без того укутанные колени, хотя на улице совсем не зябко. — Разве што у Гоуста выклянчишь, а он, слыхать, нонче озабоченный, — поджал губы с обидой, словно успел душой прикипеть к этому новенькому, помогая по зову необъяснимой тяги, и на выдохе заключил, дрогнув плечами: — Не до чего ему. — Гоуст? — А... Да, — кивнул отзывчиво Эйб, подвигав морщинистой челюстью, жуя по-прежнему, — бандюга эдакий... Была ли в сих разъяснениях хоть капля необходимости? Ни малейшей. Джонни будто чувствовал тень Черепа везде: в разговорах или газетах, в неведанных заведениях, на собственной коже — куда ни сунься. Голубые глаза обострились без жалости, пока рассудок старался не изменять крепкому телу, иначе всё пойдёт по пизде. Поднятая рука накрыла челюсть, поскрежетав чесанием колкой щетины. Гаррик бы, будь здесь, неловко разбавил тишину, пытаясь сбить ищейку со следа, однако было поздно, поскольку безжалостный шериф, заметив поворот подбородка старика, медленно вертнулся через плечо и устремил внимательный взор на двух мужчин, грузящих криво сколоченные ящики в кузов пикапа. Мактавиш с лёгкостью отличал его следы от других, словно научился узнаванию.