Глупость или ошибка?

Лайс стоял в Зале совещаний перед родителями с сжатыми до побелевших костяшек кулаками. Встроенные люминесцентные панели утопали в потолке и излучали холодный, серо-голубой свет, подчёркивая монохромную палитру: всё вокруг — от пола до мебели было выдержано в оттенках графита, угольного чёрного и пепельного серого. Пол, покрытый матовым композитным материалом, поглощал звук шагов, создавая гнетущую тишину, нарушаемую лишь низким гулом вентиляционных систем. В центре зала возвышался массивный овальный стол, выкованный из тёмного сплава. Вокруг стола стояли кресла с высокими спинками, обитые синтетической тканью, жёсткой и холодной на ощупь. Каждое кресло было оснащено встроенным интерфейсом. Его строгая, почти угнетающая эстетика отражала дух Цереры: планеты, где красота уступала место практичности. Габбас, отец Лайса и новый официальный гроссмейстер 22 сектора, как раз сидел на одном из таких стульев во главе стола и молча сверлил взглядом сына. Ценнария стояла в 2 метрах от Лайса и обеспокоенно смотрела на него. — Я не позволю Айену жениться на Мерцелле, — выпалил Лайс. — Я люблю её, и она любит меня. Эта помолвка — ошибка! Я не дам вам её у меня отобрать, ясно? Габбас нахмурился, его пальцы сжали подлокотники кресла. — Следи за тоном, Лайс, — сказал он, его голос был низким, но тяжёлый. — Помолвка с Мерцеллой была объявлена публично. Это союз 22-го и 4-го секторов, укрепляющий наше влияние. Лайс шагнул вперёд. — А как насчёт меня? Я тоже ваш сын и не хуже его! Почему выбрали Айена, а меня даже не спросили? Мерцелла не хочет его, она хочет меня! А я хочу ее... — Ты, чёрт возьми, совсем охренел? Связался с невестой брата, позоришь нас всех! Ты предал Айена! Как ты посмел опозорить нас, опозорить его, ради своей безрассудной страсти? Думаешь, можешь врываться сюда и чего то требовать? Эта помолвка —скрепление альянса секторов. Ценнария подошла к Лайсу и и посмотрела ему в глаза. – Разрыв официально объявленной помолвки повредит репутации нашей семьи. Мы теперь официально инвесторский дом. Если мы разорвём помолвку, это кинет тень на Айена, на нас всех. Люди скажут, что он был отвергнут ради младшего брата. Это унижение, которое мы не можем допустить. Не будь таким эгоистом. — Эгоистом? — Лайс рассмеялся, его смех был резким, почти безумным. — Это вы упрямо гробите её и мою жизнь ради своих политических игрищ! Я люблю её, и мне похер на какую то там репутацию! — Он ударил кулаком по столу.— Айен не получит её, и если вы не отмените всё это, я сам скажу ему в лицо, пусть попробует меня остановить! — Ты не посмеешь, Лайс. — прорычал отец. Лайс обернулся в дверях, его ухмылка была дикой, полной решимости. — Тогда готовьтесь выгнать меня, или убить...— бросил он и вылетел из зала, оставляя за собой лишь тишину. Ценнария хотела выйти вслед за сыном, но Габбас остановил её. — Ты слишком мягкая с ним, — пробормотал он ледяным голосом. Он стоял у массивного стола, его кулаки сжимали край, лицо было багровым от гнева. — Он совсем охренел! — его голос гремел, как раскат грома, разносясь по залу. — Врывается сюда, орёт, что любит Мерцеллу, и требует отменить помолвку Айена! — Он ударил по столу — Связался с невестой брата! Это не сын, а чёртова катастрофа! Ценнария шагнула к нему, её рука мягко легла на его плечо. — Габбас, успокойся, — сказала она, её голос был тихим, но твёрдым, с теплом, которое всегда могло пробиться сквозь его гнев. — Лайс — наш сын, и он влюблён. Помнишь, как это было с нами? Она слабо улыбнулась, в её взгляде мелькнули воспоминания. — Мы тоже плевали на правила, на всех, кто стоял между нами. Лайс — твой сын, он такой же. Габбас стиснул зубы, его грудь вздымалась, но её слова задели его. Он отвернулся, сжав кулаки, голос был грубым. — Это не одно и то же! — прорычал он. — Я не предавал брата, и ты не передавала жениха! И мы не были инвесторским домом. Лайс плюёт на Айена, только и знает, что орать и махать кулаками! Ценнария шагнула ближе, её рука сжала его локоть, голос стал теплее, но настойчивее. — Он не просто орёт. Он любит её, как ты любил меня. Я вижу, как его гложет вина за Айена.— Она сделала паузу, её пальцы сжали его руку. — Если мы откажем, он взбунтуется, мы потеряем его. А Айен… он найдёт способ выкрутиться, ты же знаешь, какой он. Разве ты не помнишь, как это было? Когда я была для тебя важнее всего мира? Габбас фыркнул, но его гнев начал угасать под её взглядом. — И что ты предлагаешь? — буркнул он, голос всё ещё резкий, но уже не такой яростный. — Дать ему разрушить всё? Он провёл рукой по лицу, его плечи чуть опустились. — Чёрт, Ценнария, почему этот мальчишка не может просто держать себя в руках? Ценнария придвинулась, её рука скользнула к его груди, её голос стал тише, почти умоляющим. — Потому что он твой сын. — сказала она, её улыбка была тёплой, но с ноткой грусти. — Упрямый, как ты. И влюблённый, как ты когда-то. — Помолвка останется, и точка. Лайс должен порвать с ней, или она с ним, или я сам его приструню. — Дай мне время поговорить с сыновьями и с Истри, поискать выход. — Ты слишком мягкая.— в его голосе мелькнула усталость. — Лайс заслуживает хорошей взбучки за эту наглость. Помолвка не отменяется, и он должен это принять. ***** Мерцелла сидела перед голографическим рекордером, её светлые волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз, которые она пыталась сдержать. Её руки дрожали, но в её осанке была решимость, смешанная с отчаянием. Мерцелла глубоко вдохнула, её пальцы коснулись кнопки записи, и её лицо появилось на экране. — Отец...мама...— начала она.— Я очень соскучилась по вам и по Астории... Она сделала паузу, её губы задрожали, но она продолжила. – Я не могу выйти за Айена. И хочу, что бы нашу помолвку отменили. Айен не в чем не виноват, это не его вина, а полностью моя. Я люблю Лайса, и он любит меня... Я не хотела этого, но это случилось и я не могу отказаться от этого чувства. — Она сглотнула, её глаза блестели, но она не отводила взгляд от камеры. – Когда я с ним, я чувствую себя живой, как будто всё, что было до него, — это просто тень, а не настоящая жизнь. Слёзы всё-таки скользнули по её щекам, но она не отвела взгляд от камеры. — Он не такой, как Айен, — продолжила она, её голос всё ещё дрожал от эмоций. — Лайс не прячет своих чувств. Он грубый, да, но мне это нравится, я принимаю его таким. Когда он обнимает меня, я чувствую, что весь мир замирает и остаёмся только мы... — Она сжала кулаки, её грудь вздымалась. — Я знаю, что вы хотите лучшего для сектора и для меня, но я не хочу жить без него. Её голос сорвался, слёзы хлынули сильнее. — Я умоляю вас, поймите. Дайте шанс мне быть с Лайсом, пожалуйста. Я не могу его потерять... Лайс — Атрау, он достоин не меньше Айена. Если вы заставите меня выйти за Айена, я никогда не буду ему женой, не по-настоящему...Пожалуйста, отмените помолвку. Она закончила запись, её пальцы дрожали, когда она отправила сообщение через гиперсветовой канал связи на Гексос. Мерцелла откинулась на спинку кресла, её лицо уткнулось в ладони. Через несколько часов пришёл ответ. Мерцелла, всё ещё с покрасневшими глазами, включила голограмму. Аженор появился первым, его лицо было суровым, глаза холодными, полными разочарования. — Мерцелла, твоё поведение огорчает нас, — начал он, его голос был тяжёлым, как приговор. — Ты связалась с младшим братом своего жениха, отвергая долг перед семьёй. Мы не ожидали такого легкомыслия от тебя. Эта помолвка — не просто брак, это альянс, который укрепляет союз с нашим сектором. Ты ставишь свои чувства выше нашего имени, и это неприемлемо. Селестина появилась рядом, её лицо было строгим, но в её глазах мелькнула боль. — Мерцелла, ты наша старшая дочь, и мы возлагали на тебя большие надежды, — сказала она, её голос был холодным, но с ноткой горечи. — Твой поступок — почти предательство. Помолвку объявили официально. Я не думаю, что Атрау согласятся ее отменить. Мы не можем позволить тебе разрушить всё ради этой безрассудной страсти. Ты должна прекратить это и исполнить свой долг. Отец продолжил, его голос стал ещё суровее. — Помолвка остаётся в силе. Ты должна исправить всё и порвать с Лайсом. Мы разочарованы, Мерцелла. Подумай о своей семье. Голограмма исчезла, и Мерцелла рухнула на кровать, её рыдания разорвали тишину. Она сжала подушку, её лицо уткнулось в ткань, слёзы пропитали её, пока её тело дрожало от боли и гнева.