игра в доверие

      Поздний вечер накрывает территорию Академии почти мистической тишиной.       В коридорах гаснет основной свет — остаются только приглушенные, мягкие ореолы от настенных светильников, создающие ту самую полутень, в которой все выглядит немного более откровенным, чем должно быть.       Гедеон стоит в центре малого тренировочного зала, босой, с закатанными рукавами и застывшим взглядом. Меж ладоней медленно крутится и сжимается сгусток темной материи: плотный, едва дрожащий, податливый. Он будто отвечает его собственному пульсу.       Легкий шорох у дверей отвлекает его. Материя пульсирует быстрее — и исчезает, растворяясь в воздухе, как туман.       — И ты еще выговариваешь Скэриэлу за реакцию. Я стою тут уже минуты две, — произносит знакомый голос с ленивой интонацией.       Люмьер.       Гедеон не вздрагивает, даже не оборачивается. Только прикрывает глаза на секунду, как если бы то, что он чувствует — раздражение? ожидание? — нужно было утрамбовать внутрь.       — Ты все еще думаешь, что внезапность — это горячо, — отзывается он спокойно. — Тебе кто-то должен сказать, что эффектное появление не компенсирует отсутствие прочих достоинств.       Шаги за спиной тихие, но уверенные. Тело реагирует быстрее разума — по спине ползет легкий холодок.       — Возбуждает не момент появления, — произносит Люмьер почти рядом, — а то, как быстро испаряется равнодушие.       — Ты задержался, — Гедеон старается не выдать голосом ничего, звучит делано-равнодушно.       — Я не опаздываю. Я даю фору, — отзывается Люмьер чуть насмешливо, сразу видно — уже пытается играть с ним, вывести на эмоции.       Гедеон бросает косой взгляд через плечо, только чтобы проверить, как тот выглядит. Обычная тренировочная форма: темная футболка, свободные брюки. Волосы чуть взлохмачены, словно Люмьер и правда опаздывал, торопился — Гедеон усмехается, наверняка так и было, ему бы только его позлить на словах — лицо как всегда немного насмешливое. Он выглядит слишком уверенно, чтобы не раздражать.       Гедеон отворачивается снова и не выдерживает, выдыхает едва слышимое:       — Придурок.       — Ты пришел раньше меня — значит, больше нервничаешь. Можешь не отрицать, я умею тебя считывать. — Люмьер подходит ближе, разминая плечи. — Предлагаю, чтобы не было скучно, спарринговаться на желание.       Гедеон вскидывает бровь.       — Я думал, твою страсть к ставкам и спорам тебе отбили еще в пажеском.       — Это делает победу слаще.       — Ты уже один раз проиграл мне желание, помнишь? — лениво напоминает Гедеон. — Потом пришлось лезть под стол и выть, как пес, на семейном ужине. Твой отец не оценил.       — Я помню, — голос Люмьера обманчиво мягок, — Именно поэтому у меня такая мотивация отыграть свое желание. Для баланса вселенной.       — Тебе не хватило вчерашнего унижения на фехтовании? Я даже сперва решил, что ты приболел, так красиво на пол улетел, — Гедеон не без удовольствия прокручивает в сознании перед собой картины своей блестящей победы. Каждая из них доставалась ему непросто, и каждой он гордился, еле сдерживая порывы напоминать Люмьеру о ней до следующего состязания.       Люмьер ухмыляется.       — Еще один повод для реванша.       Гедеон прикрывает глаза на секунду, позволяя сердцу выровнять свой ход. Для победы, пусть и в тренировочном бою, нужно быть злым, но с холодной головой. Особенно когда соперник — Люмьер, хитрый и коварный.       — Ладно, — соглашается он наконец. — Но если твое желание будет идиотским, ты останешься тут без зубов. Буквально.       — Договорились.       Они сходятся в центр одновременно, без счета резко включаются в сражение.       Люмьер не церемонится с ним, не ждет, когда Гедеон отдышится или поймает равновесие. Он даже почти не скалится, сосредоточен, чтобы уложить его на лопатки и в этот раз.       Сперва Гедеон ведет: темп схватки резкий, движения точные. Он контролирует расстояние, уходит из-под давления, атакует. Его движения выверенные, Люмьер же — вроде бы расслабленный — явно отстает: и по силе, и по темпу.       — Ты не дал мне даже размяться, — ворчит он.       — Ну пожалуйся судье.       — Судья ты что ли? Вечно меня осуждаешь.       — А ты — вечно болтаешь вместо того, чтобы драться.       На этом Люмьер усмехается — и вдруг меняется. Не резко, а как будто включил другой ритм. Его движения становятся более хаотичными. Он начинает не атаковать — отвлекать. Болтать. Комментировать каждый шаг.       — Ты всегда так целишься в левую сторону, когда злишься. Хочешь поразить меня в самое сердце?       — Заткнись.       — Так злишься. Наверное, и правда хочешь выиграть.       Гедеон и правда злится. Теряет темп, движения сбиваются, удары становятся жестче, но теряют четкость.       Люмьер уходит, подныривает со слабой стороны, и в какой-то момент — захватывает его за запястья. Не больно — но крепко. Роняет на пол. Короткое движение — и все кончено: Гедеон прижат к тренировочным матам лицом вниз, дыхание сбито.       Он дергается, пытается вывернуться, но Люмьер держит крепко, не дает ни встать, ни развернуться.       — Мое желание, — шепчет он, наклоняясь ниже. — Игра. На доверие.       — Ты издеваешься.       — Я выиграл. Честно.       — Ты заболтал меня. Это не считается.       — Ты знал, с кем связываешься.       Пауза. Гедеон вздыхает: глубоко, долго.       — Что за игра?       — Ты позволишь мне коснуться тебя моей темной материей. Без насилия. Ты можешь остановить это в любой момент, — горячий шепот Люмьера касается уха Гедеона, щекотно, до мурашек, — Но это будет значить, что ты проиграл.       — Тогда какого черта ты меня уже держишь?       Люмьер наклоняется еще ниже, почти касается губами его щеки.       — Потому что ты не сказал «нет».       И Гедеон… не говорит.       Он просто остаётся лежать, напряженный, прижатый. Говорит тоном, который больше похож на раздражение, чем на согласие:       — Уточни сразу: при каких словах ты понимаешь, что я тебе настучу по ребрам?       — При словах «ты боишься быть слабым», — Люмьер звучит, словно ужасно собой доволен, и Гедеону хочется остановить его уже сейчас.       Он качает головой, смеется тихо — нервно.       — И ты думал, после этого я соглашусь?       — Нет. Я знал, что ты откажешься.       Он жмется ближе, тепло его тела накрывает Гедеона целиком, и тянет насмешливо:       — Поэтому сейчас ты согласишься.       — …Потрясающе логично.       — Это ты потрясающе предсказуем, Гедеон. Соглашаешься на любое дерьмо, если только его назовут вызовом… Или долгом. Ты проиграл. Ты мне должен. Конечно, я не пойду об этом кому-то рассказывать, нам же больше не пять. Но ты-то не забудешь.       Блять.       Гедеон усмехается, криво.       — Ты снова хочешь, чтобы я отдал тебе контроль? Зачем? Какие-то комплексы?       — Ты бы мог хотя бы один раз не язвить, когда дрожишь от напряжения.       — Ты просто зажал меня неудобно.       — Это страх…       — Это презрение.       — …и возбуждение, — уточняет Люмьер. — Вечно ты все путаешь.       Гедеон стискивает пальцы. Секунда — и в его ладони образуется гибкий жгут из темной материи. Он резко дергает рукой — и Люмьер принимает удар, но не падает, лишь отшатывается, отпуская его.       — Так себе у тебя с доверием, — смеется он, забавляется, раскидывает руки в стороны, — Ну же, Гедеон, угомонись. Если тебе так не хочется исполнять обязательства, просто поехали поужинаем. Обещаю не рассказывать Ники о том, как ты струсил и как проиграл мне снова.       Гедеон атакует снова — не всерьез, но со злым азартом. Они сталкиваются телами, толчками материи, сцепляются плечами. Удары, захваты, плотная тьма в воздухе, горячая и пульсирующая, будто живая.       — Ты просто хочешь меня трахнуть, — выдыхает Гедеон, когда они оказываются снова близко-близко.       — Разумеется. Но кто сказал, что я этого стесняюсь?       Люмьер ловко разворачивает Гедеона спиной к себе и вжимает его в стену, ровно настолько, чтобы тот понял — усилие настоящее. Темная материя — сгустками — тянется к его запястьям, будто спрашивая разрешения.       Гедеон замирает.       — Только попробуй сделать из этого что-то стремное — и я придушу тебя.       — Знаешь, — Люмьер шепчет почти в ухо, — если бы ты не хотел, ты бы уже вывернулся.       — Может, мне просто интересно, сколько самодовольства ты способен вложить в одно прикосновение.       — Больше, чем ты думаешь. Меньше, чем ты заслуживаешь.       Обоим жарко. Материя дрожит, словно ловит их дыхание.       Люмьер наклоняется ближе.       — И все-таки… начнем?       Гедеон стоит, будто втянут в собственную неподвижность. Материя охватывает запястья — не как хватка, скорее как напоминание. Она не жмет, но и не отпускает.       За спиной — Люмьер. Дышит спокойно. Близко. Слишком.       — Серьезно, — Гедеон говорит глухо, не поворачивая головы. — Вот так сразу? Без предупреждения?       — Я уже объяснил, чего хочу. Есть возражения?       Материя чуть ослабевает, но не исчезает. Скользит по предплечьям, разворачивается в стороны, тянется к шее, будто разведывает границы дозволенного. Гедеон не вздрагивает — он знает, что это за тон.       — Ты всегда говорил, что хочешь честности, — продолжает Люмьер. Голос ленивый, чуть ниже обычного. — Так вот она. Ты мне интересен вот такой… Послушный. Сейчас. Прямо тут.       — А ты, выходит, решил, что интерес — это лицензия на то, чтобы прижимать меня к стенам?       — Нет. Это лицензия на то, чтобы быть рядом. А прижимаю — потому что ты не заткнешься же, пока тебя не прижмут.       Тишина. Гедеон с усилием поднимает плечи. Выдыхает — чуть резче, чем хотел.       — Ты всё ещё думаешь, что напряженность между нами — это игра.       — Не думаю. Я знаю, что для тебя это способ отдалиться.       Гедеон не отвечает, только дышит. Материя продолжает движение — теперь вдоль ребер, по спине, по бокам. Мягко, почти как массаж, тепло, как от заботливых ладоней.       — Хочешь, я остановлюсь? — спрашивает Люмьер. Голос его на миг становится серьезным, почти усталым, но Гедеон не готов сейчас встретиться с ним глазами, потому мотает головой, словно смиряясь с происходящим.       — Нет. Хочешь — остановись сам.       — А если продолжу?       Люмьер проводит носом по его шее. Медленно. Медленнее, чем нужно, чтобы это не значило ничего.       — Тогда делай это нормально. Не выпендривайся.       — Ты хочешь, чтобы кто-то держал тебя. Не потому, что ты не можешь. А потому, что устал все держать сам.       Материя скользит вниз — ниже талии. Все еще поверх одежды, но достаточно плотно, чтобы почувствовать: давление не исчезает, оно только точнее, материя двигается медленно, будто гладит внутреннюю поверхность бедер. Гедеон задерживает дыхание.       — Не прикасайся.       — Не прикасаюсь, — судя по голосу, Люмьер улыбается. — Это делаешь ты.       И правда: Гедеон бездумно подается назад, совсем чуть-чуть. Упирается лопатками в грудь Люмьера, напряжение в ногах — как в начале падения. Его голос становится тише:       — Ты — манипулятивный ублюдок.       — И ты позволил мне. Потому что тебе нужно было.       — Ничего мне не нужно.       — Кроме того, чтобы я продолжал. Вот именно так.       Материя сползает вниз. До линии пояса, потом ниже, замирает почти, едва ощутимо кружит по кромке тренировочных штанов.       — Сними с меня это сам, — выдыхает Гедеон. — Или ты хочешь, чтобы я ещё и услужливо нагнулся?       — Ты сам всё усложняешь, — Люмьер чуть слышно смеётся. — Я просто хочу, чтобы ты позволил себе не держать дистанцию. Хотя бы здесь и сейчас.       Пальцы Люмьера — теплые, шершавые — проходятся по животу, едва касаясь, опускаются ниже. Он запускает пальцы за резинку штанов, спускает ткань чуть ниже — ровно настолько, чтобы почувствовать: напряжение не спадает. Оно меняется.       Гедеон дышит часто. Пальцы сжаты в кулаки, лицо опущено.       — Ты правда считаешь, что это нормально? — его голос срывается. — Что можно вот так — прийти и…       Люмьер наклоняется, прижимается лбом к его спине.       — Если скажешь «нет» — я уйду. Без обид.       Гедеон не говорит, но и не борется.       Он просто стоит, глубоко и часто дыша. Глаза закрыты, материя держит его мягко, но крепко. Он знает, что может противостоять этой силе.       И не делает этого.       — Опустись чуть ниже, — Люмьер говорит это почти ласково. Как будто не приказывает, а просит. Но поток материи тем временем скользит вдоль позвоночника, словно намекая: или ты сделаешь это сам — или я помогу.       Гедеон задерживает дыхание. Стоит, не двигается. Он все еще борется — не с Люмьером, с собой. С уязвленной гордостью и тем, как быстро в его теле нарастает жар.       — Что, гордость мешает наклониться? — Люмьер проводит ладонью по спине, не давит, но ведет от самого верхнего позвонка к копчику. — Не думай об этом. Просто выключи голову и сделай.       — Ты не получишь от меня зрелища, — огрызается Гедеон, но уже без яда. Только усталость и напряженная готовность, как перед прыжком в воду.       — Я получу тебя, — Люмьер подается ближе. — И ты сам все сделаешь. Красиво. Медленно. Для меня. Потому что тебе надоело держаться. Потому что ты давно хотел, чтобы кто-то поставил тебя на колени — не чтобы унизить, чтобы любоваться тобой.       Материя на мгновение исчезает. И в эту секунду Гедеона накрывает полное ощущение тела позади. Люмьер касается его руками — ладони ложатся на бедра, обхватывают, сжимаются, гладят.       Гедеон сгибает ноги в коленях. Медленно. Почти непроизвольно. Опускается чуть ниже, опирается освободившимися руками и лбом о стену.       — Вот так, — шепчет Люмьер, — хорошо. Ты даже в этом умудряешься быть достойным. Невероятным.       Он приседает за его спиной. Плотно. Тело к телу.       — Смотри, как хорошо ты стоишь для меня.       — Замолчи.       — Или ты кончишь от моих слов? Признай, ты бы хотел.       — Заткнись, Люмьер.       Но голос Гедеона дрожит. Он напряжен до предела. Не потому что сопротивляется — а потому что впитывает каждое ощущение, каждую фразу, каждое надавливание через одежду.       Люмьер прижимается ближе. Ткань между ними — единственное по ощущениями, что сдерживает его. Он двигается, не торопясь. Член его — сквозь штаны — упирается Гедеону между ягодиц. Люмьер делает короткое движение — толчок, дразнит его желанной близостью.       — Ты чувствуешь это? — он говорит прямо в ухо. — Я уже на грани. Но ты сам решаешь, когда позволишь мне больше.       Гедеон хмурится, ерзает, пытаясь получить больше прикосновений, и рука Люмьера тут же проникает ему под белье, сжимает член осторожно, но крепко.       — Удивительно, как хорошо ты поддаешься, когда наконец перестаешь изображать недотрогу.       — Не льсти себе, — шепчет Гедеон, едва не задохнувшись от ощущений, когда Люмьер трет головку большим пальцем, растирая по ней выступившую смазку.       Рядом на мат шлепаются два квадратика презервативов и небольшой флакон. Люмьер притащил их, как будто заранее знал, что так и будет. Как будто был уверен. Гедеон чувствует легкое возмущение, но рука Люмьера так восхитительно точно находит нужный темп, что силы остаются лишь чтобы фыркнуть:       — Ты их всегда с собой что ли таскаешь?       — Со дня возвращения в Ромус. Увидел тебя и понял, что стоит быть готовым ко всему.       — Сколько же ты выжидал…       — Не выжидал. Создавал условия. И ты их принял.       Материя Люмьера тянется к нему, почти неслышно — не рывком, деликатно, она обвивается вокруг талии, будто прощупывает, как далеко можно зайти.       Гедеон напрягается, но не отшатывается, замирает.       Материя чуть подталкивает в плечо. Не сильно, ровно настолько, чтобы он понял: в этом есть намерение.       — Тебе будет удобнее, если ты будешь еще ниже, — без нажима, терпеливо поясняет Люмьер.       — Не начинай, — Гедеон выдыхает сквозь зубы. Стоять на коленях и так было достаточно спорно, но опуститься ниже?       — Это просто позиция, — Люмьер подается ближе, голос его ровный, спокойный, будто он усмиряет норовистого коня. — Удобная. И тебе, и мне. Это игра в доверие, помнишь?       Материя снова давит — медленнее. Не приказывает, но не оставляет выбора. Гедеон чуть сгибается. Он делает это не плавно, не красиво, но делает и замирает, опершись локтями о маты.       Люмьер мягко, почти с уважением ведет пальцами по его спине.       — Просто дыши.       Он тянет его штаны с бельем вниз, обнажая наконец нормально, открывая себе доступ, и вдруг непривычно-восхищенно выдыхает:       — Так красиво.       — Заткнись.       — Нет, правда. Ты чертово совершенство, Гедеон, ты знаешь?       Он тянется осторожно, пальцы его касаются бедра. Тыльной стороной ладони — скользит ближе, по внутренней стороне.       — Ты в порядке? — голос его настороженный, словно бы он наконец принял уязвимость позиции Гедеона.       Гедеон не отвечает, лишь кивает едва заметно.       Сгусток темной материи проходится по его спине, собирая ткань футболки за собой, сдвигая ее к плечам и обнажая большую часть спины. Легкая, обволакивающая она опускается вниз — проходится легко по ягодицам, вокруг бедер, замирает в промежности.       Ощущение — как от горячего дыхания.       — Расслабься. Я не тороплюсь.       — Вот этого как раз я и боюсь, — роняет Гедеон. Он наклоняется чуть вперед, локти проезжаются по полу дальше, бессильно и уже без какой-либо борьбы.       Материя сплетается между ягодиц, осторожно давит на вход, и Гедеон тревожно сжимается. Это не было чем-то знакомым, чем-то, что он может контролировать, а потому вызывает легкую панику.       — Скажи, — Люмьер звучит почти самодовольно.       — Что?       — Что ты мне позволяешь.       — …Ты и так знаешь.       — Я хочу, чтобы ты сказал.       Гедеону хочется его придушить за то, что он вынуждает его говорить, чувствовать себя так, за то, что он разложил на его на гребаных матах в тренировочном зале и смеет еще о чем-то спрашивать.       — Убери, — вдруг говорит Гедеон. Тихо, почти неразборчиво, но Люмьер сразу замирает.       — Что? — спрашивает он спокойно, без нажима.       — Материю. Просто… не надо. Без нее.       Он не смотрит, голова опущена. Спина приподнята, но дыхание сбито.       Люмьер молчит пару секунд. Материя отступает, воздух вокруг будто становится легче — не свободнее, но мягче.       — Вот так, — шепчет он. — Хорошо. Только ты и я.       Он проводит ладонью по его пояснице, кожа к коже.       — Так лучше?       Гедеон чуть кивает.       — Спасибо, — выдыхает он, почти не веря, что сказал это вслух.       Люмьер усмехается, наклоняясь ближе.       — Ну ничего себе. Я тебя довел до «спасибо». Дальше что — ты попросишь быть с тобой нежным?       — Заткнись, пока я не передумал.       — Ага, вот и ты. Мой любимый агрессивный контрол-фрик.       Но в голосе его — тепло, настоящее. Он трогает Гедеона бережно, как будто он — что-то хрупкое, хотя знает, сколько силы в нем. И знает, что сейчас — именно тот редкий случай, когда силу позволили обойти.       Люмьер опускается ниже. Целует его в поясницу. Потом чуть ниже, туда, где кончается изгиб спины. Без слов. И снова поднимает голову.       — Ты потрясающий, когда доверяешь. Не слабый — настоящий.       Гедеон сжимает пальцы в кулаки, но не отвечает.       Люмьер двигается чуть назад. Гедеон чувствует, как холодеет спина от потери его тепла, но не двигается — просто замирает, напряженный, опираясь лбом о руку.       Тихий звук — не пронзительный, не резкий: щелчок крышки флакона, шелест фольги.       Люмьер не говорит, что делает, но Гедеон слышит, как тот медленно и аккуратно надевает защиту, как растирает смазку, чувствует, как пальцы Люмьера возвращаются и касаются его бедра уже другими — скользкими, теплыми.       Палец — один — осторожно скользит внутрь. Без спешки, без нажима. Гедеон затаивает дыхание, чуть дергается — от неожиданности, от стыда, от того, что тело принимает это быстрее, чем он успевает подумать.       — Тише, — шепчет Люмьер. — Все хорошо. Расслабься.       Он добавляет второй. Двигается внутри — медленно, тягуче. Не мучительно, но так, что Гедеон сдавленно выдыхает, опуская голову ещё ниже. Он горит и не может остановить это. Чувствует, как пальцы двигаются в нем — и с каждым движением он сжимается все меньше.       — Ты потрясающе податливый, — Люмьер говорит это с такой теплотой, будто восхищается, а не дразнит. — Как будто твое тело давно хотело, чтобы его кто-нибудь осквернил.       Гедеон не отвечает, только дрожит от напряжения и желания.       Пальцы уходят, и тогда Люмьер прижимается снова. Его член скользит между ягодиц — медленно, тепло, с нажимом. Он не входит. Только давит, скользит, трется, доводя до грани.       — Не торопись, — шипит Гедеон. — Блять.       — Готов? — звучит голос Люмьера едва слышно.       Гедеон выдыхает:       — Да.       Входит Люмьер медленно. Не толкаясь, не забирая, с каждым сантиметром — сдержанно, уверенно, будто чувствует, что именно можно позволить, а что — нет. И Гедеон принимает все, что он готов ему дать.       Гедеон не издает ни звука. Только дышит — длинно, прерывисто, как будто каждое движение внутри него — это новая калибровка границ.       — Хорошо? — шепчет Люмьер, замирая.       — …Да.       Слишком тихо. Но достаточно.       Он начинает двигаться. Не резко, не хищно — с нарастающей уверенностью. Толчки медленные, глубокие. Люмьер держит его за бедра, прижимает ближе. Раз за разом. Гедеон глохнет от собственного пульса — он бьется в ушах, в горле, внутри.       — Ты принимаешь меня… полностью.       — Заткнись, — выдыхает Гедеон. — Просто… делай.       Он не просит сильнее, но двигается навстречу. Подается сам. Вцепляется пальцами в пол — как будто держится за последнюю опору, хотя на самом деле уже давно отпустил.       Люмьер входит снова, медленнее, глубже, выдыхает ему в ухо:       — Смотри, как ты красив, когда сдаешься. Ни один спор не даст мне большего, чем это.       Люмьер держит его за талию, двигается с тёплой настойчивостью. Без рывков, но так, что тело отзывается каждым нервом.       — Ты внутри горячее, чем я думал.       — Не говори так.       — Почему? Тебе не нравится? Или нравится слишком сильно?       Гедеон задыхается на вдохе.       — Люмьер… заткнись.       — Нет. Слушай. Слушай, как ты стонешь, когда я давлю вот тут.       Он сделал толчок чуть выше, чуть жёстче — и Гедеон не сдержал звук. Тихий, рваный, почти болезненный.       — Вот он. Настоящий ты.       Темп ускоряется. Гедеон издает короткий сдавленный звук — не стон, не крик. Просто не выдерживает — напряжение выходит через голос, через дрожь в ногах, через влажный лоб, склонившийся к полу.       В какой-то момент Люмьер наклоняется, ведет пальцами по спине, вверх — от крестца к лопаткам, медленно. Пальцы мягко вплетаются в волосы на его затылке. Рывок — и он тянет голову Гедеона назад.       Гедеон шипит, прогибается, чтобы уменьшить натяжение.       — Как ты красив, когда сдерживаешься, — выдыхает Люмьер ему в ухо.       Он накрывает его губы своими — не мягко, а плотно, по-взрослому, со вкусом контроля и немного злости. Когда он отрывается, дыхание обоих рваное и сбивчивое.       — Я хочу, чтобы ты расплавился от каждого дюйма.       Люмьер отпускает его, выпрямляется, и в следующее движение — одной рукой — обхватывает член Гедеона.       Не дрочит ему — плавно ведет лишь, дразня. Вниз и вверх. Ритм его толчков совпадает с движением руки. Все становится единым — тела, жар, дыхание, давление.       — Скажи, что тебе так хорошо.       — Я…       — Не надо слов. Вот твой ответ.       Он сжимает основание. Гедеон дрожит, дыхание обрывается. И тут Люмьер резко замирает. Ни одного движения. Только горячий член — внутри, неподвижный и тяжелый. Только рука — на члене, сжимающая, но не двигающая.       — Слышишь свое дыхание? — шепчет Люмьер. — Ты весь на изломе. Если я сейчас шевельнусь — ты кончишь.       — Двигайся…       — Скажи «пожалуйста».       — …       — Тогда ещё подожду.       Он отпускает член. Поднимает руку к лопаткам, кладет ее между ними — и прижимает Гедеона вниз. Не грубо, просто не даёт приподняться. Тепло ладони — как печать. Вес тела — как клеймо.       Гедеон упирается лбом в пол. Голова опущена, волосы падают на лицо. Он ненавидит это — как он выглядит, как звучит, как тело предает его.       Он не говорит. Он просто остается, застывший под рукой, и Люмьер снова двигается — медленно, но теперь ритмично.       — Кончи, — шепчет Люмьер. — Я хочу, чтобы ты запомнил это.       И он кончает. Быстро, резко, телом, которое больше не подконтрольно ему. Люмьер сжимает его крепче, входит в последний раз, и сам кончает следом — с приглушенным стоном, уткнувшись лбом в затылок Гедеона.       Они остаются так — склонившись, обнявшись, в полумраке, без слов. Потом Люмьер аккуратно выходит, целует его в плечо.       — Ты жив?       Гедеон медленно выпрямляется, садится, не глядя на него.       — Прекрати задавать вопросы, как будто ты инструктор по растяжке из порно, — выдыхает он.       — Ну, я только что поработал над твоей гибкостью, — фыркает Люмьер.       Гедеон смотрит на него устало, с прищуром, но не зло.       — У тебя есть три минуты, прежде чем я начну отрицать всё, что тут было. Включая твой чертовски самодовольный голос.       — За три минуты можно много успеть, — говорит Люмьер, потянувшись. — Могу даже помочь тебе снова встать.       — Нет уж. Хватит покровительства.       Он встает сам. Медленно, с шумным вздохом. Потом подбирает с пола одежду, которую сам не помнит, как стянул в процессе.       Они одеваются молча, только звук ткани и далекий гул системы вентиляции. Все кажется на удивление обычным, если бы не то, как все теперь ощущается.       — Если кто-то спросит, почему мы были тут так долго… — начинает Люмьер, натягивая футболку.       — Я скажу, что ты пытался отработать падение, но снова облажался. Слишком натурально звучит.       Люмьер смеётся.       — Договорились.       Гедеон поправляет волосы, подходит к двери, но не выходит сразу. Оборачивается, как бы между делом:       — Ужин у меня дома.       Люмьер вскидывает бровь, подрываясь с пола до смешного быстро.       — Серьезно?       — Если упомянешь… наш спарринг хоть словом, я выброшу тебя с балкона. Но да — я зову тебя. На ужин. Может, и не только.       Он поворачивается к двери.       Люмьер догоняет его, но не обгоняет. Просто идет рядом. Перед самым выходом останавливается, касается его руки — коротко, как будто проверяет, можно ли.       Потом — тянется и целует в висок. Быстро, почти буднично.       Гедеон не двигается.       — Ты снова это сделал, — говорит он тихо.       — Не смог удержаться, — признается Люмьер, вполголоса. — Вдруг это была последняя возможность?       — Может, и была, — Гедеон приоткрывает дверь. — А может, не последняя.       И выходит первым. Люмьер следует за ним.       В коридоре Академии — ни души. Только тишина. Только они. И шаги, которые звучат одинаково спокойно, но теперь — чуть ближе.       Может, это все еще игра в доверие, но впервые — без страха проиграть.