Рецепт зимнего счастья: кофе и ты

Город скалился порывами ледяного ветра, пробирающего, казалось, до самых костей, а тротуары, коварно укрытые глянцевой, почти зеркальной коркой льда, превратились в персональный каток для каждого неосторожного смельчака, рискнувшего сунуться наружу. Люси Хартфилия, как это обычно с ней бывало по средам – да и что уж там, по любым другим дням недели – катастрофически опаздывала. Ее любимая, ставшая почти родной студенческая кофейня «Звездный ключ», где она подрабатывала, чтобы оплачивать крохотную, но свою квартирку и учебу на журфаке, наверняка уже заждалась свою вечно витающую в облаках фантазий бариста. Замотавшись в объемный, мягчайший шарф (подарок предусмотрительной Леви), словно пытаясь соорудить себе кокон от безжалостного зимнего утра, Люси мысленно перебирала самые сочные проклятия в адрес зимы, гололеда и, конечно же, собственной феноменальной неуклюжести. Сегодня эта гремучая смесь грозила ей не просто очередным выговором за опоздание, а чем-то посерьезнее. Сумка с ноутбуком, где хранились драгоценные наброски ее дебютного романа – истории о любви такой силы, что способна растопить любые льды, – предательски норовила соскользнуть с плеча. Выбившиеся из-под шапки светлые пряди, словно маленькие непослушные чертята, настырно лезли в глаза, мешая разглядеть очередную замаскированную ледяную ловушку. И вот именно в тот самый момент, когда она, пытаясь одновременно убрать с лица эти золотистые помехи, поправить сползающую сумку и героически ускорить шаг у самого входа в университетский кампус, земля коварно и без предупреждения ушла у нее из-под ног. Падение было таким резким, таким унизительно-неожиданным, что на мгновение в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Инстинкт самосохранения, сработавший быстрее, чем мозг успел зарегистрировать факт полета, заставил Люси выставить вперед правую руку, пытаясь хоть как-то смягчить неизбежный, жесткий удар. Неприятный, сухой хруст, отдавшийся острой, пронзительной болью, мгновенно вышиб из глаз слезы, и это были не слезы досады от очередного публичного конфуза. Это была настоящая, обжигающая, пульсирующая боль, разом заставившая забыть и про опоздание, и про стылый ветер, и про все на свете, кроме этого разрывающего ощущения в запястье. – Люси! Голос, такой знакомый, такой… до мурашек будоражащий, заставил ее вздрогнуть всем телом, даже сквозь пелену боли. Грей Фуллбастер. Он как раз неспешно, с видом человека, познавшего все тайны мироздания и слегка ими разочарованного, брел на свой инженерный, и его обычно непроницаемое лицо, с которого редко сходила маска легкой отстраненности и толики сарказма, сейчас исказилось неподдельной, почти панической тревогой. Он рванул к ней, позабыв о своей фирменной невозмутимости и о том, что «спешка нужна только при ловле блох, Нацу», словно мир вокруг накренился и грозил вот-вот обрушиться. Как обычно, даже в этот собачий холод, способный заморозить мысли, на нем красовалась лишь тонкая толстовка поверх футболки – его необъяснимая, почти легендарная в «Хвосте Феи» привычка игнорировать минусовые температуры, от которой он не мог (или, скорее, демонстративно не хотел) избавиться. Но сейчас Грей, этот «Снежный Король», проявил чудеса собранности и неожиданной… нежности? Он осторожно, почти благоговейно, помог Люси подняться, его руки, неожиданно сильные и уверенные, крепко, но так бережно поддерживали ее, не давая снова поскользнуться на предательском, блестящем льду. От его прикосновения по коже Люси пробежал табун мурашек, не имеющий никакого отношения к холоду. – Рука? – коротко, почти выдохнул он, его темные, цвета грозового неба, глаза внимательно и с такой неприкрытой тревогой сканировали ее запястье, которое на глазах начинало опухать и выглядело пугающе неестественно. От его взгляда, такого пристального и обеспокоенного, у Люси почему-то предательски забилось сердце. Она, сгорая от дикого смущения из-за его внезапной близости – так близко он еще никогда не был – и такой неприкрытой, почти интимной заботы, попыталась отшутиться, выдавить из себя что-то небрежное, в стиле «я-сильная-и-независимая»: – Да так, ерунда… Наверное, просто ушиблась сильно. Само пройдет. К свадьбе заживет… чьей-нибудь. Но предательские слезы, все еще блестевшие на ресницах, и исказившееся от новой, острой вспышки боли лицо красноречивее любых слов говорили об обратном. Да и шутка вышла так себе, если честно. – Никакая не ерунда, Хартфилия, – отрезал Грей, и в его голосе прозвучали такие стальные, властные нотки, что спорить расхотелось моментально. – В травмпункт. Немедленно. И без фокусов. Он решительно проигнорировал ее слабые, неуверенные протесты («Да я сама дойду!», «Не стоит беспокоиться!»), почти подхватил под здоровую левую руку, стараясь не задевать пострадавшую, и уверенно повел в сторону ближайшей больницы, расположенной, к великому счастью Люси (или ее сегодняшнему невезению, как посмотреть), совсем недалеко от кампуса Люси чувствовала, как щеки пылают – от боли, от смущения, от того, что этот «слишком-крутой-для-этого-мира» и вечно «неприступно-холодный» Грей Фуллбастер сейчас так участливо, почти по-рыцарски, суетится вокруг нее, обычной Люси Хартфилии. Мир определенно сошел с ума. Или это она от боли начала бредить? В травмпункте, пропахшем стерильностью, антисептиками и чужой, застарелой болью, все оказалось значительно хуже, чем Люси втайне, где-то в самом дальнем уголке паникующей души, надеялась. Рентгеновский снимок, бесстрастный и черно-белый, безжалостно подтвердил молчаливые опасения Грея: перелом. Со смещением. Вердикт врача, пожилого уставшего мужчины с добрыми глазами, прозвучал как приговор: гипс на несколько долгих, мучительных недель. Люси чуть не разревелась прямо там, в этом холодном белом кабинете, представив, как рушатся все ее планы, словно карточный домик. Как она будет управляться в кофейне одной левой? Как будет печатать свой роман, который только-только начал обретать форму и смысл? Как, черт возьми, она вообще будет существовать с одной рабочей рукой, будучи такой рассеянной и, чего уж греха таить, местами безалаберной? Грей все это время был не просто рядом – он был ее несокрушимой опорой, ее каменной стеной. Молчаливый, сосредоточенный, но удивительно, невероятно поддерживающий. Э Он взял на себя все разговоры с врачами, что-то быстро и уверенно заполнял в каких-то бумагах, пока Люси сидела на жесткой кушетке, обтянутой потрескавшимся кожзамом, потерянно и обреченно глядя на свою правую руку, уже закованную в тяжелый, белый гипсовый панцирь. Когда все медицинские формальности были, наконец, улажены, он, не задавая лишних вопросов и не давая ей опомниться, решительно вызвался проводить ее до дома. Люси была слишком разбита – и морально, и физически, – чтобы найти в себе силы спорить или изображать ненужную гордость. Ей просто хотелось, чтобы этот кошмарный день закончился. И, как ни странно, присутствие Грея рядом каким-то непостижимым образом успокаивало. Ее маленькая, но такая любимая и уютная квартирка встретила их привычным творческим беспорядком, который сейчас, на фоне ее свежеприобретенной беспомощности, казался особенно удручающим и почти враждебным. Разбросанные книги, стопки бумаг с черновиками и идеями на письменном столе, сиротливая грязная чашка с недопитым утренним чаем на прикроватной тумбочке. Грей окинул все это быстрым, оценивающим взглядом, и на его лице, обычно таком сдержанном, промелькнуло что-то похожее на понимание, смешанное с плохо скрываемым сочувствием. Он не сказал ни слова осуждения, и Люси была ему за это бесконечно благодарна. – Слушай, – начал он немного неловко, потирая шею – этот жест, как Люси давно заметила, выдавал его смущение или неуверенность, – тебе же… ну, одной совсем тяжко будет. Давай я… это… помогу. На первых порах, пока не приноровишься. С готовкой там, с магазинами… Ну, ты поняла. Люси удивленно вскинула на него ресницы, обрамленные светлыми, чуть слипшимися от недавних слез волосками. Грей. Фуллбастер. Предлагает помощь. Ей. Добровольно. Это было из разряда фантастики, не иначе. Сценарий для ее следующего романа, не меньше. – Что ты, Грей, не нужно, правда… Я не хочу тебя утруждать… Я справлюсь, – запротестовала она скорее по инерции, из въевшейся привычки все делать самой, хотя в глубине души отчаянно, до крика, до спазма в горле, нуждалась именно в этой помощи. – Я все равно тут рядом живу, забыла? – бросил он как бы невзначай, стараясь, чтобы это прозвучало максимально буднично и не походило на великодушное одолжение. Нет, Люси всегда предательски хорошо помнила, что их дома находятся практически на одной улице, буквально в паре кварталов друг от друга – судьбоносное совпадение, о котором она старалась не думать слишком часто. – Так что это вообще не проблема. Считай, соседская взаимовыручка. Он, не дожидаясь дальнейших возражений, помог ей снять промокшую от подтаявшего снега обувь и тяжелое пальто, что с одной загипсованной рукой было бы для нее настоящим испытанием. Затем, оглядев ее скромную, но милую кухню с видом заправского хозяина, решительно спросил: Кофе? Или, может, горячий шоколад? Какао? Чай с лимоном и имбирем, чтобы согреться? – его голос, обычно ровный и чуть насмешливый, сейчас звучал непривычно мягко, почти бархатно, обволакивая и успокаивая. – Кофе, пожалуйста… черный, без сахара, – едва слышно прошептала Люси, завороженно наблюдая, как он, с неожиданной для его амплуа «крутого парня» сноровкой, немного неуклюже, но очень старательно хозяйничает на ее территории. Это выглядело одновременно забавно, трогательно и… невероятно мило. Он даже фартук ее дурацкий с рюшами нацепил, чтобы не испачкать толстовку, и выглядел в нем до смешного серьезным. В этот момент Люси вдруг увидела не отстраненного красавчика, разбивателя девичьих сердец и звезду инженерного факультета и общего клуба, а просто парня. Заботливого, немного смущенного, искренне желающего помочь, и все так же предательски горячего... Она все чаще ловила на себе его теплые, задумчивые взгляды, от которых по спине бежали мурашки, и с удивлением чувствовала, как внутри что-то предательски быстро тает, превращаясь в сладкую, тягучую патоку. Убедившись, что у Грея на кухне все схвачено, и желая подавить это нарастающее, совершенно неуместное сейчас смущение, она решила, что самое время всем отписаться. Нужно предупредить своего администратора (и по совместительству студентку 3 курса психологии и «мамочку» клуба) Миру в кофейне, что сегодня она не выйдет, и однокурсников, что на парах ее не будет, чтобы не создавать лишней паники у друзей по клубу. Эти сорвиголовы, особенно Нацу, получив информацию об отсутствии ответственной, пусть и вечно опаздывающей, Люси в привычных местах обитания, могли случайно разнести в ее поисках всю Магнолию. А ей сейчас нужны были тишина и покой. Ну, и немного кофе от Грея Фуллбастера. Грей же, под своей обычной броней легкого пофигизма и сарказма, отчаянно пытался скрыть то странное, доселе неизведанное волнение, которое вызывала в нем эта хрупкая, растерянная, такая беззащитная сейчас девушка. Он всегда считал Люси милой, умной, даже какой-то… особенной, светлой, что ли. Но ее показная независимость, ее вечное «я сама» и его собственная, глубоко запрятанная, патологическая неуверенность во взаимной симпатии (впервые в жизни он, Грей Фуллбастер, так панически боялся получить отказ!) всегда держали его на безопасном, выверенном расстоянии. Теперь же эта невидимая стена, возведенная им самим, казалось, дала первую, но очень внушительную трещину. И, что самое удивительное, ему хотелось не чинить ее, а расширить эту брешь. Когда густой, насыщенный аромат свежесваренного кофе уже плотно окутал маленькую квартирку, смешиваясь с запахом ее духов и чего-то неуловимо домашнего, а Люси, укутанная в мягкий плед, примостилась на диване, чувствуя себя одновременно и самой несчастной калекой во вселенной, и объектом неожиданной, будоражащей кровь заботы, в дверь неожиданно и довольно настойчиво позвонили. Так, словно от этого зависела судьба мира. На пороге, к ее огромному удивлению, стояли Нацу Драгнил, сияющий своей фирменной беззаботной, почти щенячьей улыбкой, от которой хотелось то ли улыбнуться в ответ, то ли спрятаться, и Мираджейн Штраус, с ее неизменным видом «мамочки всея Хвоста Феи», но сегодня ее обычно ласковый взгляд был строгим и явно встревоженным. – Лю-ю-юси! Подруга! Я тут краем уха слышал, ты… боевое ранение получила на скользком фронте! – прогремел Нацу, врываясь в квартиру без малейшего намека на приглашение, словно жизнерадостный розоволосый ураган. – Все ребята хотели прийти, целая делегация, но Мира сказала, что тебе нужен покой! Поэтому, мы только вдвоём… ну, типа, разведка боем… пришли тебя морально поддержать! И фруктов принесли! Витамины – это вещь! Хаос, который они принесли с собой, был закономерен, ожидаем и даже в чем-то приятен. Нацу тут же начал энергично размахивать руками, рассказывая какую-то невероятную, полную преувеличений историю о том, как он тоже однажды сломал ногу, пытаясь залезть на дерево за сбежавшим котом, и едва не смахнул с полки любимую фарфоровую вазочку Люси в виде кошки (Грей, с молниеносной реакцией, достойной ниндзя, успел ее подхватить буквально в последний момент, сопроводив это тихим, но выразительным вздохом и многозначительным взглядом на Нацу). Мира, в свою очередь, принялась строго, но с материнской заботой отчитывать Люси за неосторожность («Нужно же под ноги смотреть!»), одновременно пытаясь деликатно выяснить все подробности произошедшего и оценить «масштабы трагедии», попутно осматривая гипс с видом опытного фельдшера. Грей, к огромному, просто колоссальному удивлению Люси, не выказал ни малейшего раздражения от этого внезапного и шумного вторжения. Он спокойно и лаконично отвечал на многочисленные, порой каверзные, вопросы Миры, невозмутимо следил, чтобы Нацу в своем энтузиазме ничего не разнес окончательно (хотя пару раз был близок к этому), и даже умудрился незаметно сделать им обоим чай, пока они оживленно, перебивая друг друга, обсуждали Люси и дальнейшее решение ее «переломных» проблем с работой, учебой и финансами. Люси наблюдала за этой немного абсурдной, но такой теплой сценой, и смех, смешанный с подступающими слезами благодарности, невольно вырвался у нее. В такие моменты она особенно остро чувствовала, что «Хвост Феи» – это не просто студенческий клуб по интересам, а настоящая, немного сумасшедшая, но очень дружная, поддерживающая семья, готовая прийти на помощь в любую минуту. Мира, быстро убедившись, что Люси хоть и травмирована, но находится в действительно надежных и, что самое главное, заботливых руках (ее проницательный взгляд, полный скрытого смысла, несколько раз с особым значением останавливался то на Грее, сосредоточенно помешивающем сахар в своей чашке, то на Люси, смущенно теребящей край пледа, и в нем явно читалось что-то вроде: «Ну наконец-то, голубки мои сизокрылые, лед тронулся!»), вскоре засобиралась, сославшись на какие-то неотложные дела в их клубе. Недаром Миру считали главной свахой, психологом и миротворцем «Хвоста Феи». Поэтому она, уходя, авторитетно заявила, что попросит всех пока не беспокоить Люси чрезмерными визитами, дескать, ей нужен покой, постельный режим и вообще, ей есть кому помочь с бытовыми мелочами (при этом она многозначительно стрельнула глазами в сторону Грея, который сделал вид, что страшно увлечен разглядыванием узора на своей чашке). Нацу она утащила с собой почти силой. Не успела дверь сомкнуться за спинами этой парочки – а Нацу, которого Мира всё-таки отпустила у подъезда, уже шмыгнул обратно, как заправский шпион. Смекалка у парня работала что надо: он мигом просек, что этот ледышка Грей, этот «мистер Невозмутимость», только и мечтает, как бы поскорее всех спровадить, чтобы остаться с Люси наедине. А такой шанс упускать нельзя! Идеальный момент для… ну, для чего-нибудь! Он, конечно, был расстроен из-за Люсиного перелома, но в то же время тайно рад за подругу – эта же временами так неуклюже, просто до смешного, палила свою симпатию к Грею, что только слепой бы не заметил! Ну, и за этого охламона Фуллбастера, чего уж там, тоже. С тех самых пор, как Нацу год назад, совершенно случайно, приволок в «Хвост Феи» симпатичную первокурсницу с волосами цвета расплавленного солнца и глазами, как шоколад, Отмороженный, кажется, наконец-то угомонился, перестав направо и налево подтверждать свое громкое звание главного сердцееда университета и коллекционера разбитых сердец. Хорошо еще, что он сам, Нацу, не успел влезть со своими «гениальными» идеями по сближению этой парочки – а ведь мыслишка-то была, и не одна! Но поговорив с Мирой и получив её твердое заверение, что эти двое уже у нее «на карандаше», и она непременно ими займется, как только до них дойдет очередь в ее обширном списке «потенциальных пар», и зная характер Нацу, решительно добавив, чтобы «не лез, и даже и не подшучивал, а то хуже будет», он благоразумно решил не отсвечивать и сделать вид, что ничего не знает и не замечает. Хотя это было чертовски трудно. И вот теперь, когда сама судьба вмешалась, подкинув этот коварный гололед, и, похоже, все клеилось как нельзя лучше (ну, если не считать сломанной руки Люси), Нацу вдруг остро ощутил: ему совершенно не улыбалось в обозримом будущем, любуясь на эту намечающуюся «сладкую парочку», лишний раз терзаться воспоминаниями о собственных амурных неудачах и провалах. И уж тем более – покорно дожидаться своей очереди в том самом Мирином списке! Нет уж, пора брать быка за рога! – Слышь, Грей, – заговорщицки прошептал он, подкравшись к ничего не подозревающему Фуллбастеру, который как раз методично и с неожиданной аккуратностью мыл чашки после незваных гостей. – Ты же это… с девчонками ладить умеешь, опыт у тебя богатый, легенды ходят. А нет у тебя на примете кого-нибудь… ну, знаешь, такую… шикарную и свободную? А то знаешь, у меня так много свободного времени последнее время… Даже не знаю, чем бы мне заняться, и где его проводить? – хитро прищурился он, откровенно намекая, что без интересного занятия он может и задержаться, да и вообще постоянно быть рядом, так сказать, третьим не лишним. Грей окинул Нацу своим фирменным скептическим взглядом, мгновенно разгадав его нехитрую попытку шантажа. Он решил, что наглеца нужно проучить! На ум пришла одна идея... Она показалась ему одновременно совершенно абсурдной и… почему-то чертовски забавной. Особенно зная о «выдающихся» навыках Нацу в искусстве флирта и уморительных историях о его вечных неудачах с девушками, которые он неизменно оправдывал полным отсутствием «нормальных девчонок». – Знаешь, Нацу, – протянул он медленно, и в уголке его губ мелькнула хитрая, почти дьявольская улыбка, которую Люси, сидевшая на диване и с любопытством наблюдавшая за этой сценой, успела заметить и с интересом прислушалась. – А ведь есть у меня одна… подруга детства. Почти копия нашей Миры по «шикарности», огонь, а не девушка. Эрза ее зовут, Скарлет. Учится на медицинском, так что и подлечит тебя (хотя, скорее покалечит), если что. Он картинно достал телефон и, найдя нужную фотографию, с важным видом продемонстрировал Нацу портрет строгой, но невероятно красивой девушки с копной алых, как пламя, волос и решительным, пронзительным взглядом, от которого у самого Нацу на мгновение перехватило дыхание. Люси, хоть и понятия не имела, кто эта впечатляющая особа, но, видя, как Грей с абсолютно серьезным, почти покерфейсным выражением лица предлагает Нацу эту явную, стопроцентную авантюру, не удержалась от тихой улыбки и с любопытством кивнула, мол, давай-давай, жги. Ей даже стало немного жаль этого простодушного, как валенок, Нацу, которому, по ее скромному мнению, с такой амазонкой вряд ли что-то светило. Кроме, разве что, хорошей трепки. Однако глаза Драгнила тут же загорелись нездоровым, почти безумным энтузиазмом. – Ого! А она… она ничего так! Мне под стать! – восхитился он, уже представляя, как они с этой Эрзой играют в доктора и пациента (и в его фантазиях он был пациентом), и мысленно хвалил себя за сообразительность и удачно подвернувшийся шантаж. – Напишешь ей? Быстро! Свидание с такой красоткой! Это же просто подарок судьбы! Когда Нацу, получив туманное, но многообещающее обещание Грея «все устроить, и сказать Эрзе, что хочет познакомить с её судьбой», наконец, ускакал, переполненный радужными надеждами и грандиозными планами по завоеванию аловолосой богини, Люси с легким, едва заметным укором посмотрела на Грея. – Тебе не жалко твою подругу детства? Он же ее с ума сведет своей непосредственностью и огненными идеями. Или она его первым же вечером прибьет каким-нибудь медицинским инструментом. За дело, конечно. Грей лишь пожал плечами, на его губах все еще играла легкая, самодовольная усмешка. – Я знаю Эрзу. И я, к сожалению, слишком хорошо знаю Нацу. Ему, конечно, придется очень, очень постараться, чтобы не получить по первое число. Но, кто знает, может, это именно то, что им обоим сейчас нужно? Ему – хороший урок такта и выдержки, ей – немного контролируемого безумия в ее идеально распланированной жизни. А так хоть помечтает немного, развлечется перед сессией. Да и нам, возможно, на какое-то время станет значительно тише. Одни плюсы. К их обоюдному и полнейшему, граничащему с шоком, изумлению, спустя пару недель Люси и Грей с отвисшими челюстями узнали от самой Эрзы (которая позвонила Грею не для того, чтобы его убить, а чтобы с пристрастием, достойным следователя, допросить, что это за «ходячее стихийное бедствие цвета сакуры» он на нее натравил, но в голосе которой, к удивлению Грея, сквозило странное, непривычное веселье), что Нацу, этот ходячий катаклизм, каким-то совершенно невероятным, почти магическим образом действительно умудрился не только не получить от суровой Эрзы по первое число (хотя, по слухам, гулявшим в «Хвосте Феи», был очень, ОЧЕНЬ близок к этому пару раз), но и каким-то чудом заинтересовать неприступную алую бестию. После первого свидания в парке, они уже три раза ходили вместе в кино, два раза в кафе и один раз в музей современного искусства, откуда их чуть не выгнали за слишком громкие и эмоциональные споры о высоком, что немедленно стало главной темой для многочисленных шуток, подколок и даже тотализатора в «Хвосте Феи» (Мира принимала ставки на то, как скоро Нацу от нее выхватит). *** Дни потекли своей неспешной, но наполненной каким-то новым, особенным смыслом чередой. Грей действительно оказался не просто полезным – он стал незаменимым. Он приходил каждое утро, как по часам, ровно в восемь, чтобы приготовить Люси ароматный, бодрящий кофе (он даже научился рисовать пенкой кривые сердечки, отчего Люси каждый раз смеялась) и какой-нибудь нехитрый, но удивительно вкусный завтрак – обычно это были его фирменные тосты с сыром или омлет, который у него получался на удивление пышным. Помогал ей с покупками, таская тяжелые сумки, забирал ее конспекты из университета, которые ей любезно собирали подруги, стойко, как настоящий психотерапевт, выслушивал ее жалобы на скуку, беспомощность и творческий кризис. Иногда он даже пытался помочь с набором текста для ее рассказов, что неизменно выливалось в забавные и милые препирательства из-за его сугубо инженерного, логичного, как интеграл, склада ума и ее безудержного творческого полета писательской фантазии. Она не понимала, куда делся тот крутой и неприступный красавчик, симпатию к которому она так часто отрицала. Но, кажется, этот Грей нравился ей куда больше... Они много разговаривали. Обо всем на свете – о мелочах, которые вдруг приобретали огромное значение, и о важном, о чем раньше боялись даже думать, не то что говорить вслух. О страхах Люси перед туманным, неопределенным будущим и ее писательских амбициях, о ее мечте издать книгу и о том, как она боится провала. О скрытой за семью замками неуверенности Грея, его нелюбви к шумным компаниям (которая на самом деле была лишь защитной реакцией от излишнего внимания) и его сложных отношениях с отцом. Случайные, мимолетные прикосновения – когда он поправлял ей съехавшую на бок подушку, когда их пальцы на мгновение соприкасались, когда он передавал ей чашку с дымящимся напитком, когда он помогал ей застегнуть предательски неподатливую пуговицу на блузке (задача, ставшая для Люси с одной рабочей рукой почти невыполнимой и каждый раз вызывавшая у обоих волну горячего смущения и тихого, нервного смеха) – посылали по коже целые россыпи электрических разрядов, от которых перехватывало дыхание. Долгие, внимательные взгляды теперь задерживались друг на друге чуть дольше, чем позволяла простая дружеская вежливость, и в их глубине плескалось что-то новое, волнующее, пугающее и одновременно невероятно, до дрожи, притягательное. Что-то, чему они оба боялись дать имя. Тихие вечера они все чаще проводили за просмотром каких-нибудь старых, добрых фильмов или дурацких сериалов, которые они вместе выбирали, споря до хрипоты. И Люси несколько раз, сама того не замечая, совершенно невольно засыпала на его плече, уткнувшись носом в его теплую толстовку, пахнущую морозом, кофе и чем-то неуловимо «греевским», чувствуя себя удивительно спокойно, уютно и защищенно, как никогда раньше. Грей в такие моменты замирал, боясь ее разбудить, и просто сидел, осторожно обнимая ее за плечи, вдыхая тонкий аромат ее волос, пахнущих ванилью и мечтами, и чувствуя, как его обычно такое циничное и холодное сердце наполняется незнакомой доселе, почти болезненной нежностью. Под общим, весьма настойчивым давлением друзей из «Хвоста Феи» (особенно Миры, которая взяла ситуацию под свой чуткий, почти материнский контроль и провела с Греем отдельную, весьма продолжительную «воспитательную беседу» о рыцарстве, ответственности и о том, что «настоящие мужчины не бросают девушек в беде, особенно таких милых, как Люси»), Грею даже пришлось «согласиться» переехать к Люси на диван... временно, конечно, исключительно для удобства и оказания круглосуточной помощи. Люси сначала отчаянно, до пунцовых щек, протестовала, бормоча что-то про неудобства и личное пространство, но потом, поддавшись уговорам Миры (которая умела быть очень убедительной) и собственному, глубоко запрятанному, тайному желанию, которое она боялась признать даже самой себе, сдалась. Диван, конечно, был не самым удобным местом для сна, но близость Грея, его тихое сопение из соседней комнаты, каким-то странным образом успокаивали.

***

Однажды вечером среды, ровно через месяц после того злополучного падения, когда за окном снова завывал промозглый ветер, а городские огни расплывались в мокром стекле, Люси особенно сильно хандрила. Рука противно, монотонно ныла под гипсом, напоминая о ее беспомощности, вдохновение для романа испарилось без следа, оставив после себя лишь пустой белый лист на экране ноутбука, а гнетущее чувство зависимости и собственной никчемности давило невыносимым грузом. Грей, как обычно, хлопотал на кухне, колдуя над своим фирменным кофе с щепоткой корицы – рецепт, который он где-то вычитал и теперь с гордостью практиковал, совершенствуя с каждым днем и добавляя какие-то свои секретные ингредиенты. Он сразу заметил ее подавленное, почти слезливое состояние, едва войдя в комнату. Поставив перед ней дымящуюся, ароматную чашку, он присел рядом на диван, на этот раз чуть ближе, чем обычно, почти касаясь ее плечом, нарушая негласные, но такие ощутимые границы их вынужденного, но такого уютного и ставшего уже привычным сожительства. – Эй, блондинка, – тихо, почти на ухо позвал он, его голос был низким и обволакивающим, как теплый кашемировый плед в промозглый вечер. – Все будет хорошо. Слышишь? Ты справишься. Мы справимся. Вместе. Ну, то есть… я помогу. Люси подняла на него глаза, полные непролитых слез и такой безграничной, такой искренней благодарности, что у Грея что-то сладко и тревожно екнуло где-то в районе сердца. Он вдруг понял, что готов сделать все, что угодно, лишь бы эти глаза больше никогда не плакали. – Спасибо, Грей. За все. Я… я правда не знаю, как бы я справилась со всем этим без тебя, – ее голос предательски дрогнул, и эта маленькая слезинка, все-таки скатившаяся по щеке, стала последней каплей. Атмосфера в маленькой, уютной комнате мгновенно накалилась, воздух, казалось, загустел и заискрился от невысказанных чувств, от сдерживаемого напряжения, которые оба так долго, так мучительно и так тщательно скрывали друг от друга и от самих себя. Грей видел ее хрупкость, ее уязвимость, ее обезоруживающую искренность, и что-то внутри него, державшееся на последнем, самом тонком волоске самоконтроля, наконец, с оглушительным, почти слышимым треском сломалось, выпуская на волю давно сдерживаемый ураган эмоций. К черту все сомнения. К черту страх. Он осторожно, почти трепетно, взял ее здоровую левую руку, его чуть шершавые, но такие теплые пальцы медленно, но уверенно переплелись с ее, посылая новую, обжигающую волну тепла по всему телу Люси. Его взгляд стал серьезным, глубоким, почти обжигающим, заглядывающим, казалось, в самую душу, отражая все то, что он так долго не мог или не решался сказать словами. – Люси… – прошептал он, и в этом единственном слове, в ее имени, произнесенном с такой невыразимой, почти болезненной нежностью, было столько невысказанных чувств, столько сдерживаемой тоски и накопленного, почти невыносимого желания. Он медленно, мучительно медленно, наклонился, давая ей тысячу возможностей отстраниться, уклониться, сказать «нет», но она не двинулась, лишь затаила дыхание, ее сердце колотилось где-то в горле, оглушая и заглушая все остальные звуки, кроме его учащенного дыхания. Его губы коснулись ее – сначала нежно, почти невесомо, пробуя, спрашивая разрешения, дразня и искушая, словно пробуя на вкус запретный плод. А потом, когда она ответила таким же трепетным, едва уловимым движением, робко подавшись навстречу, прикрыв глаза, поцелуй стал глубже, настойчивее, сметая все возведенные ими преграды, все страхи и сомнения, как внезапное весеннее цунами. Боль от сломанной руки на какое-то благословенное мгновение совершенно забылась, уступая место совершенно иному, всепоглощающему, пьянящему, до головокружения, ощущению, от которого перехватывало дыхание и сладко ныло под ложечкой. Он целовал ее так, словно ждал этого целую вечность, жадно, но невыразимо бережно, вкладывая в этот поцелуй всю свою нерастраченную нежность, всю свою тоску, все свое отчаянное желание. И Люси отвечала ему с такой же отчаянной, накопившейся за месяцы тайных взглядов и недомолвок страстью, словно всю жизнь боялась, но безумно хотела именно этого, именно с ним, с этим невозможным, колючим, но таким родным парнем. Мир сузился до их переплетенных тел, до горьковато-сладкого вкуса кофе и корицы на его губах, до обжигающего тепла его кожи под тонкой тканью футболки, которую так хотелось смять в руках. Осторожно, но настойчиво, он помог ей подняться с дивана, одной рукой крепко, собственнически обнимая ее за талию, другой бережно поддерживая, оберегая ее травмированную руку, и, не разрывая поцелуя, который становился все более требовательным, все более откровенным и голодным, повел ее в спальню, где в мягком, интимном полумраке, создаваемом лишь светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, все казалось еще более волнующим, запретным и желанным. Гипс, конечно, вносил свои пикантные коррективы в их первую, такую долгожданную, выстраданную ночь, создавая определенные, порой комичные, но от этого не менее волнующие неудобства. Но это лишь добавило остроты и какой-то особенной, пронзительной нежности их близости, заставив Грея проявить особую, почти невероятную изобретательность, терпение и внимание к каждому ее вздоху, к каждому движению, к каждому тихому, срывающемуся стону. Каждое его прикосновение было наполнено не только разгорающейся добела, почти животной страстью, но и такой глубокой, почти благоговейной заботой, таким трепетом, что Люси чувствовала себя одновременно и безумно желанной, и бесконечно, абсолютно защищенной. Он исследовал ее тело медленно, трепетно, словно открывая для себя новый, неизведанный, драгоценный мир, каждый изгиб, каждую родинку, заставляя ее забыть обо всем на свете, кроме этой ночи, этих ощущений, этого неожиданного, выстраданного, но такого долгожданного, почти нереального счастья. Он привычным, отработанным за годы жестом стянул через голову свою вечно мешающую ему футболку, отбрасывая ее куда-то в темноту комнаты, и Люси, густо покраснев, несмотря на полумрак, невольно на несколько захватывающих дух секунд залюбовалась рельефом его обнаженного торса, игрой мышц под гладкой кожей, прежде чем он снова притянул ее к себе, увлекая в водоворот чувств, где не было места ничему, кроме них двоих, их шепота, их сплетенных тел и бешено стучащих сердец. Это была ночь откровений, нежности и всепоглощающей страсти, смешанных в пьянящий, дурманящий коктейль, который они оба, сами того до конца не осознавая, так долго, так отчаянно и так тайно жаждали, боясь признаться в этом даже самим себе. Ночь, когда лед окончательно растаял, уступив место обжигающему пламени. *** Утро следующего дня встретило Люси нежным, акварельным солнечным светом, деликатно пробивающимся сквозь небольшую щель в шторах, и знакомым, уютным, ни с чем не сравнимым теплом мужского тела рядом. Она проснулась в его объятиях, его сильная рука, такая надежная, покоилась на ее талии, прижимая к себе, а его ровное, мирное дыхание мягко касалось ее волос, щекоча и вызывая улыбку. Неловкость и последние тени сомнений прошлого вечера растворились без следа, словно их и не было, оставив после себя лишь удивительное ощущение уюта, абсолютного, какого-то звенящего спокойствия и глубокой, внутренней правильности всего происходящего. Словно так и должно было быть всегда. Грей, все еще сонный, с очаровательно взъерошенными темными волосами, лениво приоткрыл один глаз и, увидев, что она не спит и смотрит на него с каким-то новым, нечитаемым, но определенно счастливым выражением на лице, улыбнулся той самой редкой, искренней, немного мальчишеской, обезоруживающей улыбкой, от которой у Люси всегда предательски замирало сердце и подкашивались колени, даже когда они были просто друзьями по клубу. Он молча, не говоря ни слова, чтобы не спугнуть это хрупкое, интимное утреннее волшебство, поцеловал ее в макушку, потом нежно провел губами по виску, вдыхая ее запах, и наконец, нашел ее губы для долгого, сладкого утреннего поцелуя, ленивого и тягучего, как мед, обещающего еще много таких же сладких мгновений. Они лежали так еще некоторое, бесконечно драгоценное время, нежась в блаженной тишине, нарушаемой лишь их тихим дыханием и редкими звуками просыпающегося города за окном, наслаждаясь этой новой, такой откровенной близостью и осознанием того, что их отношения только что перешли на совершенно иной, захватывающий, головокружительный и такой желанный этап. Сломанная рука, конечно, была той еще неприятностью, источником боли и множества неудобств, но именно она, эта нелепая, почти трагикомичная случайность на предательски скользком, покрытом ледяной глазурью тротуаре, стала тем самым неожиданным катализатором, тем самым «волшебным пинком» от судьбы, который, как искусный взрывник, разрушил невидимые, но такие прочные стены недоверия, страхов и сомнений между ними и открыл дорогу настоящим, глубоким, взаимным чувствам. Впереди было еще долгое лечение, недели в ненавистном гипсе, новые бытовые трудности и притирки, но теперь Люси знала наверняка – она пройдет через все это не одна. Эта вынужденная зависимость и такая неожиданная, но невероятно искренняя и всеобъемлющая забота Грея, его внезапно проснувшаяся нежность оказались именно тем недостающим элементом, тем самым толчком, который был так нужен им обоим, таким упрямым и гордым, чтобы перестать бояться собственных чувств, отбросить все сомнения и просто позволить себе быть счастливыми, здесь и сейчас, не оглядываясь на прошлое и не загадывая на далекое будущее. Через некоторое время Грей, с тихим, полным немого сожаления вздохом, все же неохотно выбрался из теплой, уютной постели, пахнущей ею, им и их общей, такой незабываемой ночью. – Кофе? – спросил он, и в его голосе уже не было ни капли прежней неловкости или напускной, защитной небрежности, только глубокая, обволакивающая нежность и знакомые, чуть хрипловатые после сна, собственнические нотки, от которых у Люси потеплело где-то глубоко внутри, разливаясь по телу приятной истомой. Люси, наблюдая за ним из-под ресниц, за тем, как он потягивается, демонстрируя идеальную мускулистую спину, счастливо, чуть лукаво улыбнулась. – Обязательно. Твой фирменный. С корицей и… двойной порцией любви? Грей усмехнулся, его глаза заблестели ответным лукавством, подмигнул ей и, напевая что-то себе под нос какую-то незамысловатую мелодию и по своей старой, неистребимой привычке уже без футболки (к чему Люси, кажется, начинала привыкать с подозрительным, почти пугающим удовольствием), уверенно, как у себя дома, хозяйничал на ее маленькой, но теперь такой особенной кухне. Люси смотрела на его широкую спину, на то, как утренний солнечный луч играет в его темных, взъерошенных после сна волосах, и с абсолютной, кристальной ясностью понимала, что этот утренний кофейный ритуал теперь станет их общим, интимным, особенным секретом. А такая ненавистная поначалу зима, коварный гололед и одно досадное, неловкое падение неожиданно, почти волшебным образом, подарили ей самое настоящее, хрупкое, как первый лед, но оттого еще более ценное, согревающее душу кофейно-ледяное счастье. И она была готова наслаждаться каждым его глотком.