Как стать зависимым за день: пособие от Поттера

10:11 p.m.

от кого: Любовь

«Что на тебе сейчас надето?»

      Гарри отрывается от прослушивания очередного подкаста про убийцу, — на этот раз это был Джеффри Даммер, что обрёл значительную популярность из-за сериала, — аккуратно подчёркивая зелёным важные фразы своего конспекта. Пусть и для него всё казалось важным, так как нужную информацию он отделять до сих пор и не научился, но в зелёном цвете что-то казалось чуть яснее. Мысли выстраиваются в ряд, и перестают прыгать от воспоминаний о предыдущем дне, о вкусном яблочном соке, что он пил на ужин, о посредственном музыкальном вкусе водителя автобуса. Он просто становится таким же упорядоченным, как и правила в старой игрушке на консоли. Он любит ритуалы, и особенным он чувствует себя именно в том: в книге, в маркере, в тёплом чае и ощущении шерстяного пледа на плечах. Всё под его контролем. Но Том таким не является.       В его комнате всё организовано по мелочам — уголок для чашки, стопка исписанных на лекциях тетрадей, лампа включена в одном и том же положении, чтобы свет не давил, а ласкал жёлтым напряжённые веки. Эти маленькие привязки — его границы. Они помогают не утонуть внутри своей головы, не пробраться глубже в череп. Но Том не организован. Том вообще всегда сам по себе.       Мракс появляется в его жизни неожиданно, заваливая странными вопросами, о которых Гарри даже не думал. Валится снегом на голову, разрушает первичные устои его существования своим появлением, но ему… нравится этот дискомфорт. Поттер может даже представить, что становится нормальным рядом с Томом, дышит с ним одним кислородом и открывается с иной, более идеальной стороны самого себя. Это льстит и не даёт усомнится в том, что он, всё же, по-настоящему интересен.       Телефон в руках греется, уведомление продолжает светиться маячком. Гарри задерживает дыхание, потому что в его мире с тех самых пор всегда так: как только приходит сообщение от Тома — мир замирает, приостанавливается в своём извечном трепыхании, словно паутина на ветру. Больше вокруг ничего не существует. Гарри забывает, что у него есть задание, которое он обязан сдать завтра утром, у него больше нет ни друзей, ни семьи. Лишь Том. Сигнал, показывающий, что кто-то всегда находится рядом, но в то же время сравнительно далеко. Кто-то думает о нём, помнит каждую мелочь, о которой никто и никогда не спрашивал. Не хотел спрашивать. Мракс странный, но Поттер ещё страннее. В этом они и сошлись.       Гарри жуёт печенье, сдобное и плотное, — мамина забота в крошечной коробочке. Каждый укус отдаётся в черепной коробке звуком, что возвращает его в безопасность, в дом, в семью, где отец — самый настоящий прохиндей на работе, а мама — заботливая домохозяйка, любящая своих двоих мужчин больше жизни.       Каждый укус мешает сосредоточиться: во рту остаётся сладость, на языке всё так же тепло, но он боится проглотить слово, которое потом не сможет вернуть. Ему так хорошо, когда вещи вокруг него простые и предсказуемые, но Том любит вытаскивать его из этих рамок. Жёстко, резко, без сожаления нарушает чужую зону комфорта, потому что привык добиваться своего. Гарри удивляется, что это происходит не в первый раз: Том спрашивал у него этот же вопрос несколько десятков раз, спрашивал про цвет футболки, просил прислать голосовое и с наслаждением описывал мягкость чужого тембра… А после они занимались виртуальным сексом. Как такому серьёзному человеку, как Мракс, нравится писать километровые посты, он никак не мог понять. Мужчина казался ему слишком жадным до чужого внимания, поэтому тот писал, что думал. Поттер безбожно краснел и стыдился, будучи чувствительным к похвале. Ему нравилось. Правда нравилось. Это намного лучше, чем представлять телесную близость, физическую боль.

10:14 p.m.

от кого: Любовь

«Ты здесь, крошка? Мне не мешать тебе, пока ты учишься?»

      Странная дрожь, не менее небрежная уверенность, что Том не потребует от него чего-то запредельного. Не сегодня, да и никогда. Том даже не настаивает на их встречах, хотя живут они оба в Лондоне — могли бы пересекаться хоть каждый день, но… Гарри не хочет. Гарри верит в безопасность рядом с ним, верит и в безобидность просьбы. Он лишь надеется, что Мракс не обижается на него за то, что он не понимает многих сигналов. Чего стоила первая попытка Тома флиртовать с ним… Как же, мать его, стыдно.       Том у него странный, оттого приятный — Поттер не чувствует себя в одиночестве, предпочитая подобный комфорт друзьям. Его бы Гарри не променял ни на кого другого. Он подумал об удалённом профиле на том сайте знакомств и слегка улыбнулся: он удалил его в тот же день, не желая знакомиться больше ни с кем. У него, ведь, уже был Мракс.

10:17 p.m.

от кого: Гарри

«Я здесь! Прости, что не писал… На мне сейчас футболка. И шорты. Как обычно, милый»

      И нажимает кнопку «Отправить». Часто именно откровенная простота сообщения спасает его от катастрофы перфекционизма. После отправки он приоткрывает глаза и смотрит на недоделанную домашнюю работу. Красивый почерк переплетается с хаотичным — написанным поспешно в аудитории. Гарри любит то, как он пишет — маме нравится тоже, потому что он слишком кропотлив. Совсем иногда. В общем, доделает завтра на другой паре, потому что сейчас у него есть Том… Поэтому Поттер отодвигается немного от стола, качается на месте, обхватив себя руками и мычит знакомую мелодию, которая его раздражала. Пытается укачать собственную тревогу и неуверенность до комфортной амплитуды. Пока ничего не получается.       Гарри рассматривает футболку, которую он надел после душа: старая, с выцветшим логотипом Metallica, слегка растянутая на вороте. Он знает её запах — смесь стирального порошка и липкой кожи — запах дома и уюта, которого ему так часто не хватает. Это вещь, с которой связано много мелких ритуалов-воспоминаний: он засовывает в неё ладонь, когда думает, и потягивает ткань, пока не почувствует привычную мягкость. Шорты на нём такие же — старые, удобные, резинка уже не новая, потому что мама перешивала их снова и снова, прекрасно понимая его любовь к приятным тканям. Вещи, что делают его мир предсказуемым, заслуживают относительно хорошей заботы в его глазах.       Сообщение от Тома всплывает перед глазами снова, и руки Гарри покрываются липким, холодным потом. Не от жары — от того, что внутри всё начинает вибрировать от предвкушения. Он громко вздыхает, чувствуя противную дрожь внутри грудной клетки. Дышит от недовольства немного громче, чем обычно.       Зачем ему знать это? — мысль разверзается на поверхности и тут же покрывается мукой неуверенности, — Он опять хочет его? Будет ли это приятно или он снова потеряет интерес за пять минут? — одновременно приходит другая, тихая шепотливость: но если он спрашивает, значит ему это важно. По-настоящему интересно, даже если и звучит несколько глупо, прямо как и все слова Гарри о психологии и попытках проанализировать скрытного Мракса.       Он печатает вопрос, стирает, снова печатает. На экране слова кажутся громче, чем в голове. Пальцы проминают ткань футболки, будто каким-то прикосновением можно убедить себя, что всё в порядке.       Гарри так и не отправляет нелепый вопрос: «А зачем тебе?», потому что становится чертовски стыдно.       Пока он ждёт, в голове всплывают предыдущие голосовые Тома: тёплый баритон, который никогда не поднимает голос, мягкой паузой ложится перед шутками нежность. Взбудораживающе приятный способ сказать «приятно быть с тобой, Гарри», без букв. Были записи, когда Том посылал музыку — целые плейлисты на самом деле, — которые потом становились его личной терапией; были короткие фразы «мне хочется быть внутри твоих мыслей» — и Гарри хранит их настолько бережно, что самому страшно. И это не кажется ему столь жутким, чтобы обращать внимание. Каждое сообщение Мракс делает немного интимным, но без навязчивости: он умеет просить и одновременно укрывать, словно строит маленькую палаточную стену между ними и остальным миром. Том никогда не требует, даже если хочет. Гарри сам соглашается, он уверен в этом.       Экран мигает: Том отвечает снова быстро, словно в его мире не существует никого другого, кроме Гарри. Льстит. Поттер не смотрит сразу, потому что неловко. Он беззвучно проглатывает второй кусочек печенья, потому что еда — это заземление перед миром. Пока всё вокруг летит в тартарары, он может побыть собой. Он прекрасно знает этот тон своей любви: ласковый, но с подтекстом, который Гарри может чувствовать всем телом. Он понимает всеми фибрами души, что сей момент — серьёзный, и Том явно не собирается шутить.

10:19 p.m.

от кого: Любовь

«Опиши это для меня, детка. Какого цвета. Я хочу представить. Мне тебя не хватало сегодня. Мне можно восполнить свою жажду по тебе?»

      И что-то в груди Гарри отзывается, тянется струной, то гаснет бесполезным огнивом. Ему не хочется, чтобы Том скучал, ведь это… глупо? Они переписываются каждый день, чуть реже общаются видеозвонком. Но в то же время это настолько очевидная ложь, что Гарри хочется рассмеяться в голос, потому что всё ему нравится. То, как Мракс скучает по нему — очевидная сладость, очевидная слабость для них обоих. Некая одержимость без одержимости.       Он прикусывает губу. Слова текут медленно, потому что каждому слову нужно дать точную форму. Он хочет быть забавным и сексуальным, но боится выглядеть не-так; хочет быть мягким и нежным, но боится оказаться клишированным. Ведь у Тома явно много кто был и Гарри не первый. Поэтому, он выбирает лаконичность.

10:20 p.m.

от кого: Гарри

«Серая футболка с Металликой и чёрные шорты. Они старые уже, лол, я их растянул»

10:20 p.m.

от кого: Гарри

«Просто надеюсь, что тебе не противно 😗✌️»

      И в этом нет ни капли сексуального.       Гарри чувствует, как кровь приливает к лицу. Растерянность. Его пальцы снова возвращаются к краю футболки. Он проводит ногтем по старому шву, ищет заштопанную дырку под мышкой, и ощущение спокойствия немного улаживает взбудораженную бурю внутри.       Он вспоминает голос Тома снова, переслушивая сохранённое голосовое сообщение в избранном. В животе приятно тянет. Том почему-то молчит. Перед этим были и другие вечера, когда Том просил голосовые, а Гарри безропотно записывал, заикаясь и перезаписывая снова и снова до мнимой идеальности. Но вот голос Мракса… это отдельная ткань памяти: ровный, немного с хрипотцой на конце, и иногда смеётся так, что у Гарри делается довольное лицо, и он забывает обо всём. Потом, правда, очень сильно смущается, если замечает в отражении себя и пытается перестать улыбаться как придурок.       Были записи, где Том описывал, как ему нравится определённая деталь: «ты ворочаешься, когда думаешь», или «ты говоришь ммм, когда читаешь что-то очень внимательно», и Гарри, услышав это, ощущал себя видимым, а не просто «одним из». Эти записи теперь появляются в голове как якоря: он знает, он видит, он помнит — и это даёт хрупкую уверенность в их совместном будущем.       Он перебирает эти воспоминания: вечер, когда Том прислал картинку стены, украшенной глазами, и написал: «я представлял тебя рядом с ней, и это было странно красиво. Типа, я слежу за тобой»; ночь, когда прислал маленькую мелодию и сказал, чтобы Гарри послушал перед сном и успокоил мысли. Все эти медленные жесты складываются в картину: Том не требует, но когда просит — это важно. Для самого Поттера важно. И теперь, когда Том просит описать футболку, Гарри чувствует, что он участвует в чем-то, что выходит за рамки скучного онлайн-чата. Это как если бы их миры — экран и его маленькая комната, — соединились тонкой ниточкой.       Он думает о том, что прошло всего два месяца. Два месяца маленьких обменов, где каждое слово взвешено, где единственная «жестокость» — это честность. Два месяца, за которые он научился доверять голосу через наушники больше, чем голосам вживую. И в это доверие вложена некая смелость: он может быть смущён, может запинаться, но Том остаётся рядом, иногда подшучивая, но никогда не доводит его до слёз. Иногда с навязчивостью, иногда с теплом, иногда с лёгкой строгой ноткой, как у взрослого, который знает, что делает — и это для Гарри одновременно пугающе и опьяняюще.       Он спрашивает себя — почему он реагирует так остро? Возможно, и для него тоже очень важно быть тем, ради кого Тому хочется представить его образ. Что-то внутри возгорается от этой значимости: он важен для кого-то, он не исчезает из памяти бесследно.       И в этот момент, когда он ещё держит телефон, думает о прошедших голосах и мелочах, экран вдруг вспыхивает новым сообщением. Оно короткое, прямое. Оно меняет его дыхание и переводит всё, что было внутри — в ожидание.

10:25 p.m.

от кого: Любовь

«Дорогуша, сними шортики. Это небольшой приказ. Ты же можешь это сделать для меня, не так ли?»

      Гарри вздрагивает, отбрасывает телефон на кровать и громко матерится, ощущая себя как минимум идиотом, как максимум — возбуждённым идиотом. Конечно же он может, господи! Абсолютно всё, если Том продолжит называть его так! Сообщение зависает в глазах Гарри, выжженное на сетчатке. Буквы кажутся толще, чем обычно, и от этого слова будто приобретают вес. Приказ. Он сглатывает, ощущая вязкость во рту, хотя горло сухое, как наждачка. Лёгкая дрожь пробегает по коже. Приятно. Колени слегка дрожат.       Он двигается по комнате, ходит кругами, опутывая самого себя разными моментами возможного будущего. Вот он со слезами на глазах кусает подушку, пока дрочет. Вот он говорит Тому извинения, ненавидя себя за то, что Мракс слишком медленный, что из-за него у него пропало возбуждение…       Он останавливается и вспоминает слова психолога. Дышит квадратной схемой: вдох — задержка — выдох — задержка. Но сердце всё равно ебёт в груди, словно бы он на наркотиках. Он не двигается. Не может. В голове выстраивается очередь из десятков мыслей, каждая из которых громче другой. А вдруг Том просто играет? А вдруг проверяет? А если он не сделает — Том уйдёт? Или, наоборот, подумает, что он слишком доступный?       В этих бесконечных «а вдруг» Гарри тонет так же легко, как в шуме университетской столовой, где он прячет глаза в тарелку, лишь бы не отвечать на чужие липкие взгляды, которые ползают по коже красными муравьями.       Шорты действительно старые. Для него удобно, но для Тома это может быть нелепостью. Он не говорит, но Гарри может слышать чужие мысли так же отчётливо, как и свои. Он скулит вслух, садится на кровать рядом с телефоном и утыкается лбом в колени, прежде чем снова взглянуть на экран. Уведомление всё ещё там. Никуда не пропало. Пальцы машинально находят край ткани на бедре. Он крутит её самой интересной верёвочкой в мире, щупает застиранную бирку там же, пока не чувствует боль от давления. Это помогает зацепиться за реальность.       Сними шортики, дорогуша.       Гарри закрывает глаза. Вспоминает их прошлые разговоры. Том всегда говорил твёрдо, но никогда не насмешливо. В его словах не было фальши, никогда нет. Если он пишет так… значит, он действительно этого хочет. Не ради издёвки. Не для контроля ради контроля. Ради него, Гарри. И ради себя немножко.       Он глубоко вздыхает, и этот вдох получается рваным, будто лёгкие вдруг уменьшились вдвое. Рука медленно двигается к поясу. Ткань под пальцами мягкая, знакомая, но сейчас она словно сопротивляется, становится тяжелее.       «Ты же можешь это сделать для меня, не так ли?»       Могу ли я?       Конечно.       Гарри нервно улыбается, но тянет ткань вниз. Шорты сползают медленно, с лёгким шуршащим звуком. Кожа под ними встречает воздух, тут же покрывается мурашками, словно окно распахнуто настежь, как и его сердце, созданное для одного мужчины. Он вздрагивает. Ощущения становятся сильнее именно потому, что он знает — там, на другом конце телефона, Том ждёт этого. Гарри сжимает ледяные ладони между собой и дует на них, пытаясь согреть пальцы.       Он застывает, сидя на кровати, с приспущенной тканью на коленях. В голове шум. Он сделал. Он послушал. Он не ослушался.       Экран мигает снова, но уже Гарри — творец реальности.

10:32 p.m.

от кого: Гарри

«Я снял… Коже прохладно, знаешь ли… я могу укутаться в одеяло? Не хочу показаться наглым, но идёт дождь и мне прохладно»

      Он отправляет, и сразу сердце подпрыгивает так резко, что хочется схватиться за грудь, остановить мышцу, умолять её не биться в конвульсиях внутри. Теперь пути назад нет. Том знает.       Пока он ждёт ответа, Гарри обхватывает себя руками за живот, пробивается под одеяло, понимая, что вот так сидеть — намного легче. Он не видит худых бёдер, не чувствует отвращение к собственной худобе, вызванной таблетками. Он сосредотачивается на сенсорике: бёдрам больше не холодно, футболка липнет к животу, потому что он немного вспотел. Всё это так возбуждает. Гарри считает себя законченным извращенцем.       Новое уведомление.

10:34 p.m.

от кого: Любовь

«Ты такой молодец, мой хороший… Конечно тебе можно пробраться под одеяло, но не испачкай его, ладно?»

      Гарри почему-то чувствует лукавство. Хихикает. Том милый, правда.              Эти два слова — «мой хороший» — врезаются глубже любого комплимента. Он едва ли сдерживает стон — всё настолько ванильное, настолько приятно, что ему тошно. Гарри тихо выдыхает. Он редко слышит, что он хороший. Чаще — что он странный, неловкий, «слишком». А тут — хороший. За то, что он сделал именно так, как просили. Гарри нравится быть послушным. Только ради Тома.       В груди появляется странное тепло, распространяющееся к животу. Оно пугает своей силой. Будто кто-то зажёг свечу внутри, и пламя медленно растекается по телу, заставляя возгораться всё сухое без топлива.       Он печатает, но стирает несколько раз. Кажется, каждое слово слишком неуклюжее. Наконец, находит нормальные слова.

10:36 p.m.

от кого: Гарри

«Мне так нравится, когда ты меня хвалишь… я чувствую себя на своём месте…»

      Он смотрит на экран, не мигая. Пальцы дрожат, будто от холода, хотя в комнате душно. Слишком душно. Ответ приходит быстрее, чем он успевает вдохнуть:

10:37 p.m.

от кого: Любовь

«Ты всегда будешь на своём месте рядом со мной. Я люблю тебя. Мне нравится каждая твоя странность.»

10:37 p.m.

от кого: Любовь

«Представляю, как ты сидишь. Бёдра сжаты? Или раздвинуты?»

      Гарри почти смеётся нервно, потому что это так… прямолинейно. Он смотрит на свои колени — они, конечно же, сжаты. Всегда сжаты. Так безопаснее. Так привычнее. Раздвинуть их — значит показать себя уязвимым. Даже если никто не видит. Поттер сжимает телефон сильнее и опустошённо смотрит вниз, на лёгкий налёт мурашек по коже. Он много раз представлял себя под Томом — как раздвинет ноги, как позволит ему… всё.       Но Том спросил, значит, ждёт честности в ответ, хотя знает его привычки прекрасно. Он грызёт ноготь, стирает три разных варианта ответа, пока наконец не пишет самое простое, что он смог найти в своём разуме.

10:40 p.m.

от кого: Гарри

«Сжаты»

      Он жмётся к подушке, уже представляя, что Том разочарован. Что скажет, что он скучный, что даже здесь он не умеет расслабляться. Но… Том не такой. Мракс никогда не говорил, что он иного поля ягода — мужчина, кажется, и сам с трудом справляется со своими странностями. Но они молчат об этом, продолжая вести себя правильно-неправильно по отношению друг к другу.       Экран мигает в очередной раз.

10:41 p.m.

от кого: Любовь

«Раздвинь. Только для меня. Больше никого рядом никогда не будет.»

      Гарри закрывает глаза. Эти слова звучат, как ключ к замку, который он держал закрытым всю жизнь. «Только для меня». Это не приговор, не угроза. Это просьба, обрамлённая в приказ. И в этом есть что-то странно утешающее: ему не нужно решать самому. Нужно лишь подчиниться.       Он осторожно раздвигает колени. Медленно. Воздух касается внутренней стороны бёдер, и это ощущение неожиданно резкое, щекочущее. Ему кажется, что даже стены смотрят на него, осуждают. Щёки горят, уши красные. Но он делает, как сказали. Гарри отодвигает одеяло в сторону, потому что так лучше.       Он долго не пишет. Просто сидит, слегка трётся об подушку, привыкая к ощущениям, сжимает и разжимает пальцы. Наконец, срывается:

10:43 p.m.

от кого: Гарри

«Я сделал, дорогой.»

      Нужно больше подробностей. Гарри закрывает глаза, будто ждёт грома, начиная неспешно набирать снова, но приходит новое сообщение. Не успел. Снова совершил глупость.

10:43 p.m.

Черновик

от кого: Гарри

«Я могу сделать всё, что ты зах»

10:43 p.m.

от кого: Любовь

«Ты дрожишь? Представляю твои пальцы вокруг моей шеи. Коснись себя. Ты знаешь, как мне нравится твой скулёж в голосовых сообщениях, пока ты мастурбируешь.»

      Гарри шумно втягивает воздух. Коснуться себя там, внизу — значит признать свою зависимость, признать реальность, где он не жалкий асексуал, а по-настоящему нормальный человек, у которого стоит член на сообщения. Что Том действительно там, думает о нём, ждёт его сообщения и… очевидно тоже трогает себя. Сердце стучит так сильно, что у него кружится голова и пересыхает в горле. Он облизывает губы, чувствуя лишь сухость и привкус крови.       Рука тянется вниз, нерешительно. Сначала просто ложится на бедро, как если бы это делал Том в их первый раз. Потом чуть выше, где пальцы касаются кромки нижнего белья. Кожа кажется слишком горячей, пальцы до сих пор мокрые от поты. Он делает короткое движение к паху, но тут же одёргивает руку в нерешительности. Слишком. Слишком. Но Том ждёт.       Он пробует снова. Медленно, осторожно. Ладонь ложится на пах, слегка оглаживая очевидную выпуклость. Гарри кусает губу и кровь, — солёная, приятная на вкус, — мягкими каплями попадает в рот. Но в какой-то момент он чувствует — да, вот оно.       Щекочущее тепло. Лёгкий ток, будто от статического электричества. Он сжимает ладонь, желая стянуть нижнее бельё, но пока нельзя. Не разрешили.

10:47 p.m.

от кого: Гарри

«Я сделал… это так смущающе. я могу снять боксеры?»

      И сидит, уткнувшись лбом в колени, пока жжёт чувство стыда. Но где-то внутри всё же есть радость: он послушал. Он справился. Он даже хочет Тома прямо сейчас. Волнующе.       Экран мигает снова.

10:48 p.m.

от кого: Любовь

«Подожди, дорогуша. Пока без обнажения. Опиши всё, что ты чувствуешь.»

      Гарри застывает. Слова — его оружие и его проклятие. Но сейчас все они рассыпаются стеклом. Он не может. Не умеет. Для него любое описание кажется смешным, грязным, нелепым. Это абсолютно точно не возбудит Тома.       Он печатает и стирает. Печатает и стирает. Пока наконец не остаётся самое простое, самое честное:

10:50 p.m.

от кого: Гарри

«Тепло»

      Он чувствует, как сердце падает. Слишком бедно. Слишком сухо. Том подумает, что он не старается.       Но приходит ответ. В нём нет ни гнева, ни насмешки. Такое же простое, очевидное:

10:50 p.m.

от кого: Любовь

«Только тепло?»

      Гарри стирает ответ трижды. Внутри уже не та искра. Мысли путаются. Вместо возбуждения — усталость. Всплывает мысль: завтра рано вставать. Я не успею поспать. Зачем я согласился? Зачем я вообще существую?

10:51 p.m.

от кого: Гарри

«Да. Я не знаю, что ещё сказать… прости»

      Пальцы тяжёлые, голова наклоняется в бок и… ему больше ничего не хочется делать. Стыд, немощность наполняет с головой. Тело отказывается продолжать само. В глазах появляется тонкая вуаль — тусклая лампа, мягкие подушки, которые он любит обнимать во сне. И мир сужается до запаха чая на столе, тёплой ткани футболки на коже. Он принюхивается. Запах дождя из приоткрытого окна на кухне, свой собственный пот. Он просто хочет лечь и отключиться, но экран светит, держит его в своих тисках. Возбуждение начало спадать под волнением.

10:53 p.m.

от кого: Гарри

«Прости. Я устал. не могу больше»

      Он почти засыпает, глядя в экран, когда приходит ответ.

10:56 p.m.

от кого: Любовь

«Со мной ты кончишь. Не беспокойся.»

      Эти слова — не ультиматум, а приказ с угрозой. В них есть и железное обещание, и много что ещё, чего он не понимает. Спокойное и тёплое. Гарри чувствует, как что-то внутри него откликается: не страх, а странное облегчение. Да, он бы хотел кончить.       Он улыбается, не совсем понимая почему, и даже немного гордится, что доверился опять. Но потом Том отправляет ему это. Сомнения мгновенно уходят в небытие, потому что то не картинка, не видео, а поток слов, который Том умудряется сделать почти телесным.

10:56 p.m.

от кого: Любовь

«Я сижу в машине под проливным дождём, потоки воды режут стекло, дворники рисуют тебе линию в темноте. Я представляю, как ты в этой серой футболке — ткань прилипает к тебе, я вижу линии твоего тела. Я открываю окно чуть-чуть и слушаю, как капли бьют по крыше. Ты выходишь сюда, ко мне, ради меня. Мне хочется, чтобы ты знал — я под твоими окнами. Не потому что я псих, а потому что мне не хватало тебя целый день. Я так соскучился, что мысли мои стали плотными и тяжёлыми, и я решил сделать их словами. Я хочу, чтобы ты дрожал, потому что кто-то думает о тебе так глубоко. Представь, что я смотрю на твой профиль в тёмном стекле, вижу обрывки света на твоей коже. Я не прошу фото. Мне хватает того, что ты слышишь меня. Хочу, чтобы ты делал это для меня. Для себя. Для нас. Мне будет очень лестно, если мы встретимся лицом к лицу. Но, так как я сейчас совершенно не в форме, то не стоит. Не хочу пугать тебя, хороший мой.»

      Гарри читает и у него мгновенно пересыхает в горле. Перед глазами так и ложится картинка — как они создают атмосферу, как целуются на заднем сидении, шум дождя — лишь неправильный бекграунд, нарушивший их покой. Холод стекла и запах сырости, и в то же время — тепло человека, который находится рядом, который дышит и существует.       Он растягивает текст глазами, каждую фразу впитывает словно губка влагу. Его дыхание меняется: сначала ровно, потом тяжелеет, как будто кто-то подложил на грудь небольшой груз, заставляя холить и лелеять свою любовь к человеку, которого он никогда не видел в живую.       Гарри набирает, но сердце подсказывает: спроси, чем он сейчас занимается. Простая фраза, и он чувствует, как в мозгу вспыхивает искорка смелости — странная, потому что раньше он бы никогда не написал первым о таких вещах, но сейчас слово вырывается само. Ему нужно знать об этом. Категорически необходимо.

10:58 p.m.

от кого: Гарри

«Чем ты сейчас занимаешься? Ты там под моими окнами?»

      Маленькая точечка на экране сообщает, что Том записывает голос, и Гарри ощущает стук в висках. Голосовые сообщения у них не такая уж и редкость. Но когда Мракс говорит, шлёт их по несколько штук на дню, то всё другое вокруг стихает. В этом «говорит» есть дыхание, ожидание, и Гарри вдруг действительно хочет услышать не текст, а голос. Он закрывает глаза и зажимает подушку между ног — привычный рефлекс, когда он возбуждён: тепло ткани, слабое дыхание, откинутое одеяло. Опора. Края подушки в ладонях знакомы, как шов старой футболки.

11:00 p.m.

Голосовое

от кого: Любовь

«Я в машине. Под твоими окнами, да. Дождь как будто всё смывает, и остается только звук, знаешь. Я могу слушать, как ты живёшь. Мне хотелось просто сказать это вслух. Я скучал. Представляю, как ты жмёшь подушку, и это заставляет меня хотеть сказать больше… Я помню до сих пор, как ты рассказывал мне об этом. Так стыдно до сих пор взять себя в руки, дорогуша?»

      Гарри прислушивается, и голос — тихий, ровный, с едва различимым приглушением — ложится на него мягче, чем текст. Одеялом. Самым тёплым из тех, что лежат у него в шкафу, дожидаясь холодов. Он чувствует, как лёгкие начинают наполняться, а голова кружится от лживой близости. Тон Тома мягок, не требователен, но полон намерения: это обещание, которое требует немедленной отдачи, оно ведёт в бездну его желаний.       Потом приходит длинный текст — Мракс любит именно такие большие фрагменты, описывающие всё его подноготную жизнь: они занимают пространство собой картиной, умоляют о внимании, и ни о чём ином.

11:06 p.m.

от кого: Любовь

«Я представляю тебя на кровати в одной футболке. Ты не уверен, достоин ли моей ласки, не уверен, сможешь ли сделать мне приятно своим послушанием. А я сижу в машине и повторяю твоё имя вслух. Я представляю, как ты берёшь подушку, представляя, что это мой торс. Твои руки дрожат от неуверенности, но ты трёшься об подушку так страстно, словно бы в этом твоё предназначение. Я знаю, что ты устал, что ты боишься, но пытаешься. Ты такой хороший мальчик. Ты такой красивый, умный, интересный, что я просто не могу заткнуться, не могу перестать говорить тебе насколько сильно я влюблён. Ты дышишь громко, украдкой улыбаешься. Я вижу свет в твоём окне десятого этажа и понимаю, что ты реален. Мне хочется шептать тебе вещи, которые сделали бы тебя запятнанным заживо. Представлять твоё тело — это трогает меня сильнее, чем любое другое фото. Ты, как обычно, боишься, что это всё глупости? Значит, я самый глупый человек в мире вместе с тобой. Сделай это для меня, и я обещаю — я дождусь тебя, я не уйду, я доведу дело до конца.»

      Слова выходят шёлком, и Гарри чувствует, как страхи медленно растворяются в животе, заменяясь на возбуждение. Том мог бы давать свои рецензии книгам — настолько его слова нужные. В этом он видит не просто фантазии — а приглашение в мир Алисы в стране Чудес без физического присутствия. Быть увиденным в формате, который значит для них обоих всё. Гарри понимает, что Том не просит доказательств: ему достаточно и того, что он пишет ему, что они играются иллюстрациями, актом без акта.       Внутри у Гарри начинается обыденная, но мощная борьба: усталость в одной руке, нежелание разочаровывать — в другой. Он не хочет казаться слабым и податливым, но ещё сильнее он не хочет предавать доверчивую привязанность своей любови. Он вспомнил, как Том однажды написал ему — специально ли, или просто так, — «Любовь — это маленькая дисциплина» и эти слова шевелят в нём что-то детское, подчёркнуто взвешенное одновременно. Он уже давно осознал своё решение, так почему бы не сделать борьбу с самим собой более сладкой?       Он зажимает подушку крепче, прижимает между бёдер и остаётся в такой позе, пряча алые щёки в другой. Ткань сопротивляется такой позе, и от этого тепло распространяется по телу. Гарри кладёт ладонь на живот, ощущая ритм. Его — в воображении это всё делает только Мракс, — пальцы скользят под футболку. Сначала робко, но потом уверенней. Он не торопится, оглаживает выпирающие рёбра, впалый живот, соски, что слегка покраснели от холода. Весь мир для него сосредоточен на одном только Томе: его голос в голове, шум дождя на стекле, дыхание, что тяжелеет с каждым вздохом, мягкость подушки между бёдер.

11:10 p.m.

от кого: Гарри

«Я… я стараюсь. Ты там далеко, а я здесь. Но когда ты говоришь, мне кажется, что ты действительно рядом. Это… как будто твоя привязанность действует лучше любых фантазий… Я трогаю себя. Живот, соски, выпирающие бёдра… что бы ты сделал в этот момент со мной?»

      Он пишет это и почти что плачет от того, как громко и жалобно это звучит. Это признание в исповеди. Слова выглядят тихими, но они откровенные, мягкие и честные — лучше любого дарк романа. Том отвечает. В каждом знаке препинания слышится улыбка и гордость. Гарри краснеет.

11:11 p.m.

от кого: Любовь

«Мне нравится слышать тебя, даже когда ты устаёшь. мне нравится, что ты стараешься ради меня. То, что ты делаешь это для меня, разжигает меня сильнее любых картинок. Я хочу закончить это вместе с тобой, любовь моя. Доведи себя для меня. А что касается моих фантазий… Хотелось бы мне улечься между твоих бёдер, вылизывать твою влажную от пота кожу. Тебе бы понравилось, чувствительный ты мой?»

      Да. Мне бы понравилось принадлежать тебе.       Просьба Тома звучит руководством: «Я с тобой, и от меня — тихая власть». Гарри чувствует, как в груди сжимается ком, но он не желает больше ничего слышать. Ему нравится всё, что здесь происходит. Он отодвигает усталость и нежелание подальше, оставляя заместо только себя, Тома. Он хочет отблагодарить за внимательность, за то, что Том бережёт его, помогая стать нормальным. Он думает о том, что машина Тома стоит за окнами в дождь, и это его не пугает. Мысли улетучиваются. Это вызывает неоднозначное ощущение избранности кем-то.       Он делает глубокий вдох. Воспоминания о дне отступают, усталость становится ролью, которую он может временно отложить. Гарри двигается медленнее, чувствует каждую линию ткани, каждое движение пальцев. Он позволяет себе быть ведомым словами, но при этом держит власть над временем и тем, когда всё закончится.       Его мышцы напрягаются, когда он, наконец, стягивает с себя боксеры, утыкается в стыде в подушку, неспешно обхватывая ладонью член с выпирающими венами. Нежно, едва касаясь. Но он уже на пределе от собственных фантазий, от голоса Тома, который стоит у него на репите. Он слушает, тихо воет, сжимает дрожащей рукой основание, чтобы не кончить… А потом он понимает, что лучше сделать это быстрее, пока возбуждение не сошло на «нет».       Гарри проводит пальцем по головке, оттягивает крайнюю плоть, массируя нежную кожу. Ему приятно настолько, что низ живота взрывается фейерверком с каждым толчком в ладонь всё больше, всё сильнее. Как приятно, что он не один.       Его дыхание срывается, тело напрягается и отпускает. Это не громкий, театральный финал — скорее тихая, как громкая в себе, отдача: он чувствует, как что-то внутри мягко рассыпается и снова собирается в другом порядке. После — придёт усталость, возможно сон, возможно тихая радость. Он шепчет в пустоту своей комнаты, будто Том слышит его мольбу: — Люблю Тома… Спасибо ему, что он не уходит от меня… Мне не страшно жить, когда он рядом.

11:15 p.m.

от кого: Гарри

«Я… кончил. Ты был рядом. Спасибо. Это было феерично… Спасибо тебе, правда… Пиши больше, пожалуйста.»

      Стало стыдно. Он так быстро кончил, так быстро стал липким и противным, что вся эйфория ушла, оставив после себя обречённость. На другом конце — тишина сначала, потом сообщение, короткое и человеческое, как ладонь на его голове.

11:21 p.m.

от кого: Любовь

«Я знал. Я рад. Спи, Гарри. Я под окнами ещё минут двадцать. Заберусь к тебе, если захочешь. Ты мне нужен. Я люблю тебя. И мне так нравится, что ты быстро кончаешь... Моя радость.»

      Гарри улыбается и кладёт телефон на тумбочку. В комнате слышны только дождь и его тихое, ровное дыхание. Подушка всё ещё сжата между бёдер памятным талисманом этой ночи — странной, настоящей и наполненной обещаниями, которые не требуют фотографии. Том иногда очень странный, не похожий на остальных.              Достав влажную салфетку из пачки, Гарри так и не понимает, почему так и не спросил, откуда Том знает адрес его квартиры. Наверное, сказал когда-то. У него не очень хорошая память на такое.

11:33 p.m

От кого: Любовь

«О, вечная луна, таящая в себе холод всего мира, стань свидетелем нашего прекрасного союза и пусть твоими молитвами мы пройдём весь путь, устланный шипами и в конце этого пути будем счастливы.»

      Гарри неловко смеётся над странным сообщением. Щёки пламенеют даже сильнее, чем должны были… Ну что за рыцарь. Мысли о странностях полностью уходят прочь.