Пока падают стены: Босиком по стеклу

Битва окончена. Титаны исчезли навсегда. Мир, оплакав миллионы, растоптанных под ногами Колоссов, учился жить заново. И мы — тоже. Меня зовут Кристина Мария Тод. Хотя, если быть точной, вот уже пять лет я — Аккерман. Недавно я рассказывала вам, как когда-то вступила в ряды разведчиков острова Парадиз, как сражалась с титанами и людьми из Марлии, как пыталась остановить конец света… как теряла друзей и находила новых. И, конечно, как встретила капитана Леви — и как спустя годы у нас появился наш самый чудесный сын — Бэрон. Мы остались жить на материке, решив оставить остров позади. Моя мама — Ирэн Тод — и Клодия, сестра моей близкой подруги Люции, остались там, в доме, который мы когда-то купили, сбежав из Подземного города. Между Парадизом и Марлией уже наладилось морское сообщение — даже зачатки туризма появились. За это стоит поблагодарить Армина, который до сих пор возглавляет дипломатические миссии — не только с островом, но и с другими странами. Благодаря ему мама и Клодия могут приезжать к нам и проводить время с внуком. Связь не прервалась, но расстояние делает своё дело — мы по-настоящему скучаем друг по другу. Мама рассказывала, что на острове теперь нет ни Гарнизона, ни Военной полиции, ни родного сердцу Разведкорпуса. Всё сменила единая армия — Йегеристы. Как бы Эрен ни старался, люди всё поняли по-своему. — Остров теперь похож на один большой военный лагерь, — говорила мама. — Молодёжь в форме, напряжённость в воздухе… Только вот откуда ждать опасности, правда, Тина? Я лишь успокаивала её. В глубине души мне казалось, что это — их способ обрести чувство безопасности. Внутренняя компенсация за века гнёта. Мол, если будем вооружены до зубов — нам ничего не страшно. Я правда в это верила. Когда мы вернули Бэрона с острова, то сразу начали строить дом. Всё так, как мы с капитаном мечтали. Хотя, строго говоря, Леви больше не капитан — теперь он офицер в отставке. Но «капитан» давно стало именем нарицательным. Он с иронией отзывается на это прозвище. Иногда — на «капитан Засранец» или «капитан Милашка» — так его величает Люция. Она — единственная, кому позволено это. За годы она не раз доказывала, что готова стоять за нас до конца. Наш дом... Ах, поверьте — словно сошёл со страниц романа, где всё заканчивается свадьбами, шумом детских голосов и миром. Мы выбрали просторный участок земли с выходом к морю — пляж с мягким песком и ласковым прибоем. Дом стоял на невысоком холме, ограждённый деревянным забором. К пляжу вела лестница от калитки — всё, чтобы капитану было легче спускаться с его больной после боя ногой. Мы поселились в уединении. Рядом — только дом Эддо, Люции и Мюррея, которые решили строить один на троих, с отдельными комнатами. Просёлочная дорога вела к нашему дому сквозь высокую траву, а за ней до самого горизонта расстилалось золотое пшеничное поле, усыпанное полевыми цветами. Дом был двухэтажный, обшит тёмным деревом. Мы с Леви привыкли к полутьме штаба Разведкорпуса и не стали изменять своим вкусам. Одним из условий была веранда с подвесными качелями. Перед ней я посадила кусты и дикий виноград, мечтая, что однажды дом скроется в зелени. На первом этаже располагались просторная кухня и гостиная, откуда винтовая лестница вела наверх — в наши комнаты, ванную и кабинет капитана. Камин обязателен — один в кабинете, другой в гостиной. А ещё библиотека. Книги мы собирали по крупицам: что-то привезла мама с Парадиза, что-то нашли среди обломков. Не забыли и чердак — там, как водится, со временем скапливается семейное барахло. Самой светлой была комната Бэрона. Он сам выбрал синий цвет стен и начал рисовать на них свои первые картины. Мы не мешали. У него с детства — страсть к творчеству. Когда в городе открыли школу, мы сразу отдали туда Бэрона. Вот уже три года он грызёт гранит науки — и весьма успешно. У него двое лучших друзей: Феликс Бергер и Мара Фишер. Феликс — мальчик с прямыми русыми волосами и серо-зелёными глазами. Спокойный, задумчивый, он часто возится с чертежами и создаёт устройства — от катапульт до бумажных змеев. Мара — его полная противоположность: дерзкая, бесстрашная, с живыми янтарными глазами и чуть перекошенным хвостиком из пшеничных волос. Она напоминает мне себя в детстве. Они сдружились с Бэроном в один из первых школьных дней. Он сидел на краю скамейки, сжимая ремешок рюкзака, когда рядом появилась Мара: — Эй, у тебя шнурок развязался! Он поднял голову. Перед ним стояла девочка с золотистыми волосами и янтарными глазами. Улыбалась дерзко и дружелюбно. — Я Мара Фишер, — представилась она, запихивая руки в карманы. — Ты тут новенький? — Бэрон, — ответил он, запинаясь. — Бэрон... Аккерман. Мара моргнула, её глаза широко распахнулись. — Подожди... Аккерман? — переспросила она, понизив голос, будто произнесла какое-то священное слово. — Тот самый Аккерман? Сильнейший клан? Твой отец случайно не... — Она замерла, вглядываясь в него. Бэрон смущённо кивнул: — Леви Аккерман. Он мой папа. Мара аж присвистнула и сделала шаг назад, будто увидела кого-то из легенд. — Да про него же истории рассказывают! — воскликнула она. — Что он вместе с Микасой Аккерман остановил Конец Света! Что он убил больше титанов, чем кто-либо на свете! Что он — самый крутой человек за последние сто лет! Бэрон неловко почесал затылок — к такому вниманию он не привык. Впрочем, мы и сами нечасто вспоминаем прошлое за семейным столом… Слишком много в нём боли и утрат, слишком мало — светлых воспоминаний. Да, все знают, кем был Леви Аккерман — сильнейшим воином человечества, героем. Он и сам это прекрасно понимает. Но мы однажды поклялись просто жить. Без легенд. Без громких слов. И оказалось, что для капитана лучшей наградой стало именно это — покой. Не дифирамбы, не медали, не вечная слава. А тишина, дом и возможность быть рядом. — Ну... папа просто говорит, что делал свою работу. Мара восхищённо закивала. — Это офигенно. Ладно, теперь ты точно с нами! Пошли! Не давая Бэрону опомниться, она схватила его за рукав и потащила через двор к мальчику, сидевшему в тени дерева. Тот был занят чертежами какого-то механизма. Его светло-русые волосы блестели на солнце. — Феликс! Смотри, кого я нашла! — объявила Мара. — Это Бэрон. Он Аккерман! Феликс оторвался от бумаги, внимательно посмотрел на новенького и спокойно кивнул: — Всё равно сначала посмотрим, как ты играешь в догонялки. Так родилась их «тройка» — как говорит сам Бэрон, «три узла». Он стал связующим звеном между Феликсом и Марой. Он прибежал домой, сияя от счастья: — Пап! Мам! У меня появились друзья! Настоящие! Моего возраста, а не Люция и Эддо! Я выскочила на крыльцо, испугавшись сначала, что что-то случилось. — Ого! Поздравляю! Ну рассказывай, кто они такие? Эй, пап, ты слышишь? У твоего сына появились свои друзья! — крикнула я Леви и, усевшись на ступеньки крыльца, с улыбкой слушала воодушевлённый рассказ сына. Чуть позже рядом со мной молча присел капитан. Я положила голову ему на плечо — и так, в тишине и тепле, продолжала слушать. — Феликс оказался спокойным и очень умным, — оживлённо рассказывал Бэрон. — Он часто придумывает всякие штуки: катапульты, воздушных змеев… А Мара всё это тут же проверяет на прочность — прыгает, бегает, бросается во всякие приключения! Он жестикулировал, словно показывая в воздухе те самые катапульты и змеев, и невозможно было не улыбнуться. Феликс стал мозгом этой маленькой троицы, а Мара — её сердцем. Если кто-то пытался обидеть мальчишек, она вставала на защиту первой — иногда кулаками, иногда словами, но всегда метко и смело. Её боевой дух заражал друзей уверенностью. А Бэрон… Он оказался связующим звеном между ними — уравновешивал, примирял, чувствовал, где отпустить, а где — поддержать. В нём было что-то от отцовской сдержанности и одновременно — моя страстная, неугомонная доброта. Иногда даже слишком. В общем, жизнь шла. Город рос. До нашей дороги даже довели асфальт — только до поворота, мы отказались. Нас устраивал гравий. Машину мне пришлось купить — чтобы ездить по делам, в больницу, за покупками. Хотя предпочитала я велосипед. У нас их было два — для меня и Бэрона. Деньги у нас были. После войны нам оформили выплаты. За заслуги, спасение человечества, «бла-бла-бла» — как говорил Леви. Его ценили — факт. Он стал консультантом министерства внутренних дел и иногда преподавал в кадетском полицейском училище. Когда за ним приезжала машина — с личным водителем — я не могла не гордиться. А я… Я вернулась к своему забыто-любимому делу — музыке. После восстановления торговли я обошла десятки лавок в поисках гитары — и нашла её. Сияла, как солнце. Устроилась преподавать в кружке, и снова писала песни. Снова жила. У друзей всё тоже шло своим чередом. Люция ушла в полицию — теперь она майор Фонбергерн. Эддо стал педиатром, оставив ветеринарию. Учил его Мюррей, теперь — заведующий хирургией. Блестящий врач. Только одно огорчает: ни у кого из них не появилось новой любви. Люция пережила двоих — в том числе Эрвина. Эддо до сих пор не может отпустить Ханджи. Говорит, что она ему снится. И я не знаю — это любовь или плен. Остальные члены нашей компании — тех, кто пережил Судный день Эрена Йегера, — занимались каждый своим делом. Микаса жила уединённо и спокойно. Мы часто навещали её. Бэрон звал её тётей — мы не утомляли его объяснениями, кем Микаса приходится ему и Леви. Просто тётушка. И, кстати, очень добрая, несмотря на печаль, застывшую в её глазах навсегда. Райнер, наконец, выдохнул. Он, кажется, впервые жил по-настоящему спокойно. Обосновался на окраине города, рядом с матерью, а ещё — с Фалько и Габи. Эти двое, к слову, нашли счастье друг в друге. Думаю, когда им стукнет по двадцать, они обязательно поженятся. Армин, как я уже говорила, возглавляет дипломатические миссии в разные страны. Он же входит в новое правительство Марлии и по-прежнему остаётся главным политическим стратегом. Жан и Конни участвуют в тех же миссиях вместе с Энни Леонхарт. С Парадизом оказалось сложнее всего. Найти общий язык с островом — задача не из лёгких. Хистория, к счастью, осталась на стороне наших ребят, чего не скажешь о новых офицерах — йегеристах. И всё же пока что они слушают свою королеву. Во всяком случае — пока.

***

Я ценила каждый день — особенно те, что мы проводили втроём. Этот день был именно таким. Когда солнце клонилось к горизонту, мы вышли на пляж. Море за день прогрелось и стало на ощупь, как тёплое молоко. Мы с Бэроном плескались на мели прямо в одежде, а Леви сидел на берегу, сгорбившись над книгой. Неподвижный, как всегда. Но улыбка на его лице говорила больше, чем любые слова. Солнечные блики танцевали на воде, отражая то самое счастье, о котором мы мечтали. Тёплый солёный ветер шептал сказки, которые раньше были воспоминаниями. Мы были свободны. Бэрон бегал за волнами, смеялся, кричал, прыгал через гребни, как будто хотел обнять весь океан. Леви поднял на нас свой уцелевший глаз. В его взгляде было что-то невыразимое, но я знала: он счастлив. Он сдержанно улыбнулся и вновь вернулся к чтению. Я подошла, села рядом, облокотилась на его плечо. Он молча положил руку на мою. Только тишина, тепло, и полная уверенность в том, что всё будет хорошо. — Знаешь, — тихо сказал он, когда Бэрон с криком вынырнул из воды, — мне, чёрт возьми, понадобилась почти половина жизни, чтобы дожить до такого дня. Я усмехнулась. В его голосе не было лёгкости, но был смысл. Он никогда не искал прозрений в простых моментах — и тем ценнее было это признание. — Всё в порядке, Леви, — я коснулась его руки. — Значит, ещё половина у нас точно впереди. Он ничего не ответил, но в его взгляде было всё. Мы просто сидели. Без слов. Без прошлого, что разъедало изнутри. Без будущего, которое всегда казалось туманным. Только настоящее. И этого было достаточно. Бэрон вернулся — весь в песке, залитый солнцем и смехом — и прыгнул к нам. — Ты совсем с ума сошёл? — поддразнил Леви, продолжая улыбаться. — Весь мокрый. Спать будешь на крыльце. — Ха-ха! — только и успел ответить Бэрон, смеясь так, как умеют только дети. Когда ветер начал пощипывать кожу, мы поднялись с тёплого песка и вернулись в дом, болтая ни о чём. Уже перед сном, устроившись среди подушек, Бэрон вдруг повернулся ко мне: — Мам… а как вы с папой познакомились? Я удивлённо моргнула, переглянувшись с Леви. Тот уже устроился у окна, в кресле, с книгой. Его бровь вопросительно изогнулась, но он промолчал, предоставив мне выбор. — Это долгая история, — усмехнулась я, поправляя одеяло на сыне. — Расскажи-и-и! Ну пожалуйста! Я сдалась. Леви тоже, судя по лёгкой усмешке, был не против. — Мне было восемнадцать. Я жила в Подземном городе. Помнишь, я рассказывала, как там было — мрак, сырость, страх. Тогда со мной были Люция, Эддо и наш друг Мик... тот, о котором я тебе говорила, когда мы впервые ездили к бабушке. Он погиб… Бэрон кивнул. — В тот день мы участвовали в… скажем, операции. Не самой законной. Всё шло по плану, пока в комнату не ворвался твой папа. — Папа?! — глаза Бэрона распахнулись. — Да, папа, — я улыбнулась. Леви хмыкнул, не отрываясь от книги. — И что было? — Драка. Он не задаёт вопросов. Мы катались по полу, я разбила ему нос. А потом... его нож оказался у меня в спине. — Что?! — Бэрон сел, потрясённый. Я рассмеялась и показала тонкий шрам между лопатками. — Вот, память. Бэрон коснулся его осторожно. — Но, знаешь, это была не первая наша встреча. Настоящая случилась часами ранее — на крыше. Мы с друзьями просто сидели, когда увидели Леви, Изабель и Фарлана — друзей твоего папы. — У папы были друзья? — Бэрон с удивлением взглянул на отца. Я знала — для Леви это болезненная тема. — Были, — сухо ответил он. — Их съели титаны. Первая вылазка за стену. — Леви… — я укоризненно цокнула, давая понять, что сыпать такими фактами на десятилетнего ребёнка слишком. — Не слушай страшилки папы, хорошо? — я потрепала сына по голове. — Так вот, он увидел меня, я — его. И с этого всё началось. А потом... появился ты. — Но вы ведь любите друг друга, да? Я мягко улыбнулась. Леви отвёл взгляд от книги, его голос был сух, но тёпел: — Иногда самые важные люди появляются вот так — с ножом в спине и дракой на полу. Главное — что осталось потом. И это, кстати, не я метнул нож в твою маму. Бэрон задумался, потом зевнул и тихо сказал: — Я рад, что вы нашли друг друга. Я поцеловала его в лоб. — Мы тоже, малыш. Мы тоже. Той ночью в доме воцарилась тишина. Остались только мы — наши тела, наши чувства и ощущения. Это не была молодая, нетерпеливая страсть. В нас жила зрелая тяга — глубокая, выверенная годами, как вино, настоявшееся на боли, верности и привычке быть всегда вместе. Комната была наполнена полумраком. Леви сидел на кровати, облокотившись на спинку. Его рубашка была расстёгнута, и ткань сползла, обнажив плечо. Я видела шрамы — знакомые, принятые. Он не прятал их. И никогда не прятал себя от меня. Я не уверена, можно ли любовь объяснить словами. Возможно, даже самый великий писатель не смог бы описать то, что живёт между нами. Любовь — не в словах. Она в том, как он смотрит на меня своим уцелевшим глазом. В том, как я знаю изгиб каждого его шрама. Но если бы всё же нашлись слова, чтобы рассказать о нас с Леви… тогда я бы сказала: наша любовь — как ночь, усыпанная звёздами, тихая и глубокая; как закат, растворяющийся в тёплом море; как воздух после долгожданного дождя, когда земля впервые дышит свободно. Она — как тёплое молоко перед сном, как ладонь, которая ложится в твою — не впервые, не случайно, а потому что иначе уже невозможно. Сейчас наша любовь — она именно такая. Я залезла на кровать и устроилась у него между ног, поглаживая его бедро поверх ткани. Он глубоко вдохнул, как будто это прикосновение разбудило в нём всё, что он обычно держал под замком. — Сына уложили, — прошептала я, скользнув пальцами под рубашку. — Что будем делать? — Любить тебя, — ответил он, притянул к себе и поцеловал. — Тогда у меня есть идея… — После твоих «идей» у нас появился Бэрон, — его слова были полны сарказма, и мне не удалось удержаться от усмешки. Я взобралась на него, устроившись на его бёдрах, предварительн помогла освободиться от брюк. Его рука — с культёй вместо пальцев — легла на мою талию. Осторожно, как будто я могла сказать ему «нет». Не могла, конечно. Каждый раз, когда я смотрела на него, думала, что сплю. Он чувствует меня так, как не чувствует больше никто. Я качнулась, прижимаясь к нему всем телом. Он не мог двигаться так свободно, как раньше, но мне этого и не было нужно. Мы в целом уже приспособились к новой интимной реальности. И все хорошо. Я направляла его медленно, с выдохом — будто возвращаясь в одну из ночей десять лет назад. Мы двигались вместе, неторопливо. Я держалась за его плечи, он целовал мою шею, губы, плечи, как будто запоминал вкус каждой части меня. Его дыхание срывалось, я стонала приглушённо, а они прижимал меня к себе крепче, чем я ожидала. Я начала ускоряться, будто ритм диктовал сам воздух. Он держал мою талию, направлял теперь сам, позволяя себе всё больше — больше силы, больше звуков, больше желания. Когда все закончилось, я прижалась к нему лбом, всхлипывая, дрожа, отдаваясь вся, без остатка. Он следовал за мной почти сразу — тихо, но мощно, обнимая так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Потом — тишина. Он не отпускал меня. Мы лежали, сплетённые, мокрые от пота, живые, настоящие. — Ты — моё последнее место в этом мире, — прошептал он, тяжело дыша, гладя мою спину. Я улыбнулась, прикрывая глаза. — До самого конца.