Пока падают стены: Босиком по стеклу

После той самой «Битвы между небом и землёй» я начала курить. Вернее, всё началось с Люции — она закурила первой, а я однажды просто попробовала. Это было на одной из тех бесконечных строек, в которых мы участвовали. Вечер клонился к закату, мы сидели на балках будущей — кажется — книжной лавки. Люци достала белую пачку сигарет и закурила. — Серьёзно? — удивлённо уставилась я на неё. — В нашем возрасте люди бросают курить, а не начинают. — У нас вся жизнь через одно место, ты же знаешь. Так почему бы и не начать? Смешно будет: титаны меня не убили, а вот сигарета прикончит, — усмехнулась она. — На, попробуй. Она протянула мне пачку. Я огляделась по сторонам, словно малолетка, которая боится, что за ней следят родители. Взяла сигарету и закурила. Почти сразу закашлялась, в висках застучало, голова закружилась — но потом пришло странное чувство лёгкой эйфории. И, к своему удивлению, мне это даже понравилось. Так я и начала курить. В тот день мы с Люци, как две дурочки, смеялись до слёз — то ли от усталости, то ли от острой потребности в чём-то простом и человеческом. Но, как вы можете догадаться, капитан, увидев меня с сигаретой, выдал целую лекцию с изрядной долей крепкой лексики. Сказал, чтобы я даже не думала курить эту «токсичную дрянь» рядом с ним и с Бэроном. На том и сошлись: я выходила из дома, чтобы выпустить спасительный дым, и всегда носила с собой мятные леденцы. — Опять пошла ускорять свои похороны? — спросил он однажды, когда я, закутавшись в шаль, вышла на крыльцо. — Милый, обещаю, что когда-нибудь брошу! — крикнула я в ответ. — Лучше бы и не начинала, — донеслось из дома. Я устроилась на ступеньках и смотрела вдаль. Через поле, что простиралось от дома, ко мне шла знакомая фигура. Люция, как всегда, шла быстрым шагом, махая мне рукой. — Привет, Тин! Давай уже протопчем нормальную тропинку через этот пшенично-ромашковый ад. Я устала каждый раз лазить там с этими чёртовыми пауками на шее. — Господи, почему каждый твой приход сопровождается какой-то мерзостью? Пауков, говоришь, притащила? — распахнулась входная дверь, и на пороге, лениво оперевшись о косяк, появился Леви. — Я тоже рада тебя видеть. Обнимемся? — подтрунивала Люци. — Чтобы твои восьминогие друзья поселились на мне? Нет уж, — он фыркнул и перевёл взгляд на меня. — Может, перестанешь саморазрушаться прямо на пороге? Бэрон скоро вернётся. — Не ворчи, капитан. Я увижу сына издалека. А ты, если не хочешь нюхать мою «токсичную дрянь», иди в дом, — сказала я, обернувшись к нему и показав язык. Он театрально закатил глаза: — Сделаю вам чай. Холодный. А то вы обе сейчас взорвётесь от желчи и злости, — буркнул и ушёл на кухню. — Спасибо! Люблю! — крикнула я ему вслед. Люци села рядом и приобняла меня за плечи. — Вы такие милые! Каждый раз смотрю на вас — и сердце радуется. Вот, что с ним сделала семейная жизнь. Такой добрый, милый, учтивый… Я рассмеялась. — Ценю твой сарказм. Что тебя сюда привело? Или соскучилась по Леви и пришла его повидать? — Конечно, соскучилась! Я же не могу без его обаяния. — Она нарочно говорила громко, чтобы тот услышал. Он, конечно, слышал. Но то ли не отвечал назло, то ли просто подыгрывал ей — их пикировка всегда веселила меня. Несмотря на подколы, я точно знала: они встанут друг за друга, как на поле боя. И мне было приятно быть связующим звеном между подругой и мужем. — Ладно, хватит чести капитану Засранцу. Я пришла с новостью! — Люци мечтательно заулыбалась. — В наш участок пришёл новый парень… ну просто чудо! — Ты влюбилась? — я искренне обрадовалась за неё. Ей действительно стоило найти кого-то особенного. — Любовь с первого взгляда! Тина, он высокий, брюнет, с невероятными карими глазами. Тоже эльдиец… — Высокий, говоришь? В этот момент вышел Леви, аккуратно неся кружки. Он научился держать посуду своей травмированной рукой, опираясь левой на трость. — Миссис Аккерман, прости, надо было тебе вместо чая принести двухметрового красавца? — язвительно заметил он, вручая нам холодный чай. Мы с Люци переглянулись. — Зачем двухметрового? Метр восемьдесят вполне бы устроил, — парировала я, смеясь. — Шучу, ты же знаешь, что никакой красавчик и волоса твоего не стоит. Я протянула руку, приглашая к поцелую. Он подошёл и сам поцеловал меня в макушку. — Знаю, — сказал он, а затем добавил: — Люци, надеюсь, кто-нибудь уже женится на тебе, и ты перестанешь сидеть на моих ступеньках. Она состроила ему гримасу. — Это ещё и дом моей подруги. И моего крестника! Он только вздёрнул бровь и скрылся в доме. А мы с подругой продолжили нашу болтавню. — Так, на чём остановились? Ах да, карие глаза… Как его зовут? Он местный? — Мортен Локвуд. Имя у него такое… интересное. Откуда — не спросила пока что. Выглядит как местный, но, может, и приехал откуда-то. Подготовка у него отменная, я даже удивилась. — Мортен… Ты же знаешь, что имя это почти как «смерть»? — Ой, не начинай! Моё имя означает «свет», но разве я похожа на солнечного зайчика? — она фыркнула. — Только ты во всё это веришь — значения, судьбы… Это просто имя, Тина. — Ладно, не спорю. Упрямая ты ослица, — толкнула я её в плечо. — От такой же слышу! — отозвалась она и продолжила: — Так вот. Он заявил, что хочет работать только в моей группе! Представляешь? У меня, оказывается, тоже есть популярность, как у твоего капитана Милашки. — Ого! Судьба, не иначе. Он уже заговорил с тобой? — Ага. Сказал, что я удивительная и он готов проводить со мной даже сверхурочные. Представляешь? У нас с ним свидание на следующей неделе! Я аж затаила дыхание от неожиданности. — Я так за тебя рада, Люци! Теперь только остаётся надеяться, что он не умрёт через пару месяцев… — Да ну тебя! Всё будет хорошо, я чувствую! И она правда светилась от счастья. Я смотрела на неё и верила: если уж кто и достоин этой любви, так это Люция. А имя… может, она права. Главное ведь — не в нём. Главное — то, как человек на тебя смотрит.

***

Сельская учительница — вот так я выглядела последние несколько лет. Не неряха, нет, просто... совсем не та, кем была раньше. Военную форму я сменила на платья, шали и удобную обувь — туфли без каблука или на низком. Я же когда-то говорила вам, что была выше капитана? Ни его, ни меня это никогда не смущало. Если мне хотелось надеть каблуки — я надевала. А он только смотрел снизу вверх и восхищался: какие у меня красивые ноги. В тот день стояла особенно приятная погода. Солнце ласково грело, ветерок играл с листвой. Всё будто подталкивало к прогулке по пляжу, но у меня были занятия в кружке, и я, собравшись, села на велосипед и отправилась по делам. Бэрон в это время уже находился в школе. После уроков он, Феликс и Мара обычно по очереди собирались у кого-то дома — в тот день очередь была за Марой. Они любили бывать и у нас: во-первых, потому что это был дом семьи Аккерман, и можно было вживую поболтать с легендарным капитаном в отставке. А во-вторых — из-за океана и пляжа. Там они строили замки, играли в воде, резвились как обычные дети, которым наконец досталась мирная жизнь. Леви с утра уехал в училище. Он читал лекции… Точнее, объяснял кадетам — будущим марлийским полицейским и подопечным Люции — коротко и жёстко, что такое оружие, инициатива и командная работа. Он учил их всему, что когда-то помогло выжить нам. Только теперь — не ради спасения мира, а ради понимания. Я ехала в город, наслаждаясь природой. Пришла мысль провести занятие на свежем воздухе — на заднем дворе нашей музыкальной школы. Погода была идеальна: солнце, воздух, дети, музыка. Разве можно придумать лучшее сочетание? Всё шло замечательно, пока в какой-то момент меня не затошнило. Голова закружилась, из рук выскользнула гитара — хорошо, что я сидела на траве. Я схватилась за голову, испугав детей. Лила, одна из учениц, бросилась за водой. Я сделала пару глотков — и стало немного легче. — Всё в порядке, — выдавила я натянутую улыбку. — Просто устала немного. Они заулыбались в ответ, доверчиво. Я доиграла урок — музыка действительно развеяла тревогу. Наверное, переутомление, — подумала я тогда. Вечером всё было спокойно. Я забрала Бэрона из школы. Он был в приподнятом настроении, болтал без умолку о бумажных самолётиках и новом способе сделать их «абсолютно непобедимыми». Дома я приготовила ужин — не шедевр, но с душой. — Не обязательно каждый раз устраивать банкет, — заметил он, когда я подала чай. Я только улыбнулась и легко поцеловала его в щёку. Бэрон, как обычно, смутился от нашей нежности, но мы оба знали — ему важно видеть, как родители любят друг друга. Я была уверена: именно так и формируется понимание того, как нужно обращаться с тем, кто тебе дорог. Мне действительно нравилось заботиться о своей семье. Это приносило ту самую особую, тихую радость, которую трудно описать словами. Как вы, наверное, помните, когда-то давно я отличилась на кухне штаба. Моя заклятая — теперь уже покойная — соперница Келли Шторм оставила меня одну на кухонном дежурстве, рассчитывая, что я с треском провалюсь. Но я справилась. Приготовила ужин на весь Разведкорпус — вкусный, сытный, настоящий. Навыки, привитые мамой, не подвели и в мирной жизни. Готовить я действительно умела. Наверное, поэтому друзья чаще приходили к нам, а не, скажем, к Люции. Все знали: если дать ей шанс, она сожжёт даже воду. Ровно в восемь, как договаривались, она пришла. Мы с подругой старались держать себя в форме — бегали, несмотря ни на что. Да, обе курили, но на спорт это не влияло. По крайней мере, мы так себе говорили. — Ну что, пойдём? — спросила Люция, собирая волосы в хвост. Я кивнула. Не хотелось говорить ей о том, что днём мне стало плохо. Не хотелось тревожить ни её, ни Леви. Мы выбежали к пляжу. Ветер, солёный воздух, мягкий песок и крики чаек — всё было прекрасно. Почти идеально. Почти. Наш маршрут вёл через городской парк в трёх километрах от дома. Мы бежали по аллее, заросшей виноградом. Мне было легко. Воздух был прохладным, лёгкие раскрывались. Я даже немного ускорилась. — Ты сегодня в ударе! — смеялась Люция, стараясь не отставать. И тут всё оборвалось. Резко. Молниеносно. Мир накренился. В глазах потемнело. Ноги налились свинцом. — Подожди… — я сбилась с шага и зажмурилась. Сердце стучало в груди, как барабан. — Тина? — голос Люции дрогнул. Я попыталась что-то сказать — и не смогла. Меня вырвало. Земля качнулась. Я вцепилась в ствол дерева и осела на корточки. Люция присела рядом, глаза полны ужаса. — Ты белая, как смерть, — прошептала она. Я лишь стонала. Голова раскалывалась, руки дрожали. Меня трясло. Всё происходило будто в тумане. — Чёрт… — Люция вскочила, заматерилась. — Телефон! Где тут… Она рванула к старому павильону у входа в парк. На стене висел проводной телефон — чёрный, тяжёлый, с металлическим диском. Слава богам, линии связи недавно восстановили. После войны телефоны были редкостью, но теперь в домах офицеров и в общественных местах появлялись такие вот аппараты. У нас дома — тоже. Но мы редко ими пользовались. Предпочитали видеться лично, а не общаться на расстоянии. Люция судорожно вращала диск, набирая номер. — Срочно! В парк… женщина упала… очень плохо… — голос её срывался. Я почти не слышала слов. В ушах шумело. Тело стало ватным. Я не чувствовала ни рук, ни ног. И где-то внутри, на самой глубине сознания, возникла жуткая, ледяная мысль: Я умираю?

***

Скорая приехала быстро. Я не видела, как она подъехала — только услышала визг тормозов и топот тяжёлых ботинок по гравию. Когда меня поднимали на носилки, я краем глаза заметила машину: массивную, угловатую, больше похожую на армейский фургон. Корпус — бело-серый, с выцветшими красными крестами по бокам. Перед — с высокой решёткой радиатора и круглыми фарами, тусклыми, как глаза старика. Вместо плавных линий — жёсткие контуры и заклёпки, будто сама машина прошла через войну. Дверцы сдвинулись в стороны, уступая место для носилок. Это был транспорт, грубо переделанный под медицинские нужды — с жёсткой подвеской, громким гудком и тарахтящим, как трактор, двигателем. И всё же этот шум казался мне звуком надежды. — Держись, Тина! Только попробуй умереть! Леви мне голову оторвёт… — услышала я голос Люции. Она бежала рядом, стиснув мою руку. Двери захлопнулись. Мир погрузился во тьму.

***

В приёмном покое я услышала знакомые голоса. Мюррей. Эддо. Чёрт… значит, всё серьёзно. — Тина? — Мюррей наклонился, посветил в глаза, проверяя зрачки. — Что… происходит?.. — язык едва ворочался. — Ты в больнице. Перепугала Люцию до смерти, — он продолжал осматривать меня, сосредоточенный и молчаливый. — Голова… раскалывается, — выдавила я, пытаясь дотянуться до лба. — Мне нужно больше информации. Были недавно приступы? — он достал блокнот. Люция и Эддо стояли немного в стороне и наблюдали, не вмешиваясь. — Да… сегодня днём… — пробормотала я. — Было плохо. — Твою мать, Тина! И ты мне не сказала?! — Люция закипела. — Уймись, — Мюррей бросил на неё взгляд. — Ты в больнице, а не на допросе. Она закатила глаза, но отступила. — Кристина, продолжим. Часто болит голова? — Да как у всех… Я даже не знаю, — попыталась я ответить. — Угу, ясно. Сделаем пару тестов, посмотрим, что с неврологией, — голос его оставался спокойным, но я знала: он переживает. Слишком хорошо его знала. Он приступил к осмотру. — Сожми мои пальцы. Я послушно сжала. Левая рука — нормально. Правая — слабее. — Закрой глаза. Где я тебя касаюсь? Я путалась в ответах. Иногда вообще ничего не чувствовала. — Коснись пальцем носа. Я промахнулась. Лоб Мюррея тревожно нахмурился. Он проверил сухожильные рефлексы. Справа — почти вялые. Меня бросило в холодный пот. — Я хочу сделать рентген. Но сначала возьмём кровь, — его голос стал сухим, как металл. — Что со мной? — Потерпи. Не хочу торопиться с выводами, — ответил он тем же ровным тоном. А я знала: если он так говорит — значит, всё хуже, чем кажется. Эддо аккуратно взял у меня кровь и унес её в лабораторию. Меня перевели в палату. — Люци… позвони Леви, пожалуйста, — прошептала я. — Уже. Он скоро будет. А я, если честно, надеюсь выжить после этого стресса. Хотя нет… Дура тут ты, — пробурчала она, пытаясь скрыть тревогу. Через несколько минут Мюррей вернулся. — Зачем тебе моя кровь? — спросила я. — Нужно исключить беременность перед рентгеном, — сказал он буднично, словно обсуждал прогноз погоды. Но у меня похолодели пальцы. Беременность? Нет… нет, мы не планировали. Не хотели. Всё происходило, как во сне. Я почти не ощущала времени, когда в палату вернулся Эддо. — Мюррей… — тихо позвал он. Тот обернулся. — Положительно, — коротко сказал Эддо. В палате воцарилась тишина. Словно весь воздух исчез. Десять лет назад, в этой же компании, я узнала, что жду Бэрона. Тогда — радость, страх, надежда. А теперь — липкий, тягучий ужас. Я вжалась в подушку. — Твою мать... — выдохнула я. Все трое подошли ближе. Люция устроилась у изголовья, Мюррей взял меня за руку. — Какая сцена, да? Словно дежавю… Мы уже это проходили, — Люция попыталась вставить шутку, но голос её дрогнул. — Да… Только в этот раз есть одна серьёзная сложность, — Мюррей говорил мягко, но прямо. Я чувствовала, как учащается мой пульс. — Нам всё равно придётся сделать рентген. Симптомы слишком тревожные. Но мы полностью защитим живот свинцовыми пластинами. Так ребёнок будет в безопасности, — он повернулся к Эддо. — Тащи весь свинец, что есть в этой чёртовой больнице. У вас в детском точно есть запас. Эддо кивнул и вышел. Мюррей поднялся. — Дай нам двадцать минут, подготовим всё. — Подожди. Всё ведь хорошо? Это из-за беременности, да? — Люция всматривалась в него, словно надеялась вытащить правду одним лишь взглядом. Он опустил глаза. — Я сделаю всё, что смогу. И вышел из палаты. Мы с Люцией переглянулись. В её глазах, как и в моих, пылал страх — настоящий, неподдельный.