Пока падают стены: Босиком по стеклу

Утро не предвещало ничего особенного. На кухонном столе меня ждало письмо: строгий серый конверт, знакомый почерк и выцветшие чернила, словно вобравшие всю пыль и упрямство моего детства. Письмо от мамы. Я вскрыла его у кухонного окна, между чашкой чая и медовой булочкой, ожидая привычных историй о соседях или рассказов о новой партии одеял, которые она ткёт вместе с Клодией. Но первая же строчка сломала ровный ритм моего дыхания. Кристина, я не могу говорить открыто, но ты уже всё понимаешь. Они… действительно готовятся. Не знаю, к чему именно, но атмосфера в Совете изменилась. Люди боятся говорить. Границы — это только первый шаг. Что-то случится. Скоро. Я знаю, ты попросишь меня уехать к вам. Но нет. Мой дом здесь. Как бы вы ни боялись, я не уйду. А если всё это рухнет — я останусь рядом с тем, что сама строила. Не сердись. Я люблю тебя. Береги детей. Мама. Я долго сидела над письмом, затем аккуратно сложила и убрала в ящик. Спорить не было смысла: она — крепость, такая же, как и я. Оставалось лишь надеяться, что благоразумие всё же настигнет тех, кто держит сегодня меч над миром. Из раздумий меня вырвала Нора, радостно несущая краски и бумагу: — Мам, ты не забыла? Я улыбнулась: — Конечно, нет. Сегодня у нас рисование по плану. Мы устроились за столом, и рисование вскоре превратилось в нечто среднее между каляками, картами звёздного неба и комиксом о зайце, основавшем государство на Луне. Нора смеялась, измазывалась красками, а я даже не заметила, как на моей рубашке, предназначенной для гостей, появились отпечатки её маленькой детской вселенной. В доме было тихо — слишком тихо, но это была приятная тишина. Из кабинета Леви доносился голос Бэрона: он читал вслух, ровно и уверенно. Потом следовала пауза и низкий голос Леви. Они обсуждали сюжет. Я знала этот ритм: строка, мысль, возражение, аргумент, молчание. Они уже давно говорили друг с другом как равные. В тот день Гвендолин не пришла. Хотя они с Леви проводили много времени за закрытыми дверями кабинета, даже мысли о чём-то неладном у меня не возникало. Я была уверена в капитане на все сто пять процентов. Всё шло своим чередом, пока не появилась Люция. Она вошла, как всегда, без стука и предупреждения, но сейчас в ней ощущалось что-то чужое, тревожное. Люция не улыбнулась, не отпустила привычной шутки о портрете Леви, просто села за наш стол, не снимая куртки, и сделала глоток моего давно остывшего чая. Лишь затем она посмотрела мне в глаза — пристально, словно готовясь к удару. — Отец Энни Леонхарт мёртв. Его убили. Мир вокруг словно стал ватным, и звуки мгновенно отступили. Даже Нора застыла, забыв про своего зайца-диктатора. — Как… когда? — прошептала я. — Ночью. Официально для всех — самоубийство, повесился у себя дома, — Люция говорила медленно, словно уже не в первый раз произнося эти слова. — Но ты же знала его. Он никогда бы так не поступил. Пауза. Ещё один глоток. — Всё выглядело слишком аккуратно. Шнур новый, крепкий, явно не из дома. Следов взлома нет. Она понизила голос: — Есть записка. Почерк не его. Чёткий, уверенный. Я крепко сжала пальцы на коленях и всё же спросила: — Что в ней? Люция снова посмотрела на меня. В её взгляде не было страха, только мрачная ясность. — «Мы уже здесь. И знаем, кто следующий». И три точки внизу. Кровью. Я нахмурилась. Началось. Всё началось. — А Энни? — Её нет в городе. Она уехала, роется в архивах. Теперь не уверена, что ей стоит возвращаться, — Люция замолчала надолго. Затем, уже не глядя на меня, добавила: — Но вряд ли её остановит угроза. Похоронить отца она должна… Люция тяжело вздохнула, словно собираясь с силами. — Это только начало, Кристи.

***

Дети давно спали. Нора свернулась калачиком, прижав к груди потрёпанного зайца — тот, несмотря на десятки стирок и множество заплат, упрямо сохранял боевой вид. Бэрон задремал в кресле в кабинете отца, так и не дочитав последнюю главу книги — ту самую, которую так хотел обсудить с Леви. Мы остались вдвоём в гостиной. Тёплый свет лампы, мягкий плед, редкая, драгоценная тишина. Я сидела, поджав ноги, с остывшей чашкой в руках. Леви — в кресле рядом, его взгляд был прикован к огню в камине, но мысли летали где-то далеко. Мы говорили обо всём. Об убийстве отца Энни. О Гвендолин Морвейн. О странностях в поведении Парадиза. — Ты думаешь, его убили из-за Энни? Или из-за него самого? — спросила я. — Неважно, — ответил Леви. — Его смерть — послание. Теперь мы все мишени. — Значит, и мы с тобой? Он не ответил. Только усмехнулся — сухо, беззвучно. — Ладно, глупый вопрос. Но… почему тогда не ты первый? — Спасибо, кудрявая. Прямо сердце греешь. — Прости, но это всё кажется… нелогичным. — Всё логично. Нас двое в одном доме. Мы учим Бэрона, который уже сейчас стал бы отличным разведчиком. Втроём мы — угроза. Я вздохнула, откинулась на спинку дивана. Веки налились свинцовой усталостью. — Ты ещё не идёшь спать? — Позже. — Конечно, — фыркнула я. — Тебе же нужно передумать за всех. Он посмотрел на меня — устало, мягко. Я дотянулась до подлокотника его кресла, накрыла его ладонь своей и слегка сжала. Мы молчали. Не помню, когда уснула. Кажется, в тот момент, когда он накрыл меня пледом. Во сне почувствовала его губы на заштопанном виске, потом — тишину, когда свет погас. Не видела, как он медленно поднялся, вышел в коридор и направился на кухню. Ночь была густой, беззвёздной, будто небо скрылось намеренно. Лишь ветер шевелил ставни, да старые брёвна тихо поскрипывали в темноте. Дом спал, укутанный тишиной, в которой растворились остатки дневного беспокойства. Нора проснулась резко. Вся в испарине, сердце колотилось так, будто кто-то прошептал ей прямо в ухо. Она не закричала — просто встала, надела тапочки, прижала зайца к груди и, затаив дыхание, спустилась вниз. Кухня встретила её тёплым светом, шуршанием чайника и силуэтом за столом. Леви. В расстёгнутой рубашке, с чуть растрёпанными волосами, вертел в пальцах ложку, уставившись в одну точку. Увидев её, он не удивился. Просто отложил ложку и спросил: — Кошмар? Нора кивнула. — Мне приснилось, что та противная Гвен забрала тебя. Леви слегка нахмурился. Слова дочери насторожили его, но он списал это на детские страхи — в доме появилась чужая, и этого было достаточно. — Бэрон сказал, что его кровь чувствует опасность… — она подошла ближе, вскарабкалась на стул и поджала ноги. Леви поставил перед ней чашку — молоко с мёдом. Без сахара. — Кошмары бывают у всех, Нора. Но это просто сны. Она положила голову на стол. — А ты чего не спишь? — зевнула она. — Думаю. — О чём? — О том, что даже всё самое забытое рано или поздно возвращается. — Это про того дядю, которого убили? — прошептала она. Он кивнул. — И про его дочь. И про тех, кто думает, что прошлое можно похоронить и жить дальше. Нора погладила зайца по уху, потом посмотрела на Леви и вдруг, очень серьёзно, спросила: — А ты бы меня защитил? Если бы плохие люди пришли? Он замолчал. Потом наклонился, положил ладонь поверх её маленькой руки. — Да. И не верь, если скажут иначе. Она кивнула, словно этого было достаточно. Сделала глоток молока. Потом ещё один. А потом, уже клевая носом, пробормотала: — Пап… Я тебя люблю. Никогда не оставляй нас. Особенно если эта Гвен захочет тебя украсть… Он улыбнулся. Не той привычной, сдержанной улыбкой, а настоящей. — Я люблю тебя сильнее. Знаешь, насколько? Она на секунду задумалась. — На… сто? — На три тысячи, — сказал он. Нора фыркнула. — Это больше, чем сто? — Да. Намного. И навсегда. Она кивнула, потом подошла, обвила его шею руками, прижалась лбом к щеке. — Тогда всё будет хорошо, да? — Да. Потому что ты — моё самое бесценное сокровище. Он проводил её наверх. Постоял в дверях, пока её дыхание не стало ровным. Потом вернулся. Чайник на плите ещё тихо шипел. А на столе осталась недопитая чашка молока — и на её краю крошечный отпечаток. Отпечаток жизни, которую он не отдаст никому. Ни за что.

***

День был ясным. Пугающе ясным. Над кладбищем раскинулось сапфировое небо — бездонное, прозрачное, без единого облачка. Солнечные лучи падали на гранитную плиту так, что буквы эпитафии будто светились изнутри. Такое небо бывает только в те дни, когда уходят великие... или те, кого никто не смог спасти. Похороны прошли почти без слов. Но пришли все. Мы стояли вместе — я, Леви, Бэрон и Нора. Мои пальцы сжимали его локоть — он дышал тяжело, будто воздух внезапно стал густым, как сироп. Микаса расположилась чуть поодаль, но Нора, не смущаясь, вцепилась в её руку, периодически шепча: — Тётя Микаса, а правда, что Энни могла драться даже во сне? Та лишь кивала, и в её глазах читалась та же бездонная скорбь, что осталась после той роковой битвы. Но я знала — ей было важно, что дети капитана зовут её тётей. Жан стоял, опустив голову. Рядом — Конни, по-прежнему сутулясь. Они уже не были теми мальчишками, какими я их помнила, но спины держали прямо. Габи и Фалько. Она — собранная, как всегда. Он — внимательный, готовый в любой момент подставить плечо. Райнер пришёл с матерью. Впервые за долгие годы он выглядел... спокойным. Не угрюмым, не тревожным — просто принявшим всё, что призошло. Его взгляд скользил по лицам, по небу, по надгробию — будто он наконец-то смирился. Эддо, Мюррей и Лотти подошли позже. Лотти — всегда такая же хрупкая, как белый цветок, в длинном пальто, с глазами, полными тихой печали. Мортен шёл рядом с Люцией, но... что-то было не так. Он держался неестественно прямо, слишком отстранённо. Даже когда Люция шептала ему что-то, касалась руки — он будто не замечал. Я списала это на усталость, но осадок остался. Армин Арлерт пришёл один — без свиты, без официальности. Просто как друг. Или как нечто большее для Энни Леонхарт. Он стоял на границе нашего круга, пальцы сцеплены за спиной. Лишь когда гроб опустили в землю, в его горле что-то дрогнуло — словно он хотел что-то сказать, но не позволил себе. Мы обменялись кивком. В его взгляде читалась печаль уходящей эпохи — и вина за то, что новая может оказаться хуже. Энни стояла перед гробом, как изваяние. Без слёз, без дрожи — только прямая спина и взгляд, вонзившийся в землю. Казалось, даже если бы небо обрушилось ей на голову, она бы не шелохнулась. После церемонии я подошла к ней. Она не сразу подняла глаза, но и не отвернулась. — Энни... — я осторожно коснулась её локтя, — Мне так жаль. — Спасибо, — её ответ прозвучал, будто выдох лишнего воздуха. Мы молчали, пока ветер шевелил ленты на венках. — Ты надолго? — Нет. Она подняла взгляд. — Мы снова поедем на остров. Мы с Армином... если получится, конечно. Голос её был ровным, но в последних словах прозвучала горечь. — Мы попросим поддержки у Альянса, — рядом возник Армин. Они не касались друг друга, но между ними витало что-то незримое — то, что копилось годами и наконец вырвалось наружу. Я кивнула. — Как всегда, готовимся ко всему... — попыталась улыбнуться я. Энни вздохнула — слишком глубоко для простой усталости. — Будь начеку, Кристина. И Леви скажи. Это ещё не последняя смерть. Чуть в стороне, под деревом, стоял Райнер. Люция уже была рядом с ним — окончив разговор с Энни и Армином, я подошла к ним. — Ты хорошо выглядишь, — сказала я. Он усмехнулся. — Впервые за двадцать лет. — Потому что наконец перестал ждать смерти? — предположила я. Он кивнул: — Теперь я просто живу. Пишу книги для детей. Смешно, да? — Прекрасно, — ответила Люция. — Кто, как не ты, знает, что им на самом деле нужно? Райнер замолчал, глядя вдаль: — И знаете… даже если всё это накроется снова — хотя бы эти дни были моими. Этого у меня никто не отнимет. Мы улыбнулись. И в этом было больше искренности, чем в любых клятвах. Затем я вернулась к Леви. Он стоял у старого кипариса, и в его взгляде читалась усталость, проникшая глубоко внутрь. — Ты как? — спросила я. Он ответил не сразу: — Тяжело стоять. Его пальцы расстегнули воротник, освобождая шею от галстука. Глубокий вдох — но воздуха, казалось, всё равно не хватало. — Дышать... сложно. Моя ладонь легла на его грудь: — Может, Мюррей... — Не надо, — резко отрезал он. — Всё в порядке. Я видела, как напрягаются мышцы его шеи, как сжимаются пальцы. Но в глазах не было страха — только усталое принятие. — Просто устал, — повторил он. Я ничего не сказала. Только слегка свела брови — как всегда, когда не верила, но соглашалась. А внутри уже росло понимание — тучи сгущаются и над нашим домом.