Пока падают стены: Босиком по стеклу

В последние ночи сон бежал от меня. Не от ветра за окном, не от скрипа половиц — отчего-то иного, глухого, что шевелилось где-то под рёбрами, не давая покоя. Тревога накатывала тихо, без воплей и судорог — просто в темноте вдруг нечем было дышать. Тогда я вставала. Без света. Шла на крыльцо — как к спасению. Там был воздух. Только там, глотая его жадно, я могла на миг уверить себя, что всё ещё держится на своих местах. А ещё вернулась боль. Старая, знакомая — та самая, что пряталась под кожей, у шва, оставшегося после ножа. Я прижимала к виску кубики льда и держала так часами. Он сужал сосуды — и наступало облегчение. Леви, замечая это, хмурился: — Ты сама её вызываешь. Тревогой. Недосыпом, — он отчитывал меня так, будто я была ровесницей Норы. И, ей-богу, я хотела верить ему. Прошёл месяц с похорон отца Энни. Мы с Леви продолжали учить Бэрона: стрельбе в лесу, обращению с оружием. Он схватывал на лету, будто тело его помнило то, чему его ещё не учили. Потом я заметила: Бэрон стал уходить один. Возвращался к ужину — с землёй на руках, с усталым, недетским взглядом. И я молчала. Пока однажды, идя к пляжу, не услышала выстрел. Резкий. Затем — второй. Я не побежала. Замерла. И — узнала. По осанке. По тому, как держал пистолет. Мой, чёрт возьми, сын. Чуть поодаль, у холма, стояли Мара и Феликс. Они смеялись — не от наглости, а от ощущения силы. Бумажные мишени шелестели на ветру. Бэрон, с видом профессора, поправлял их стойку. Я вышла из-за деревьев. — Бэрон Аккерман! Он обернулся. Взгляд его сразу понял всё. — Мама… — Ты взял УПМ без спроса? Учишь друзей стрелять? Ты с ума сошёл? — голос мой дрожал. — Хочешь, чтобы отец нас обоих сдал в лечебницу? Он вытянулся, как на параде. Мара и Феликс потупились. — Они хотят быть готовыми. — К чему?! — прошептала я. — Вы же дети… — Эрену Йегеру было пятнадцать, когда он вступил в Кадетский корпус, — холодно сказал он. — А папе? Пять, когда впервые взял нож? Да и ты сама… Меня будто ударило в грудь. В виске заныло. — Ты… огорчаешь меня. Никто из нас не рад такой доле. Посмотри на отца, а Эрен вообще… Я не договорила. Всё вокруг замерло: пляж, сосны, эти шестнадцатилетние безумцы. И я поняла — время не остановить. — Лучше бы ты навсегда остался двухлетним! — вырвалось у меня. — Хоть тогда ты был милым! Я развернулась и ушла, забирая Нору с пляжа. Бэрон продолжил занятие. Дома я наткнулась на Леви. — Чтоб вас всех… — выдохнула я и выложила ему всё. Он слушал молча. Не перебил. Лишь в конце взглянул и сказал: — Бесполезно спорить, кудрявая. Он прав. Я взмахнула руками, выругалась и вышла на крыльцо. К вечеру злость утихла. За ужином я даже передала Бэрону соль. Хотя куда больше хотелось дать ему подзатыльник. Леви, будто прочтя мысли, пробормотал: — А я всегда был за порку… — Эй! — возмутилась Нора. После ужина капитан разжёг камин и устроился с газетой. Я мыла посуду. Вдруг явилась Нора — с карандашом за ухом, с зайцем в кукольной пижаме, с видом полководца перед битвой. — Папа, — объявила она. — Нам срочно нужно поговорить. Леви сделал вид, что дочитывает абзац, но взгляд уже скользнул к ней. — Слушаю. — Ты не сходишь со мной в парикмахерскую? Он резко опустил газету. — Мы тебя стригли недавно. — Нет, пап, тебе нужно. — Мне? Она рассмеялась. — Да! В «Салон Норы Аккерман»! Все модели отказались: мама и Бэрон — кудрявые, а брат ещё и ворчит. — Может, заведём тебе кота? — мрачно предложил он. Нора фыркнула. — У тебя волосы ровные… Я расчешу. И заколю! Леви приподнял бровь. — Заколку? Мне? — Ну… может, заколка с кроликом? Или фруктами… — она задумалась. Он посмотрел на меня. — Ты мне поможешь. — Нет, — ответила я. — Я — кудрявая. Мне можно не участвовать. Нора схватила его за руку. — Пап, это важно! Он вздохнул. Снял галстук. — Только не крась меня ничем. Через десять минут Леви Аккерман, сильнейший воин человечества, сидел с двумя заколками-арбузиками над ухом и каменным лицом. — Не двигайся! — командовала Нора. Бэрон, проходя мимо, хмыкнул: — Ха! Он сдался. Леви не изменился в лице. — Для дочери можно. Когда Нора убежала, я заметила, как Леви опёрся на подлокотник и прикрыл глаза. Не от усталости — будто волна накрыла его, оставив слабость. — Всё хорошо? — спросила я, подходя ближе. Он молча кивнул, но в этом кивке было что-то неровное. Он попытался подняться, но встал медленно, словно тело не откликалось с той скоростью, к которой он привык. — Голова… немного… мутная. Как будто не выспался. И жар. Может потушим камин? Я молча положила ладонь ему на лоб. Он был действительно горячее обычного. — Сиди, — сказала я. — Сейчас воды принесу. — Не надо, — ответил он тихо, натянуто. — Пройдёт. И правда — через минуту он уже стоял ровно, снял с волос заколки и протянул мне с видом человека, пережившего осаду. — Верните их нашему мастеру. Я улыбнулась, но где-то внутри что-то кольнуло. Сначала приступ на похоронах, теперь дома. Сонливость, жар, помутнение в голове… Леви молчал, но его тело жаловалось. Но я, хоть убейте, ничего не могла поделать… Он мне не позволял.

***

Как вы понимаете, поводов для беспокойства у меня было предостаточно. Последние дни я не могла избавиться от чувства липкой, невидимой тревоги, что обволакивала всё вокруг — запахи, жесты, тени на полу — и, подобно полупрозрачному мареву, не давала мне ясно видеть грань между реальностью и тем, что я начинала бояться себе представить; сердце моё било тревогу каждый раз, когда за дверью кабинета раздавался её голос — ровный, медовый, тягучий, как будто выдуманный именно для того, чтобы быть услышанным сквозь стены, и именно тогда, когда я не должна была этого слышать. Гвендолин Морвейн появилась в нашей жизни не как гость, не как случайность. Она возникла, будто дух новой эпохи, которая вытесняла мою. Она приходила к нам как в своё личное владение, каждый раз с чуть более открытым платьем, с чуть более дерзкой интонацией — и с такой развязной уверенностью, что мне казалось: я исчезаю. Становлюсь частью интерьера. Обивкой кресел. Тканью, которую замечают лишь тогда, когда она рвётся. Она говорила не только с Леви. Она говорила со мной — даже не смотря в мою сторону. И всё же я молчала. Терпела. Как всегда. Потому, что в этом доме были дети. Были воспоминания. Было спокойствие, которое мы строили с Леви годами, как часовню, и мне казалось преступлением нарушить её голосом ревности, пока у меня нет оружия весомее интуиции. Но, как мы с вами знаем, судьба умеет распорядиться временем как надо. В тот ужасный, самый ужасный день моей жизни, мы с Бэроном сидели на кухне. Я объясняла ему тактику окружения, говорила о флангах, будто строила не схему боя, а плотину — чтобы удержать свою собственную внутреннюю бурю. Я хотела, чтобы в моём голосе звучало то, чего уже у самой становилось всё меньше: спокойствие, уверенность, контроль. Чуть позже к нам пришла Нора. Она устроилась у меня на коленях, обвила руками мои плечи и шепнула: «Почитай сказку». Я кивнула. Она хотела пойти на пляж. Услышав это, Бэрон встал — резко, с той прямой решимостью, какая бывает у мальчиков, что учатся быть мужчинами, и пошёл за книгой. Вернулся он не сразу. И когда появился в кухне, я сразу поняла: что-то случилось. Лицо его, до этого живое, светящееся, было поблекшим, опущенным в тень. Он сел, положил книгу и долго смотрел в обложку, как будто та могла подсказать, с чего начать. — Мам… я видел. Папу. И… Гвен. Он замолчал, сжав кулаки на коленях, и в этом молчании было столько отголосков недетского разочарования, что я невольно прижала руку к груди — там, где сердце сжалось, как от ушиба. Я не перебивала. Не торопила. Он продолжил, глядя мимо меня: — Она… достала флакон. Маленький, стеклянный. Я стоял в коридоре, дверь в кабинет была приоткрыта. Он отвернулся, она капнула что-то в его чай. Потом спрятала флакон и сделала вид, что поправляет эту хрень на шее. И… обняла его. За плечи. А он… он не прогнал. Он просто… сидел. И пил из той чашки. Слова его ударяли не звуком, а своей невозможностью — тем, как в них билось то, что я так боялась услышать, но теперь уже не могла не знать. Я посмотрела на него — на сына, который впервые в жизни разочаровался в отце. И сказала тихо: — Он… просто пил чай? Ничего не сделал? Он кивнул. Я встала. Улыбнулась дочери и погладила ее по голове. Сказала Бэрону, чтобы они пошли на пляж, а я их догоню. Но внутри всё уже кипело. Я не знала, куда деть руки, как сдержать дрожь, которая шла не от злости, а от того, что мир, выстроенный на доверии, трескался у меня под ногами... в руках, вокруг и над головой. Я выбрала самый нелепый предлог — самый-самый жалкий — холодный чай. При том, что чай там у них определенно был. Дурной театр, но другого выхода не было. Мозг судорожно перебирал фразы: «не успела попрощаться», «принесла прохладное», «спросить, как ты». Всё казалось фальшивым, но я уже шла, уже несла поднос, и дверь будто бы распахнулась сама — как будто впуская меня в пасть чего-то, чего я не могла назвать. Запах в комнате был странный — тёплый, сладкий, чужой, не из этого дома. Он сидел, как всегда — с прямой спиной и опущенными глазами. А она стояла рядом. Всё выглядело… почти невинно. Почти. Я поставила поднос. И, глядя прямо на её грудь, заметила: — Интересная у вас вещица. На шее у неё висел маленький флакон в кожаном футляре, на кожаном ремешке — как украшение или сосуд для чего-то. Она повернулась медленно. Улыбнулась. — Ах, это? Подарок брата. Здесь витамины. Плохо переношу морской климат. Я склонила голову, прищурившись. — Витамины? А я подумала… яд. Молчание ударило как штормовой ветер по стеклам. Леви резко поднял голову. — Хватит. Прекрати немедленно, — сказал он твёрдо и слишком громко. И я… растерялась. Промямлила «Извини», колко взглянула в его сторону и ушла, словно вытекла сквозь щель в воздухе. Но я остановилась. Не ушла. Осталась сразу за дверью, потому что мне нужно было услышать. Он говорил за меня. Оправдывал. А она — со своей скользкой лаской, со своей бесстыдной язвительностью — сказала: — Понимаю. Это ревность. Я – красивая, молодая женщина, которая… Я не дослушала. Потому, что что-то внутри меня оборвалось, как струна. Жгучая, тупая, грязная боль вырвалась из-под рёбер и села в горле комом, и мне казалось, что если я сейчас не выйду во двор, не вдохну воздух — я разорвусь на клочки. Он не оттолкнул её. Он унизил меня перед этой выскочкой. Он нагрубил мне… Я больше не представляла, кто такой — Леви Аккерман. И в этот миг, наверное, мне было бы легче услышать: «Я тебя больше не люблю», чем видеть, как он ничего не делает.

***

Я стояла на лестнице, сжав перила так крепко, будто это было единственное, что могло удержать меня в вертикальном положении. Снаружи всё казалось спокойным — в доме звенела тишина, в саду ветер лениво шевелил занавеску на окне, а где-то за стеной дети играли или читали. Но во мне бушевала буря — густая, клокочущая, как срывающийся с крыши снег перед обвалом. Я ждала, пока она спустится. Чёртова Гвендолин. И когда она появилась — вся такая отутюженная, гладкая, с фальшивой мягкостью на губах — я не смогла сдержаться. — Уходи из моего дома, — сказала я резко, голос мой дрожал, но не слабостью, а яростью. Она остановилась на ступень ниже, глядя на меня с той самой полуулыбкой, которую, наверное, репетировала перед зеркалом: снисходительной, как у победительницы. — Проваливай, слышишь меня? И никогда сюда не приходи больше, — я едва не скрипела зубами от злобы. — О, Боже, — она чуть склонила голову, — ты же понимаешь, Тина, что всё это не про тебя. Я понимаю, тебе так тяжело. Ну… после болезни это нормально. Потеря формы, гормональные всплески, неконтролируемая ревность. Это как ломка — никто не винит больного. А Леви… он так одинок. Я чуть не ударила её. Но вместо этого — рассмеялась. Коротко, страшно. И шагнула ей навстречу. — Это мой дом. Мой муж. И моя жизнь… — И как же ты за ними ухаживаешь? За жизнью, за мужем — ледяным голосом ответила она. — Здесь грязно. На лестнице пыль. Чашки с облупленной эмалью. А твои волосы – у кобылы в поле грива и то лучше. И он все это видит. А теперь подумай, кого он выберет: грязную больную замухрышку или меня — молодую, пышущую здоровьем девушку, которая еще много может ему показать… Раздался треск. Я с размаху ударила Гвен по щеке. И именно в этот момент в коридоре появился Леви. Он шёл медленно и определенно застал нашу перепалку. — Что здесь происходит? — спросил он устало. — Твоя гостья решила напомнить мне, что я теперь меньше женщина, чем была, — сказала я всё ещё сверля взглядом Гвен, которая наигранно держала руку у щеки. — Леви, твоя жена сошла с ума! Я лишь хотела дать ей совет, а она… со своей ревностью… Она ударила меня и велела убираться отсюда, — эта заноза тоже не сводила с меня взгляда, но теперь её лицо стало жестоким. Она ехидно улыбнулась мне. Капитан ответил не сразу. Он устало смотрел на меня. — Что с тобой не так, Тина? — с каким-то слишком холодным и безразличным тоном спросил Леви. — Что не так со мной? Эта… змея пытается нас поссорить. Неужели ты не видишь? – К тебе обратно вернулся приступ болезни? Что за дурь! Мы занимаемся историей обо мне. Гвен говорит… — Ах, Гвен говорит?! Ну нет уж, спасибо. Лучше сразу мне всё скажи, — слезы уже стояли в горле, глаза намокли. — Опять слезы? Какая же ты слабачка. И идиотка, — Леви сделал несколько шагов вперед. Я же наоборот попятилась назад, спустилась с лестницы, но на большее меня не хватило. Они оба, практически рядом друг с другом, шли на меня. Набрав побольше воздуха, я наконец сказала: — Повтори еще раз. Что ты ещё обо мне думаешь? Он подошёл ближе. Медленно. С тем спокойствием, которое пугает больше, чем ярость. — Я сказал — ты всегда была слабачкой. С тех пор, как вышла из больницы… ты не вернулась. Ты просто висишь в этом доме, как долбанное напоминание о страхе. И да, я мыл тебя, кормил тебя, держал тебя за руку, когда ты даже себя не помнила. Но знаешь что? Я никогда не чувствовал себя таким одиноким, как тогда. Он смотрел мне прямо в лицо. — И я ненавижу себя за то, что порой думаю: может, мне легче было бы, если бы… ты уже никогда не пришла в себя. В этот момент я задохнулась. Буквально. Как будто воздух в доме кончился. — Леви… — я прошептала, но он не дал мне вставить ни слова. — Я ведь всегда только и делал, что подтирал тебе сопли. На Парадизе. Здесь. Ты хочешь, чтобы я чувствовал вину? — его голос зазвенел. — Я не чувствую ничего. Я устал. От этого дома. От тебя. Я бы просто хотел никогда тебя не знать. Я закрыла глаза. Это был не он. Не мой Леви. Слова — не его. Но голос — его. Интонация — его. И тогда — как молния в разорванное небо — вошёл Бэрон. Он стоял в дверях, высокий, напряжённый, с глазами, в которых не было ни капли растерянности. Только решимость. Только холод. Только та самая тень, которую я впервые увидела в Леви, когда мы только-только познакомились — не страх, а ясность. Он всё слышал. Или, что ещё страшнее — успел почувствовать. И этого было достаточно. Он подошёл к Гвендолин — медленно, как хищник, который больше не играет со своей добычей и намерен её прикончить. — Уходи, — сказал он. Она усмехнулась. Поправила прядь. — Это не тебе решать. Он резко рванул вперёд и схватил её за руку. Сильно. Без сантиментов. — Я сказал: уходи. Пока ты это ещё можешь сделать на своих ногах. — Не трогай меня! — вскрикнула она. — Твоему отцу это не понравится! И тут — он достал пистолет. Резко. От бедра. Из кобуры, что всё ещё болталась на его ремне после утренней тренировки — я даже не заметила, что он не снял её. И подумала — с той жгучей горечью, которая похожа на испуг: «Я не знала, что когда-нибудь буду рада, что мой сын забудет снять оружие». Он поднял пистолет. Чётко. Не дрожа. Всё делал так, как мы его учили. — Давай, повтори ещё раз, — он наклонился к ней совсем близко и приставил ствол ей прямо к виску. Гвен побледнела. Пятясь назад, она задела стул. — Ты сумасшедший. Такой же, как твоя мамаша. — Да, такой же, — сказал он. — А еще я тебя предупреждаю. Если ты ещё раз окажешься здесь, рядом с моей матерью, с моей сестрой — я пущу тебе пулю в колено, — он перевел дуло ей на ногу. — А потом — во второе. И только потом — в твою мерзкую рыжую башку. Она посмотрела на Леви — в панике, в надежде, в жалобе. — Леви, скажи что-нибудь! Это же твой сын! Леви молчал. Почему она вообще его о чем-то просит? Почему просто не уйдет? И тут в лице капитана… что-то дрогнуло. И он послушался. Леви сделал шаг вперёд. — Бэрон, опусти оружие. Сын не обернулся, а Леви сделал ещё один шаг к нему. — Почему? Чтобы ты снова променял маму на эту мразь? Она что-то сделала с тобой. Я видел, — он повернулся к отцу. – И ты туда же? — Заткнись! – голос Бэрона дрогнул. Я даже на секунду подумала, что он начнет целиться в отца. В целом, в тот момент я была бы даже не против. — Может, ты и правда хотел бы, чтобы у тебя не было семьи. Но она есть. И я — часть её. Пауза. Тяжёлая. Глухая. — И если ты не можешь защитить маму — я это сделаю сам. Понял? Даже от тебя. Я увидела, как Леви напрягся всем телом. Его глаза сузились. Руки чуть дрогнули — но не от страха. Внутри капитана происходило что-то похожее на сопротивление. Но чему он пытался противостоять? Тем временем его собственный сын смотрел на него как на противника и был готов в любую секунду взять на мушку. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — тихо сказал он. — Да? Вот мы и проверим, — ответил Бэрон. Вот этот момент. Я испугалась, что один из них сделает шаг, за которым не будет дороги назад, поэтому подбежала и встала между ними, смотря сыну в глаза. Затем положила руку на руку Бэрона. Он сразу же опустил пистолет. Без слов. И только тогда — я выдохнула. — Всё, — сказала я. — Довольно. Бэрон указал на дверь: — Вон. Гвендолин молча вышла. И когда щёлкнул замок — я знала: сегодня дверь захлопнется не только за ней. Спустя, не знаю, пару мгновений мы всё так же стояли внизу, возле кухни, не говоря ни слова. У двоих из нас точно внутри разливалось море отчаяния, обиды, злости и тотального непонимания. Как же так? Пару дней назад Леви играл с Норой в парикмахерскую, а я тихо хихикала над ними. А теперь всё просто лопнуло, растаяло… Он молчал. Как будто когда Гвен вышла за дверь, то забрала с собой пульт управления моим мужем. — Родной, сходи за Норой, пожалуйста. И ждите меня на крыльце, — я тихо сказала Бэрону. Он не стал задавать вопросов. Видимо, в тот момент сын хотел того же, что и я. Просто кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Я прошла мимо Леви, зашла в комнату дочери — взяла её плюшевого зайца и несколько вещей, затем заглянула к Бэрону, а после направилась в нашу спальню. Там я замерла в дверном проёме, глядя на аккуратно заправленную кровать. Утром мы делали это вместе. По щекам снова потекли слёзы. Резким движением я сгребла вещи с полки в шкафу у двери и почти выбежала из дома. Когда я уже было коснулась ручки входной двери, за моей спиной раздался голос: — Тин, куда… ты? Я обернулась. Уверена мои глаза сверкали как тысяча молний. — Ты издеваешься? Хотя нет, не стоит… — мне не хотелось смотреть на него, не хотелось его слышать, даже дышать с ним одним воздухом не хотелось. Я не стала дожидаться его ответа и молча вышла. — Мам, мы куда-то собираемся? — Нора вопросительно уставилась. Бэрон держал ее за руку, и она ещё сильнее жалась к брату. Я присела перед ней на корточки и протянула её любимого зайку: — Милая, мы идём в гости к тёте Люции. Давно у неё не были, правда? — А папа? Он не поедет с нами? Бэрон тоже опустился рядом с нами на колени. — У папы много работы. Он останется дома, — Бэрон перехватил эстафету разговора. – Эй, малышка, а хочешь я понесу тебя на плечах? Глаза Норы вдруг вспыхнули — она радостно закивала, и в следующий момент Бэрон уже подхватил её на плечи. «Самолёт!» — закричал он, разбегаясь по дороге. Дочь звонко смеялась, размахивая руками, будто крыльями. Я смотрела на них, и в груди понемногу отпускало. Не знаю, что бы я делала без этих двоих… Пусть даже так — но за их смех я была готова сказать «списибо» капитану Леви Аккерману.