Дом удовольствий

- Выглядишь уставшим, ты бы хоть покимарил чуток. - Кажется в комнате ещё бардак, - Клаус, зевая и потягиваясь в дверном проёме, поставил сумку-дипломат на стул, который за время его скоротечного отсутствия стал почему-то шкафом для одежды. Хотелось, конечно, швырнуть её в угол со всей злости - так сегодня замучили дети. Клаус был учителем музыки в детской филармонии - хорошее место, особенно для такого молодого специалиста. После войны, пока Германия ещё не совсем до конца оправилась от разрушительного провала, мало кому было дело до того, чтобы их дети ходили брынчать на пианино к вчерашнему студенту(тем более), но Клаус работу свою обожал. Обожал как музыку, как джем на серебряной ложке, как свой построенный в многочисленных кредитах домик близ Берлина, как воспоминания о прошлом. И совсем его не злило, что как раз одно из воспоминаний о прошлом целый день либо шляется по городу, либо сидит дома бездельно и объедает его холодильник. Его счастье тушит сигареты об обои и кидает в фикус. Только может самую малость раздражало... Клаус помнил как в сороковых они встретились, как дружили, как он влюбился. Помнил свою ненависть и непонимание к гитлерюгенду, помнил как Аццо всё это обожал, как лелеял свою форму на размер больше, как ликовал на парадах, флаг носил... Аццо был нацистом. Клаус, по правде говоря, думает, что он и сейчас им остался... Но ещё он помнил как друг пропадал у совершенно незнакомых людей, потому что в доме его матери, вечно пьющей и больной, находиться было невозможно. И хотя Клаус знал сам, что такое тирания в семье, но вообразить свою мать - измученную, несчастную и хрупкую по духу женщину какой-либо ненавистной фигурой - не мог. Столько много всего было, что не рассказать сразу... Они жили в домах напротив, гуляли вместе, были в одном отряде, пели в хоре, учились играть на клавишах; Аццо посвещал его во все подробности своей уже тогда жуткой детской жизни, какая бывает только у детей ненужных, абсолютно спокойно, либо со смехом - словно нет ничего плохого в вечном, непрекращающимся насилии от всех в мире взрослых; Аццо научил его целоваться - в саду, спрятавшись за кустом, долго и по-разному... а потом прыгнул в чью-то машину и домой ночью вовсе не приехал; Аццо делал заточки, собирал ножи, влезал в драки и постоянно делал доносы до гестапо, чтобы выжить из этого выгоду - Клаус делал фигурки из пластилина, собирал цветы и постоянно ходил за ним, смущаясь своих чувств. Клаус был такой упитанный, румяный ребёнок, замкнутый из-за нестабильного отца тирана, очень застенчивый, но цветочный до жути. Именно цветочный - нежный, приятный, доверчивый. Аццо был очень худой, острый, с бледным больным лицом, хотя ел он по возможности намерено, характер его был очень непостоянный, психическое состояние чрезмерно шаткое, а самая психика разрушена и развращена. Но они дружили. Дружили, а потом война кончилась и Аццо пропал. Клаус помнил как в последний раз видел свою мать на пироне - она посадила их на поезд "до Франции" в тихое от бомбёжки время, а сама ушла навсегда. И так они вместе уехали, словно братья, а не друзья. Жили в доме тётки, явно этого нежелавшей, и её десятилетнего сына, их ровесника - толстого и избалованного мальчика. Точнее Клаус там жил, а Аццо смог только два года терпеть унижения, которыми насыщен был сполна каждый день в этом доме с мелким бетонным фантаном в саду, в стране, которую он ненавидел. И однажды в тёплую летнюю ночь Клаус пожелал ему спокойных снов, уснул, а на утро Аццо уже не было - он ушёл, совсем ушёл, никому ничего не сказав, собрав даже не все свои малочисленные вещи. Тётка Оливия не сильно переживала - было как-то не до чужого отпрыска, к тому же она давно знала, что последняя их попечительница - мать Клауса - сама себя убила, как только ушла с вокзала домой. Клаус об этом узнал только в 18 лет, когда Оливия отдала ему старое материнское письмо и немного денег в конверте - специально оставленное на его восемнадцатилетние известие. Об этой боли Клаус не хотел вспоминать. Казалось, уже не будет ничего хорошего: мамы нет, отца тоже, (его расстреляли солдаты, когда зашли в Берлин), старшая сестра Шарлотта сбежала со своим возлюбленным Габриэлем - евреем, уборщиком в их доме, и Клаус не знал куда и жива ли она вообще. Семьи у него больше не было. Аццо... Он постоянно искал его после школы, потом после института, он ездил в другие города, спрашивал там, но нигде его не было. А в своём прощальном письме мама писала, чтобы они всегда были рядом, потому что "вы - это всё, что у вас осталось". Прошло время и Клаус это пережил. Он закончил школу и ускоренное обучение в филормонии, получил образование и в восемнадцать лет собрал вещи - в Берлин, домой. Было сложно. Он устроился учителем в музыкальной школе, в выходные дни давал частные уроки фортепиано на дому. Поселился он загородом - в небольшом домике бездетной вдовы старушки - доброй, но несчтасной бабушки, которой помогал, чем мог, пока она не скончалась и дом перешёл ему. Клаус считал это подарком свыше, хоть и пришлось очень тратиться на ремонт, участок и разные другие неприятные вещи, без которых нельзя было бы жить. Всё образовалось - дом с садиком и грядками клубники, приятные соседи, работа, музыка, уважение к своей персоне, репутация... А потом он решил попробовать спросить в Берлине - "не могли бы вы помочь мне найти человека?..." И вот нашли. - Можно и завтра, - Аццо потянулся, широко зевнул и упал в подушки. Устал. - Не откладывай на завтра то... - Что можно можно вообще не делать - Я, пожалуй, уберусь. И Клаус начал складывать одежду со стула в шкаф. Аццо жил у него почти год, а порядкам дома ещё не обучился. - У нас знаешь было - где положил там и твоя полка, где лёг - там и койка... И Клаус понял, что ему нужно подготовиться к новому отвратительному рассказу из жизни человека, который об унижениях и страхе рассказывал как шутку.