И не ведают, что творят

В гримёрке было душно: проводка гудела, под стульями валялись пустые бутылки, за стеной грохотал бас. Сим сидел на диване, яростно теребя кольцо в ухе, а Андрей стоял напротив, скрестив руки на груди. — Ты вообще соображаешь, что творишь на сцене? — холодно бросил Андрей. — Тебе кость кинули из зала и ты повелся как дворняга. Ведешь себя как быдло. И даже не понимаешь, как выглядишь со стороны. В сравнениях и метафорах Пиро всегда был хорош, Сим понимает, что он действительно как дворняга — таскается за Андреем везде на концертах. Вдруг задирает голову, глядя снизу вверх. — Отвали, Пиро… — Ты такой еблан, — в презрении кривит губы Андрей. — И что, мне найти того фаната и стать перед ним на колени? — Нет, стань на колени передо мной, — перебивает его Андрей тихо, но жёстко. В голосе звенит сталь, это не спишешь ни на какие подъебы. Сердце стукает где-то в горле. Сим мотает головой — это точно не шутка какая-то? Но Андрей уже шагнул ближе, одной рукой сжав его за волосы. И Мукка покорно опустился перед ним, не отрывая взгляда. В комнате стало настолько тихо, что страшно дышать. — Раз уж встал, — хрипло говорит он, наклонившись к самому уху, — так займись чем-то полезным. Займи свой рот. Улыбается так ядовито, что мурашки по коже, если б Сим не был так пьян, его бы передернуло от этого взгляда. Но он провалился в себя: язык становится сухим, ладони — горячими. Он сглатывает, медленно скользя вниз, чувствуя, как мир сужается до этих рук, до этого дыхания, до этой команды. Это его шанс прикоснуться к божественному, даже таким способом. Не-е-е-т, Мукка не ищет легких путей. Андрей опираются о стену, чуть откинув голову назад, выдыхая сквозь зубы. Его пальцы зарылись в волосы Сима, направляя, держа, контролируя. Член так крепко стоит и Андрей так блядски смотрит на него сверху, что Сим не удерживается, и мокро лижет по всей длине, опаляет горячим дыханием его пах. Пытается взять как можно глубже, сразу же, почти давясь. — Вот так, — шепчет, с хищной ухмылкой. — Ты всегда слушаешься, когда тебя правильно просят, Сим. Всегда. Когда он называет его «Сим», все расплывается, пружина на сердце расслабляется, дышать становится легче, возможно алкоголь еще сильнее ударил в голову, но ему так хорошо. Сидорин никогда не думает о последствиях, о том, что ждет завтра, может «завтра» не будет, если б думал у него не было б сотни зашкваров, и Андрюши тоже. Сейчас он готов быть кем угодно, покорной глоткой, хорошим мальчиком, даже быть вежливее с фанатами и завязать с бухлом. Если б Андрей вот так на трезвую погладил бы его по щеке? Серафиму кажется, что за такую ласку он готов становится каждый день на колени. Он, действительно, привязался как собака. Гримёрка становится тесной, как клетка. Сим ощущает, как внутри всё плавится, как каждое прикосновение, каждый звук сливаются в горячее, мучительное удовольствие. Он сжимает руками чужие бёдра, забывая обо всём на свете — кроме этого момента. Он даже боится расстегнуть собственные брюки и подрочить себе, не хочет отрываться ни на секунду, хотя член сочится смазкой и неприятно трется о ткань штанов. Андрей смотрит вниз, прямиком в его покоренные глаза, и шепчет сквозь усмешку: — Молодец. Хороший мальчик. Сим готов умереть в этот момент, его разъебывает от этого голоса и интонаций, он даже замирает от слов как от пощечины. — Что застыл? Продолжай, сука… Андрей не толкается в его рот, только сильнее сжимает волосы на его затылке. У Сима сводит челюсть, хоть он и невероятно пьян, он смотрит на Андрея, умоляюще сводит брови и начинает мычать. Вибрации растекаются по члену, зрачки Пиро расширяются до размеров Вселенной, его это заводит так, что он наконец кончает, даже не предупредив. Спускает ему в рот и на лицо, чертыхаясь, Сим весь перепачканный, все лицо в сперме. Едва отдышавшись, он чувствует как пальцы Андрея снова вцепились ему в волосы. Сим даже не успевает поднять голову, как Пиро тут же наклоняется — и грубо, хищно, до боли в губах, до стука зубов впивается в его рот. Это как-будто и не поцелуй, потому что Андрей сминает его, пытается задавить, будто хочет целиком проглотить — он слизывает белые капли с уголков рта и это настолько грязно, что Сим будет дрочить на эти воспоминания до конца жизни. Если бы он уже не стоял на коленях, ноги точно бы подкосились. Пиро хочет стереть его рассудок без остатка и Сим готов провалиться в безумие. Андрей разрывает поцелуй, отстраняется резко, оставив Сима на затянутом выдохе. Глаза блестят так лихорадочно, словно он ожидаемо ебанулся. Поднимает взгляд — и сердце снова болезненно сжимается. Андрей смотрит сверху вниз, с той самой насмешливой улыбкой и ангельской внешностью, которую Сим ненавидел и обожал одновременно: светлые черты, чуть раскосые глаза, спокойное лицо, в котором — на самом деле всё зло и тоска этого мира. Он наклоняется, прижавшись губами к уху и едко, горячо произносит: —Ты всегда извиняешься своим телом? — лениво, с ядом в голосе, говорит Андрей. —Хотя… не отвечай. Ты предсказуемо выбираешь самый лёгкий путь — падать вниз. Сидорин поднимает затравленный взгляд. Пиро уже выпрямился, поправил рубашку, даже не взглянул на него, даже не оглянулся, выходя из гримерки. Дверь закрылась с мягким щелчком. Сим остался на коленях — пустой, горящий изнутри, с горлом, сжавшимся от обиды. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать вслед, но не смог — лишь захрипел, закашлялся, сжал кулаки, упершись ими в бёдра. **** Сим сидел на подоконнике, закуривая уже четвертую сигарету за ночь, и смотрел в окно гримерки. Там, за стеклом, Андрей улыбался кому-то из команды — легко, чуть криво, как он умел, — и все вокруг, конечно, тянулись к нему. Андрея любили все. За талант, за холодный ум, за этот светлый, чистый взгляд, под которым пряталась жестокость. Сим знал, что за этим лицом — человек, который может сломать его одной фразой, одним презрительным взглядом. И всё равно смотрел и не мог не восхищаться. «Однажды, — подумал Сим, вжимаясь лбом в холодное стекло, — он увидит во мне человека. Или хотя бы перестанет кривить губы, когда я срываюсь. Когда я дерусь с фанатами, ору со сцены, напиваюсь в ноль. Он перестанет смотреть на меня, как на грязного щенка». Он втянул дым и прикрыл глаза. Сердце стучало слишком громко. Ему стало неуютно от собственных мыслей. Иногда, когда Андрей касался его — держа за волосы, за подбородок, за запястья, — Сим чувствовал себя живым. И мёртвым одновременно. Андрей ломал его и собирал обратно, с той легкой, холодной властью, которой владеют только жестокие ангелы. Сим знал: он будет ждать. Будет цепляться за каждое прикосновение, за каждый взгляд, за редкие похвалы. «Когда-нибудь, — шептал он сам себе, — он скажет: „молодец“ — и будет смотреть так, как будто я — его.“ И всё ради этого. Всю жизнь — ради этого.