Groundhog Day
11 мая 2025 г., 03:50
Сегодня снова 9 утра. 19 июня, 1955 год, воскресенье. День отца.
Все воспоминания перемешивались в кашу. Дэвид не мог понять, чьи они: его или его копии за зеркалом. Стоило начать перебирать в мыслях события вчерашнего дня, и голова начинала болеть так, как не должна болеть у двенадцатилетнего (почти тринадцатилетнего!) ребёнка.
Все вокруг говорили Дэвиду, что он изменился, что он больше не тот милый и немножко глуповатый мальчик. Дэвид больше не слушает с широкой улыбкой на лице рассказы Робина, он больше не верит наслово каждому учителю, он стал ставить под сомнение всё, что с ними случается в этом странном мире.
Почему всё это происходит? Почему каждый день (или не каждый, потому что число на календаре, 19 июня, никогда не менялось) к ним приходят разные люди и обучают каким-то вещам? Почему они вообще живут втроём? Почему Дэвиду от этого так непривычно, и в то же время рутинно?
Почему все называют его не по имени?
Грибблстоун потерял своё доверие и к отцу. Больше он не грезил о том, чтобы провести с ним время, нет, он даже видеться и разговаривать с ним особым желанием не горел. Дэвид больше не тот ребёнок, которого все вокруг знали и любили, им больше нельзя, вроде, так легко манипулировать! Верно?
***
— Я волнуюсь за него, — упавшим голосом сказал Робин, сидя перед Гарри и сдерживая предательские слёзы. — Я никогда ещё не видел его таким… Он отстраняется от нас. Это… Это наша вина? — он нервно поправил очки уже, казалось, сотый раз за последний час. Гарри со вздохом подхватил его ладони и сжал в своих. У Гарри ладони большие и шершавые, он гладит Робина по рукам осторожно, желая успокоить. У него самого на сердце неспокойно, на груди лежит камень: так обычно родитель волнуется за своего ребёнка. Можно ли было сказать, что они воспринимают Дэвида за их ребёнка? Это было странно, учитывая то, что у него были живы и мать, и отец. Но этот мальчик находится рядом с ними с совсем маленького возраста, он вырос буквально на их глазах, и не сожалеть о том, что Грибблстоун младший вдруг замкнулся в себе, они не могли. — Он растёт. И у него не самая дружелюбная обстановка. Ты же сам знаешь его отношение с родителями, для него это стресс… — объяснил Гарри, и Робин мелко закивал. — Я понимаю, просто… Не могу. Не могу смотреть, как он молчит и закрывается… Он же даже больше ничего нам не рассказывает, — горько произнёс Робин и шмыгнул. Щёки неприятно защипало. Дэвид сидел на полу у гостиной, в прихожей, и слушал их разговор. Они его не видели, поэтому говорили честно, от всего сердца, но у Дэвида в груди ничего не отзывалось. Он рассматривал носки своих белоснежных кроссовок и не понимал, почему Робин всегда ругал его за то, что обувь вечно грязная, а коленки вечно разбиты. — «Почему они вообще обо мне так пекутся?», — пронеслась мысль в голове, когда Дэвид вспомнил, с какой осторожностью Гарри всегда клеил пластыри на его раны и ссадины. — Почему бы им не делать этого? — услышал он встречный вопрос и медленно поднял голову. В прихожей висело большое зеркало, во весь рост. Робин любил там подолгу стоять и разглаживать каждую складку на своём пиджаке. В отражении был не Дэвид, но его копия, которая и задала этот вопрос. — Опять ты, — фыркнул Дэвид. Они были так похожи, как две капли воды, но если присмотреться, то были заметны отличия: их чёлки лежали на разные стороны, у них были вышиты разные буквы на карманах комбинезонов, а часы, если были у Дэвида на левой руке, то у отражения на правой. И ещё кроссовки у отражения были грязными, коленки разбиты, а ссадины на них были заклеены пластырями. — Почему ты так себя ведёшь? — проигнорировав язвительный комментарий спросил двойник и обнял себя за колени. Дэвид закатил глаза: этот вопрос он слышал каждый день не по одному разу. — Как «так»? — нахмурился он, смотря в зеркало и пододвигаясь к нему ближе. — Они мне никто. Я не понимаю, почему ты всё время говоришь о них так радужно. Мне они не нужны. — Как это? — склонила голову набок копия. — Тебе нужны друзья. Нам нужны друзья. — Я — это не ты, хватит употреблять это местоимение и научись разграничивать наши личности уже, — процедил Грибблстоун. — Что такое «разграничивать»?.. — уже тише переспросил двойник, и Дэвиду захотелось ударить по зеркалу. Чисто теоретически, если его разбить, то что станет с ними двумя? — Это значит… Зачем я тебе объясняю? — Я думал, мы одно и тоже, просто… Ты зануда, а я веселее, чем ты… — мечтательным тоном предположил мальчик за стеклом зеркала. — Разве меня зовут Дэвид? — Меня зовут Дэвид, следовательно, тебя тоже, раз мы одно целое, — фыркнул Грибблстоун, вызывая у двойника эмоцию непонимания на лице. — Забудь. — Тебе нужны друзья, Дэвид. Не притворяйся, что это не так, — мальчик лучезарно улыбнулся, прикладывая руку к стеклу. — Когда мне было грустно или страшно, или одиноко, я всегда приходил к Робину или Гарри, и мне становилось легче! Хотя бы попробуй, это не больно. Больнее быть одному. Дэвид замолчал, опустив взгляд вниз, на пол. Паркет в каких-то местах вздулся и покрылся пузырями, но никто не собирался это чинить. — Нет. Я справлюсь один, ясно? — резко ответил Дэвид, поднимаясь на ноги и уходя от зеркала прочь, в свою комнату. Она появилась у Грибблстоуна совсем недавно — когда он заявил, что уже немаленький, а страх темноты, грозы и монстра под кроватью просто деструктивны. Робин и Гарри переглянулись, во взглядах обоих читались тревога и непонимание. Они не в первый раз заставали эту пугающую их картину: Дэвид часто разговаривал сам с собой с помощью зеркала.***
У Дэвида было такое чувство, что он попал в день сурка. Девятнадцатое июня никогда не сменялось двадцатым, а день из раза в раз повторялся: они вставали в восемь, завтракали, обедали, ужинали, учителя — самые разные — приходили и что-то пели, потом они смотрели телевизор, ложились спать. Но иногда они выходили на улицу, как говорил Робин, чтобы подышать свежим воздухом и оздоровиться. Гарри молча соглашался, а Дэвид начинал лекцию о том, что в городе с кучей предприятий и выхлопных газов оздоровление мнимо, даже среди деревьев и травы. Но Робин закрывал на это глаза и махал рукой, всё равно таща мальчика за собой, не давая ему лишние пару часов поломать свою голову над очередным непонятным символом из книги. Обычно в такие дни Робин громко, действуя на нервы, заводил очередную байку из своей жизни. Гарри внимательно его слушал или профессионально делал вид, что ему интересно, а Дэвид не хотел играть в эту игру для двоих и показательно уходил, садясь под ближайшее дерево и утыкаясь в его единственный досуг — сборник непонятных символов, который дала ему неизвестная женщина на их чердаке. С того дня всё совсем пошло наперекосяк. Дэвид перестал быть тем, кем всегда являлся, вся его жизнерадостность и любовь к окружающим просто исчезли, оставив после себя оглушающую пустоту и желание найти ответы. На что? Он сам не знал. Так сказала та женщина. Взгляд скользил по непонятным символам. Дэвид отчаянно нуждался в том, чтобы понять хоть один из них, но у них словно не было ни закономерности, ни смысла. И это бесило. Опускались руки. Но если Дэвид оставит это своё увлечение, то он сойдёт с ума. Каждый день одно и тоже. Он просыпается с мыслью, что ненавидит свою беспомощность. Он больше не хочет вставать, ведь не видит в этом смысла. Каждый раз учителя, уроки, песни, что-то страшное в конце, запах крови, отец, кто-то хлопает в хлопушку-нумератор, а зачем, зачем, зачем это всё? Глаза бегают по строчкам, но Дэвид не видит ни текста, ни символов, ни разгадок. Сердце бешено колотится, когда он слышит хлопок ещё раз, и ещё, но кто считает эти дубли? Зачем? У Дэвида дрожат руки и колени, которые заклеены пластырями, но ссадин там нет. Он начинает часто дышать, мир вокруг мутнеет и кружится, кислород в нём заканчивается и Грибблстоун не может вдохнуть, но вот же, Робин в десяти метрах дышит и смеётся. По совету отражения, Дэвид хочет позвать на помощь, хочет, чтобы ему больше не было одиноко, но слова застревают в горле и Дэвид давится ими, а друзья — друзья ли? — не слышат его. Дэвиду кажется, что он умирает. Он помнит урок про смерть, помнит, что на надгробии было его имя, но тогда подошёл отец и сказал закрыть на это глаза. Подождите, отец? Его же не было в этом эпизо— — Ты в порядке? Сквозь пелену и белый шум, Дэвид слышит незнакомый ему звонкий голос и поднимает взгляд. Перед ним стоит девочка в пышной розовой юбке и короткими смольными волосами, она хлопает своими большими глазами и выглядит больше обеспокоенной, чем просто заинтересованной. Не получив ответа, незнакомка садится рядом и кладёт руку на плечо. Дэвид, наконец-то, отмирает, и с испугом отстраяется от неё в сторону, но она не уходит, а лишь изучающе смотрит. — Кажется, в порядке, — заключает она. Её волосы забраны в короткий хвостик на макушке и перевязаны резинкой с большим жёлтым цветком. — Ты просто, наверное, минут пять уже неподвижно сидишь и пялишься в эту книгу. Девочка с интересом наклонилась, чтобы заглянуть в книгу, но Дэвид тут же захлопнул её, и незнакомка с разочарованным мычанием вернулась на своё место. — Кто… Кто ты? — тихо спросил Грибблстоун, не узнав свой голос, отчего он поспешил прочистить горло. — Меня зовут Дот, — улыбнулась она и шутливо оттянула края юбки, словно делая реверанс. — Ты с ними? — она повернула голову в сторону, где раньше были Робин и Гарри. — Вы что-то снимаете? Заметив, что рядом стояла камера на штативе и стоял какой-то человек, явно оператор, у Дэвида снова закружилась голова. — Я… Я не знаю… — промямлил он, прижимая к себе книгу. Дот задумчиво хмыкнула. — А тебя как зовут? — снова обратилась она к Грибблстоуну, отчего тот смог отвести взгляд от опекунов и посмотреть на неё. Уорнер широко улыбалась, и от вида этой улыбки Дэвид смог немного успокоиться. — Меня зовут Дэвид.
