Часть 1
«Я смотрю, как ты рисуешь, и мир вокруг исчезает. Твои руки создают целые вселенные на бумаге, а я могу лишь наблюдать со стороны, словно зритель перед недосягаемым произведением искусства. Иногда я представляю, каково это — быть частью твоего мира, а не просто тенью на его краю. Прости, что не могу сказать это вслух. Пока не могу».
Почерк был аккуратным, старательно выведенным — явно кто-то пытался писать не так, как обычно. Буквы были ровными, но местами проскакивали небрежные завитки, будто автор забывался. Натаниэль перечитал записку трижды, чувствуя, как щёки начинают гореть.***
Второе письмо появилось в его альбоме для набросков три дня спустя, он оставил его на парте во время обеда, а когда вернулся, между страницами торчал знакомый кремовый уголок.«Сегодня ты рисовал звёздное небо для вашей — истории. Каждая звезда была живой, словно ты не просто изображал космос, а создавал его заново. Я хотел сказать, что это красиво, но слова застряли в горле, как всегда. Может быть, однажды я найду смелость сказать тебе это в глаза. А пока… я буду одной из тех звёзд, что светят издалека, надеясь, что ты однажды взглянешь в их сторону».
Натаниэль уловил запах, поднёс конверт к носу — и замер. Тонкий, едва тонкий аромат. Что-то свежее, древесное, с лёгкой ноткой цитруса. Знакомое. Очень знакомое. Он знал этот запах — чувствовал его каждый раз, когда Марк наклонялся над их общим столом, проверяя эскизы. Сердце ухнуло вниз, но Натаниэль отогнал эту мысль. Совпадение. Просто совпадение.***
Третье письмо нашлось в кармане его куртки неделю спустя, он повесил её в раздевалке перед физкультурой, а когда вернулся, там лежал конверт.«Ты смеялся сегодня над шуткой в столовой, и я понял, что этот звук — самое прекрасное, что я слышал. Твой смех не громкий, не нарочитый — он настоящий, тёплый, и от него хочется улыбаться в ответ, даже если не знаешь причины. Я завидую тем, кто может вызывать эту улыбку так легко. Я бы отдал всё, чтобы хоть раз стать причиной твоей радости».
Натаниэль читал письмо, сидя на скамейке в раздевалке, и вспомнил ту шутку в столовой. Это была история, которую рассказывал Марк — про своего кота, который застрял в коробке. Марк смеялся вместе с ним тогда, а его глаза светились так тепло… Нет. Не думай об этом.***
Четвёртое письмо появилось в его рюкзаке через два дня, он полез за карандашом на уроке математики и нащупал конверт.«Иногда я думаю, что если ты узнаешь, кто я, всё изменится. Ты перестанешь быть собой рядом со мной. Я перестану быть тем, кем был для тебя. И это пугает больше, чем молчание. Но молчание тоже становится невыносимым, когда хочется кричать о чувствах, которые не помещаются внутри».
Натаниэль читал это, и вдруг заметил деталь, которую раньше упускал. В слове «изменится» автор вывел букву «и» с характерным завитком — резким, небрежным, будто рука забыла, что должна прятаться. Натаниэль видел этот завиток сотни раз. В заметках для комикса. В набросках диалогов. В быстрых пометках на полях. Это был почерк Марка. Натаниэль сжал письмо так сильно, что бумага чуть не порвалась. Марк. Всё это время — Марк. Его лучший друг. Человек, который сидел рядом с ним каждый день, работал над их комиксом, смеялся над его шутками — и писал ему эти письма. Прятался за аккуратными буквами и лисятами в углах. Натаниэль поднял взгляд. Марк сидел через два ряда, погружённый в свой блокнот, и теребил край свитера — как всегда, когда нервничал. Его тёмные волосы падали на глаза, и он не замечал, как Натаниэль смотрит на него. И вдруг всё стало ясно. Каждый украдкой брошенный взгляд. Каждое случайное прикосновение их рук во время работы. Каждый раз, когда Марк отводил глаза, если их взгляды встречались слишком долго. Натаниэль знал. Теперь он точно знал. Но не мог заставить себя спросить. Потому что боялся. Боялся, что если скажет вслух — если заставит Марка признаться — то что-то между ними сломается. Что Марк испугается и отстранится. Что их дружба, их комикс, всё, что они построили вместе, рухнет, потому что Натаниэль не сможет правильно ответить. Или ответит слишком правильно. Потому что правда была в том, что Натаниэль тоже влюблён. Уже давно. И мысль о том, что Марк чувствует то же самое — это было одновременно и самым прекрасным, и самым пугающим на свете.***
Марк Ансьель был идиотом. Он понял это две недели назад, когда впервые оставил письмо на столе Натаниэля в арт-студии. Тогда это казалось хорошей идеей — романтичной, продуманной, безопасной. Он мог изливать свои чувства на бумаге, не рискуя всё разрушить. Мог сказать Натаниэлю то, что никогда не решился бы произнести вслух: что он влюбился в него где-то между второй и третьей главой их комикса. Что его смех — самый лучший звук на свете. Что когда Натаниэль рисует, весь мир вокруг исчезает, и остаётся только он — сосредоточенный, увлечённый, прекрасный. Но теперь, глядя, как Натаниэль сидит напротив него в библиотеке, Марк чувствовал, что что-то изменилось. Натаниэль смотрел на него иначе. Дольше. Внимательнее. Будто искал что-то в его лице. И каждый раз, когда их взгляды встречались, Марк видел в его глазах что-то похожее на вопрос. Он знает. Марк почти чувствовал это. Натаниэль догадался. И это было хуже всего — не знать наверняка. Гадать, понял ли он. Ждать, когда Натаниэль спросит или… или отвернётся. Марк сжал карандаш, глядя в блокнот, но не видя ни одной строчки. Пора заканчивать это. Либо признаться, либо остановиться, пока не поздно.***
Прошло ещё три дня, прежде чем Марк решился написать последнее письмо. Он сидел дома, за своим столом, и смотрел на чистый лист бумаги. Пальцы дрожали. Жвачка со вкусом мяты потеряла свой вкус, но он продолжал её жевать, оттягивая момент. Он больше не мог так. Не мог видеть, как Натаниэль смотрит на него с этим вопросом в глазах. Не мог врать каждый день, притворяясь, что ничего не происходит. Либо он признается, либо прекратит это. Марк взял ручку и начал писать — медленно, подбирая каждое слово. На этот раз он не пытался изменить почерк. Пусть будет как есть.«Натаниэль.
Я больше не могу прятаться за словами на бумаге. Две недели я писал тебе, зная, что это трусость — говорить правду через письма, а не в глаза. Но когда ты рядом, я теряюсь. Забываю слова. Боюсь твоего взгляда, потому что в нём я могу увидеть ответ, к которому не готов.
Ты — мой лучший друг. Человек, с которым я могу быть собой. Тот, кто понимает мои шутки, разделяет мои мечты и делает мой мир ярче просто фактом своего существования. И я влюбился в тебя где-то между второй и третьей главой нашего комикса. Может, раньше. Может, с самого начала.
Я боюсь, что если скажу тебе это, ты отвернёшься. Что наша дружба, которая для меня дороже всего на свете, разрушится, потому что я не смог удержать свои чувства при себе. Но я ещё больше боюсь прожить всю жизнь, не сказав тебе правду. Не узнав, было ли хоть малейшее «может быть».
Если хочешь узнать, кто я (хотя ты, наверное, уже догадался — я видел, как ты смотришь на меня последние дни), приходи завтра после уроков в арт-студию. Я буду ждать. И если не придёшь… я пойму. Я не обижусь. Я просто приму это как ответ и постараюсь вернуть всё, как было. Хотя не знаю, получится ли.
Прости за эти две недели. За то, что заставил тебя гадать. За то, что не нашёл смелости раньше. За то, что, возможно, разрушил всё, что между нами было.
Но не прости мне того, что я солгу, если скажу, что жалею об этих письмах. Потому что писать тебе было единственным способом быть честным. Хотя бы наполовину.
Твой тайный поклонник. Твой друг. Твой соавтор. Твой Марк.
P.S. Лисёнок в углу — это ты. Всегда был ты».
Натаниэль сидел в столовой, держа в руках кремовый конверт. Буквы расплывались перед глазами — он перечитывал письмо уже в третий раз, и каждое слово отзывалось всё сильнее. «Твой Марк». Не тайный поклонник… а Марк. Его Марк. Натаниэль перечитал письмо, и с каждой строкой что-то внутри него сжималось всё сильнее. Боль в словах Марка, его страх, его отчаяние — всё это было таким настоящим, что Натаниэль физически почувствовал, как ему больно. Больно от того, что Марк страдал две недели. Больно от того, что он боялся быть отвергнутым. Больно от того, что Натаниэль молчал, хотя знал. Знал и не сказал ничего, потому что сам был трусом. «Если не придёшь… я пойму». Марк готовился к отказу. Уже смирился с тем, что Натаниэль может не прийти. И это было невыносимо — осознавать, что человек, которого ты любишь, считает себя недостойным ответа. Натаниэль сжал письмо в руках, чувствуя, как горло сжимается. Нет. Нет, он не позволит Марку так думать. Не позволит ему ждать в студии, гадая, придёт ли Натаниэль. Не позволит ему страдать ни секунды больше. Он встал, подошёл к столу, где Марк сидел с ребятами из класса — он просто теребил край свитера и смотрел в никуда. Выглядел он так, будто не спал всю ночь. Натаниэль сел рядом. Марк вздрогнул и поднял взгляд. Его глаза расширились, когда он увидел конверт в руках Натаниэля. — Нат… — После уроков, — тихо сказал Натаниэль, глядя прямо в его зелёные глаза. — В студии. Я приду. Марк замер. Его губы приоткрылись, но он не смог ничего сказать. Только кивнул — едва заметно, судорожно. Натаниэль встал и ушёл, сжимая письмо в кармане. Сердце билось так громко, что заглушало все звуки вокруг. Он придёт. И скажет Марку всё.***
Арт-студия была пуста и тиха. За окном шёл дождь — лёгкий, монотонный, который стучал по стёклам и крышам. Свет был приглушённым, и пахло масляными красками, старыми холстами и дождём. Марк стоял у окна, когда Натаниэль вошёл. Руки его были засунуты в карманы, плечи напряжены. Он обернулся, и Натаниэль увидел страх в его глазах — такой глубокий, что сердце сжалось. — Ты пришёл, — выдохнул Марк. Натаниэль закрыл дверь за собой и шагнул ближе. В руке он всё ещё держал письмо. — Я знал, — сказал он тихо. — Уже неделю. Может, дольше. Марк побледнел. — Что? — Твой почерк. Твои духи на конверте. То, как ты смотрел на меня, — Натаниэль сделал ещё шаг. — Я знал, Марк. И молчал. Марк отступил к стене, будто ища опору. — Почему? — голос его дрожал. — Почему ты ничего не сказал? — Потому что боялся, — признался Натаниэль, и слова вырвались сами. — Боялся, что если спрошу — ты испугаешься и отстранишься. Что всё между нами разрушится. Что я потеряю тебя. Марк смотрел на него, не веря услышанному. — Потерять… меня? Натаниэль шагнул вперёд — так близко, что между ними остались считанные сантиметры. — Ты идиот, Марк Ансьель, — прошептал он, и голос его дрожал. — Ты думаешь, что я могу тебя отвергнуть? Когда я сам влюблён в тебя так давно, что не помню, когда это началось? Марк замер. Мир остановился. В его глазах отразился шок, надежда, недоверие — всё вместе. — Что? — выдохнул он. Натаниэль сжал его свитер, притягивая ближе. — Я люблю тебя, придурок. Люблю твои дурацкие шутки. Твою одержимость деталями. То, как ты поправляешь волосы, когда нервничаешь. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Всё. Я люблю всё в тебе. Марк не мог дышать. Не мог думать. Только смотрел на Натаниэля, и в его глазах блестели слёзы. — Правда? — прошептал он, будто боясь, что это сон. — Правда, — Натаниэль улыбнулся сквозь собственные слёзы. — И ты мог бы просто сказать мне это. Без писем. Без всех этих мук. Просто сказать. Марк засмеялся — задыхающимся, счастливым смехом. — Я не мог. Когда ты рядом, я забываю слова. — Тогда не говори, — прошептал Натаниэль и поцеловал его. Поцелуй был отчаянным, полным двух недель ожидания, страха и надежды. Марк ответил, обнимая Натаниэля так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. Они целовались под звук дождя, и всё остальное перестало существовать — только они двое, их дыхание, их прикосновения, их наконец-то произнесённая правда. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба улыбались сквозь слёзы. — Ты всё ещё будешь писать мне письма? — спросил Натаниэль, не отпуская его. Марк рассмеялся, прижимаясь лбом к его лбу. — Каждую неделю. С моей подписью. Обещаю. — Тогда я буду хранить каждое, — прошептал Натаниэль. За окном дождь стих, а сквозь тучи пробился слабый солнечный свет. На столе, среди кистей и набросков, лежал их комикс — открытый на странице, где герой наконец признавался в любви.Иногда искусство подражает жизни. А иногда жизнь пишет свою собственную историю — со счастливым концом.
