Серафим, как дела?

Спидометр перевалил отметку 200 километров в час. В салоне, пропахшим какой-то дешевой пахучкой, купленной на ближайшей заправке, тихо играет музыка. За рулем Серафим. Весь при марафете, одетый с иголочки, с торчащими в разные стороны волосами, что относительно недавно начали отрастать и формировать из себя более-менее нормальную прическу. Внутри, на удивление, штиль. Ни намека на приближающуюся бурю. Автомобиль уверенно движется по трассе М-11, соединяющей Петербург и Москву. Сидорин изредка ругается на водителей-ебланов, про одну девицу даже записал серию кружочков в свой приватный телеграм-канал, высказав все свое негодование о женщинах за рулем, что абсолютно не умеют расценивать скорость, с которой они едут, а также последствия обгонов на такой скорости. Ближе к ночи мужчина добирается до забронированной заранее гостиницы. Дежурные фразы с хостесом, заполнение всех документов и заветный ключ от номера в его руках. Открывает белоснежную дверь, кидает небольшой портфельчик с самым необходимым на кресло и садится на кровать, глядя на себя в зеркало, что висело прямо напротив кровати. Интересно, для каких целей? Для тех, кто любит смотреть на свое отражение во время занятия сексом или для того, чтобы проснуться утром и первым, что ты увидишь при пробуждение будет твое опухшее от сна лицо, заставившее тебя ужаснуться и найти новый повод для ненависти к самому себе? Увы, ответов на эти вопросы Серафим не получит и они так и повиснут в недрах его сознания, оставшись неотвеченными. Он мог и не бронировать гостиницу. Мог как в старые добрые написать: «Хэй, бро, я через пару часов буду в мск, заночую у тебя?». Но не напишет. Он вообще, если честно, ехать даже не хотел. Боялся встречи. Боялся снова увидеть того, от кого два года назад бабочки в животе порхали. Того, кто все еще периодически являлся музой для его песен, чего стоят одни только вороны. За те два года, что он не видел Глеба, поменялось многое. Нашел человека, который его любил, но были ли те чувства взаимны или Камила была лишь олицетворением небезызвестной строчки из совместки с Юрой playingtheangel? На этот вопрос Сидорин ответ тоже найти не мог. Вроде счастлив, вроде даже йокает что-то при виде девушки, что объективно, была красива, но и та сука была связана с тем, кого он так отчаянно пытался забыть. Серафим не особо помнил, как собирал сумку в Москву, зато отчетливо помнил свои эмоции, когда получил заветное сообщение. Обычный вторник. Мужчина только открыл глаза, первым делом глядя на часы, покоившиеся на прикроватной тумбе — 15:34. Зато впервые он чувствовал себя выспавшимся. Естественно, пробуждение хозяина не осталось незамеченным четвероногими: Арсений, почувствовав малейший шорох, бодро вскочил на лапы и побежал к лицу Серафима, мяукая и параллельно потираясь мордой о щеку. Тимофей же смотрел на эту ласку своей привычной для его породы недовольной мордой. Быстрый кофе, сигаретка на балконе и включенный компьютер, чтобы еще послушать уже на свежую голову добитый вчера на студии с Ильей Квиком и Мишей Чертищевым новый трек. Пока fl studio прогружало файл, Серафим быстрым взглядом пробежался по чатам в телеграме, до тех пор, пока не наткнулся на сообщение от Сергея Слэма. Честно? Эту лысую полторашку, которую в фанбазе, что была и у Мукки и у Три дня дождя общая, называли лысым леприконом, он терпеть не мог. Гонял Викторова до смерти, очухиваясь лишь тогда, когда тот не выдерживает и снова получает рецидив, лечить который приходится только путем отправления в рехаб. Но сейчас внутри что-то сжалось. Сергей Слэм: Серафим, привет! Возможно, ты видел, но у Глеба сольник 10 мая в Москве и мы бы хотели тебя пригласить в качестве приглашенного артиста И давно умершие бабочки в животе, кажется, снова начали махать крыльями.

Серафим:

Привет! Спасибо за приглашение.

Я буду.

Вот так всегда. Сначала делает, а потом блять думает. Взглянул на календарь — 7 апреля. Чуть больше месяца до концерта. Он обязательно успеет подготовиться. И вот сейчас, сидя в московской гостинице, когда до встречи осталось буквально несколько часов, Серафим понимает — подготовиться он не успел. Будильник на 11:30, прохладный душ, быстрый завтрак, сигаретка и дорога до площадки. Успел даже в магазин заглянуть, дабы прикупить какую-нибудь шмотку, но в глаза так ничего и не бросилось. Сегодня вообще все против него — то забытая в отеле сумка с ключами и документами, заставившая Сидорина на полпути развернуться и вернуться в гостиницу, то парковку не дает оплатить, то пробка на пути к ЦСКА. Может, это знак вселенной, что не стоит никуда ехать? Отказаться в последний момент и уехать обратно в Петербург, поставив точку в этой истории окончательно? Мозг, может быть, и твердил настойчиво об этом, но сердцу и ебанной привязанности не прикажешь, а потому уже через полчаса мужчина был в здание, чтобы провести чек. Масштабы поражали — огромнейшая площадка, экраны, куча аппаратуры и людей, что трудились не один день здесь, подготавливая стадион к мероприятию. Здоровался со всеми по очереди. Первее с теми, кто попадался на глаза. Даже Слэма увидел раньше чем… его. Дверь в гримерку открылась и Серафим застыл, глядя на сидящего мирно в гордом одиночестве на диванчике Глеба Викторова, попивающего… не поверите — чай! Викторов поднял взгляд. Пару секунд смотрел, а после подорвался и уже через считанные мгновения крепко обнимал эту Муку несчастную. Сидорин застыл, но все же обнял в ответ, прижимая того к себе с каждой секундой все сильнее. Изменился, стал другим. Более хмурым, более угрюмым, более закрытым, но это все равно был Глеб. Его Глеб. — Привет, — Серафим отстранился первым. — Привет. Я так рад тебя видеть… правда… спасибо, что приехал, — и снова эта чертова улыбка. Улыбка, которую никто кажется и не видел никогда, кроме Мукки. — И я, братик, и я… Поговорить толком не успели. Нужно следовать четкому таймингу. Быстро отчекали «весну» и «воду», и пока прогон программы предстоящего концерта продолжался, Серафим ушел на улицу подышать воздухом и сигаретку заодно выкурить, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. Слабо верилось, что все происходящее сейчас не сон. Но, если это сон, то Серафим просил Господа об одной единственной вещи — чтобы тот не заканчивался. Да, Сидорин — слабая тварь, привязанная к этому кудрявому недоразумению слишком сильно, чтобы в один момент просто взять и выкинуть из головы все, что было между ними. Чтобы окончательно похоронить надежду на то, что все еще можно вернуть, хоть и здравая часть мужчины понимала — как раньше не будет. Будут лишь слезы на ветер, слезы любви. А как раньше нет, как раньше не будет. Звучит первый аккорд, зал разрывается. Серафим выходит на сцену, крича в микрофон строчки песни, что поет последние два года акустикой на своих сольных концертах. Сцена сужается, по ощущениям, до масштаба метр на метр. Строчки они поют не в зал, они поют их друг другу, словно отыгрываясь за все те два года, что они не общались. Так, поздравляли с праздниками, но ни одного нормального диалога за это время не произошло. Просто так. Без повода. Просто резко их пути разошлись.

Но кто-то не сойдётся, пока нас с тобой не разведёт Невой

А значится, тогда пускай горят наши мосты

Ради того, чтоб чьи-то корабли вошли в порты

И Серафим действительно тоскливо пепелил окурки, но за годы город Петербург его не научил тому, что стоит развести свои мосты, чтобы чьи-то корабли вошли в порты. Зато научил тосковать по расставаниям. Последний аккорд прозвучал. Кажется, так громко толпа не кричала еще ни на одном концерте, где выступал или хотя бы бывал Сидорин. Даже на прошедшем недавно в Петербурге стадионике небезызвестного Андрея Пирокинезиса не было так громко, как сейчас. Душа, если честно, в данный момент кричала вместе с теми пятнадцатью тысячами людей. — Серафим, как дела? — и тот резко оборачивается на сцене, выныривая из океана своих мыслей, глядя на Глеба, что ушел в угол сцены, словно надеясь, что басист группы «Три дня дождя» Григорий Смирницкий, что очень кстати сменил прическу, закроет Викторова собой, спасая от взглядов этих проницательных голубых глаз. Внутри начинается буря. Голос, что когда-то был родным, режет слух. Одна единственная мертвая бабочка порхала внутри, да и та была обречена на скорую гибель. — У меня хорошо, все в порядке, все нормально, — но хорошо не было ничего. Серафиму хотелось вопить. И хоть Глеб и пытался прилипнуть, пытался завести разговор, Сидорин дал себе четкую установку — не позволять этому кудрявому недоразумению снова залезть в свою душу. Ни при каких обстоятельствах. — А ты приди в мой сон, только верни мой сон… — и взглядами встречаются. И каждый из них все понимает. Все чувствует. Объятия, что длились всего пару секунд, казались вечностью, тянувшей Мукку обратно в бездну, в которую он возвращаться не хотел абсолютно. — Спасибо, Москва, спасибо, бро. Очень хочу тебе пожелать тебе, — как назло подобрать подходящие слова сейчас как никогда трудно, — спокойствия…бро. Душевного. Чтобы все у тебя было хорошо. Быстрый поцелуй в щеку обжигает лицо. Господи, ебанный ты блять Глеб сука Викторов. Как у тебя это получается всегда? Травмировать всех вокруг, кроме себя? Дожидаться конца концерта Серафим не хотел. Попрощался с командой и ушел примерно на середине «все из-за тебя». Из-за тебя он больше не буду чувствовать себя живым и на окраине Санкт-Петербурга снова будет один.