Нимфа разбитой струны.

С того момента, как культ, обустроившийся под апартаментами Эдисона, был побежден, прошло достаточно много времени. Старая дружба компании, ещё когда-то подростков, практически не сохранилась, все разъехались по разным городам, из-за чего и связь, скрепленная годами, начала распадаться. Салли сразу же после окончания школы уехал, несмотря на свою безграничную любовь к Нокфеллу, который буквально его вырастил. однако, все же, причина для переезда была, причём настолько весомая для парня, что оставаться здесь дальше он попросту не мог. Отец умер. Умер внезапно для всех, но не для Сала. Кошмары в последние несколько месяцев мучили его намного сильнее, чем обычно. Казалось, что он уже привык к ним, но это время стало для него действительно невыносимым. Таблетки глушили лишь малую часть всего того, что происходило в черепной коробке, из-за чего сон опустился до минимума, каждый раз прерываясь чуть ли не криком. Содержание постоянно менялось, давая будто варианты развития дальнейших событий, но суть оставалась одна: непонятные пространства, уже привычная голова собаки, мать, выброс в какое-то странное обширное помещение и... отец, свисающий со старой люстры на необычно прочной леске в окружении битых бутылок алкоголя и растекшегося неприятно липкого напитка. Фишер пытался понять, к чему все это было ровно до того момента, пока в очередной раз не поднялся ночью и не решил сходить умыться. Хотелось спать дальше, но видеть эти кошмары снова не было совершенно никаких сил. Холодная струйка воды спускалась по уже покрывшейся лёгким желтоватым налётом раковине, по большей части стекая дальше в водопровод, еле задевала бледные худощавые ладони. Протез остался в комнате, взгляд все никак не мог сфокусироваться. В моменте парню показалось, что вода не то, что не попадает на руки, а просто течёт мимо, куда-то на плитку ванной комнаты. Он опускает сонный взгляд вниз и... вправду, мокро, но как-то слишком. Из крана не могло столько натечь. Переосиливая себя, он хотел было уже повернуться за шваброй, но вдруг замер. Это была не вода. Сон покинул Сала очень во время, он чуть не наступил на осколок и ужаснулся, взглянув через зеркало за себя. Было темно, свет он включать сразу не стал с мыслью, что умоется и уйдёт, но планы в одну секунду перевернулись. Где-то в углу блеснула металлическая нить, полностью переворачивая ход мыслей и здравый рассудок. Такие же, как у него самого, глазные яблоки сейчас, казалось, выкатятся наружу из под век. Отец. Именно он свисал с потолка вниз, не касаясь кафельной плитки. Именно он смотрел на него через зеркало с полным ужасом в мёртвом взгляде. — Нет... только не это... это... это все сон! - последнее, что вышло из дрожащих уст Фишера, после чего он выбежал из ванной и где-то по пути потерял сознание. *** — Сал, я, конечно, знала, что у тебя бурная фантазия, но не настолько. Прекращай уже шутить. — Что? Очнулся я только сейчас. В больнице, с перебинтованной головой. Напротив меня сидела соседка. Честно, имя её я не помнил, но она часто приходила составлять компанию моему отцу алкоголику, пусть в последнее время ненавистные мне вечера проходили и без неё. До переезда из апартаментов в другую квартиру я знал всех, но сейчас не видел смысла ни с кем знакомиться и встречался только с нашей группой. Сейчас голос этой женщины был мне неприятен, как и её внешность, поведение, присутствие. мне хотелось, чтобы она побыстрее ушла и оставила меня одного. хотя бы здесь, потому что домой возвращаться после увиденного не хотелось от слова совсем. — Мне нужно признать, что твой рассказ очень неправдоподобный. Или у тебя вдруг сны вещие пошли, а? Я-то знаю, что у тебя с Генри отношения не самые лучшие, но такую ересь нести... — Дело ваше, но я сказал правду, - я не помнил, чтобы вообще ей что-то рассказывал сейчас. видимо, это произошло до того, как я смог осознать вообще что-то. — Полиция отметила, что он повесился, но как показала экспертиза, не был пьян. Сал, если ты хочешь скрыть свой алкоголизм, то на отца это переливать не надо. Сам значит его довёл, и виноват ты тоже сам, раз это произошло. — Это не ваше дело. Я прошу вас, уйдите.. — Выгоняешь меня? вот же гниду твой отец вырастил. Ещё и эгоистичного урода. Женщина неряшливо поднялась, кинув последний взор на меня и обведя взглядом моё лицо, а затем вышла, негромко хлопнув дверью. Только сейчас я понял, что все это время сидел без протеза, и рывком кинулся к зеркалу, как только дверь палаты закрылась. В голову крайне резко и остро вдарило. Видимо, именно по этой причине здесь я и оказался, но мне вдруг стало очень неприятно. Мысли о самочувствии напрочь исчезли, стоило мне опомниться. Она видела его? Лицо, о котором знают только несколько человек? Подняв взгляд на себя, я шумно выдохнул. Нет. Как оказалось, врачи перебинтовали чуть ли не всю мою голову, прямо как тогда, много лет назад, когда судьба подкинула мне такую злую шутку, почти угробившую мою жизнь, и теперь самые жуткие детали кожных пазлов были скрыты под белоснежной пеленой бинтов. Я особенно ярко помню тот самый день, когда потерял мать и возможность быть нормальным. Я был совсем маленьким, когда моё лицо превратили в кусок рваного полотна. Тогда мы жили на окраине города, ещё с мамой. там всегда было тихо и спокойно, - мне это нравилось. В тот день мы пошли с мамой прогуляться, забрели куда-то в лес, и это стало роковой ошибкой. Всё, что я помню, это голову собаки с человеческим телом, но при этом с клочьями шерсти и глазами, будто выжженными кислотой. Она не лаяла. Просто смотрела, как будто видела сквозь меня. Я испугался, спрятался за мамой и услышал выстрел, за которым последовала адская боль по всему телу. Помню запах крови и земли. И боль... Она была настолько острой, что я перестал её чувствовать. Очнулся в больнице, лицо — сплошная повязка, а мама... её больше не было. Врачи говорили, что я «чудом выжил». Папа, пьяный и дрожащий, подарил мне протез — эту пластиковую маску. Сказал: «Теперь ты как супергерой, Сал». Супергерой? Я чувствовал себя монстром. Шрамы остались. Глубокие, багровые, будто кто-то выжег на мне тайный шифр. Протез стал щитом — чтобы люди не пялились. Но иногда, когда я смотрю в зеркало, мне кажется, что та собака... она была не просто зверем. Её глаза светились, как у них — тех существ, что позже я встречал в апартаментах. Может, это была не случайность. Может, она выбрала меня... чтобы я не видел то, что скрыто. Но тогда я ещё не знал, что шрамы — не конец. Они — начало. ...Отцовского алкоголизма и ненависти. С того момента он редко был дома. А если возвращался, то с бутылкой и диким взглядом. Мне пришлось научиться прятаться, настолько мне было мерзко находиться с ним в одной квартире, но я не мог убежать. Куда мне деться? Тогда у меня не было друзей, а если и были, то после появления моего протеза напрочь исчезли. Маминого тепла мне особенно не хватало, и это просто добивало. Признаться, сейчас, стоя перед зеркалом и разглядывая себя, мне становилось тошно. Неосознанно копаясь в заброшенных архивах собственной памяти, я снова ощутил это чувство, заставляющее вернуться в реальность и задуматься о том, действительно ли мне стоило продолжать жить дальше. Я не хотел. Пусть отец не являлся чем-то необычно важным для меня, все равно было больно. Видимо, ещё детская привязанность давала о себе знать. Я понял, что находиться один на один с собой - зеркалом, мне больше не хотелось, и поспешил вернуться обратно на больничную койку. Пришлось просидеть так около минут 15, чтобы дождаться хоть чьего-нибудь прихода. В дверной проёме показалась медсестра, а за ней несколько полицейских. Мне не пришлось размышлять, с какой целью они пришли. Я понял все сразу. — Сал Фишер... Здравствуйте, мы из полиции, хотели задать несколько вопросов насчёт вашего отца Генри Фишера. И понеслось. Вопросы об алкоголе, запрещённых веществах, долгах, напряженных семейных отношениях и так далее. Отвечать не было никакого желания, но преодолевать себя стоило. Этот опрос по ощущениям длился вечность, и, благо, как только он закончился, можно было задать вопросы медсестре. Молодая девушка, на вид и общение довольно приятная, наверное, единственная, кто был в адеквате в этом здании. Наконец я узнал, что смогу вечером вернуться домой. Ждал с удивительным нетерпением, пусть и сама атмосфера теперь уже исключительно моей квартиры совсем не нравилась. Вещей у меня не было, поэтому как только мне дали знать, что можно уходить, я ушёл, закрылся в квартире и больше не выходил. Стены словно специально сдавливали меня, комнату, прижимали к кровати и перекрывали дверь, чтобы я не смог выбраться отсюда. забавно, что я не появлялся даже в школе, не отвечал на звонки и сообщения. Только читал вопросы, почему меня нет, особенно часто от Ларри, но не находил сил ответить, пока он сам ко мне не пришёл. — Сал, блять, открывай! Или я тебе сейчас дверь выломаю. раз... два... — Да сейчас, иду, подожди, - только выдохнул я и, переосиливая свое нежелание, поднялся. Будь там, за дверью, кто-то другой, я бы и не пытался, но Ларри развернуть обратно не мог. Несколько тяжёлых шагов, щелчок, и входная дверь открывается. На пороге, уже замахивающегося, чтобы выбить дверь, я увидел его. Такого привычно взъерошенного, резкого, но стоило нашим взглядам пересечься, как я заметил в нем лёгкую нервозность. Я был в маске, скрывающей мою ещё большую за последнюю неделю худобу, синяки под глазами и бледность. Не знаю как, однако стоило сделать вывод, что Джонсон уже превосходно научился считывать мое состояние чуть ли не в подробностях. Несколько обеспокоенный, он смотрел на меня какое-то время, а потом вдруг обнял. — Ты почему мне ничего не сказал? — Что... не сказал? — Как минимум, что у тебя что-то случилось. неделю уже один в шарагу хожу, за тебя отдуваюсь, а ты даже ни разу не предупредил, что не придёшь. — Ларри... - Я замялся. Мне стало стыдно, но я совершенно не имел никакого представления о том, как объясниться, - У меня правда есть причина. - единственное, что я смог вытащить из себя. Почувствовал на себе интересующийся взгляд друга и попытался хотя бы в голове что-то сформулировать. Через секунд 10 сдался и просто проигнорировал вопрос. Отстранился и пригласил перейти порог. Стоять наполовину в подъезде мне не доставляло никакого удовольствия. Нужно сказать, что я еле стоял на ногах. Еды дома как таковой не было, и это стало одним из катализаторов моей внутренней эрозии. Я старался не подавать виду, но выходило не очень. В какой-то момент у меня закружилась голова, и я чуть не свалился на пол. Благо, успел вовремя схватиться за стену. Разумеется, это было обделено вниманием Джонсона, и я был посажен им же на кухонный диван. Он приземлился на корточки передо мной и внимательно следил, чтобы мне не стало хуже. Без вопросов не обошлось, а я не хотел отвечать. Не хотел признавать свою проблему, которая меня медленно, словно наркотики, уносила прямиком в могилу. — Сал, я серьёзно. Ты мне ответишь наконец, что произошло? Нет. Нет, нет, нет, нет. Ты разве ответишь? Ты не сможешь. Ты. Не. Сможешь. Молчи дальше. Ему не нужно знать. Нужно. Не нужно, Сал. Я не могу молчать. Не могу... Между нами повисло продолжительное облако тишины. В черепной коробке шёл долгий и противоречивый спор, но я не мог его остановить. В какой-то момент я осознал, что Ларри передо мной нет. Сперва испугался, неужели он ушёл, однако после огляделся и увидел его возле холодильника. Видимо, он искал, чем меня можно было накормить, но тщетно. Я оставил его на ещё некоторое время, пока вдруг не выпустил из уст: — Отец умер, - и лишь потом осознал, что сказал. Он замер, а я уже не мог остановиться. - Ларри, он... умер. Повесился, как в моих кошмарах. Я больше не могу... Я сдам экзамены и уеду отсюда. Куда-нибудь далеко, лишь бы не помнить ничего, забыть раз и навсегда... Джонсон наконец развернулся и подошёл ко мне снова. Он опять считал все, что было на моем лице. Меня слегка потряхивало. Ночная картина стояла перед глазами, что хотелось исчезнуть. В ладонях от нервов невольно сжимались колени, а в глазах странно мутнело. — Ты что, плачешь?.. Чувак, ну ты чего. Я снова почувствовал его руки, заключающие меня в объятия. На этот раз я обнял его в ответ, утыкаясь своим "вторым" лицом в его плечо. Наверное, именно этого мне так не хватало в последнее время, из-за чего я и поддался эмоциям. — Плакать, конечно, это хорошо, но из-за твоего отца - вряд ли. Он же за тобой даже не смотрел, дальше бутылки не видел. Не надо тебе никуда уезжать. Нет, дело твоё, но не из-за него. Я молчал. Мне было нечего ему сказать. Я прекрасно осознавал, каким стал человеком мой отец после смерти матери, но ведь именно из-за неё он и превратился в это пустое подобие себя. И я знал причину. Причину, из-за которой всё произошло. Это я. Тот день до сих пор проживает во мне, как заноза в сердце. Её голос, лес, выстрел, крик, тишина. Я опомнился слишком поздно. Судьба унесла её, а вместе с ней — отца, каким я его знал. Он стоял над её могилой долго, не верил в её смерть, а потом просто... потерял веру, а вместе с ней и силу двигаться дальше. Теперь его глаза — два потухших окна. Он пьёт чай, который она любила, и смотрит сквозь меня, будто я призрак, напоминающий о самом страшном. А я стою здесь, с грузом правды, которая разъедает душу. Сказать ему? Но слова бессмысленны. Мы оба уже мертвы. Просто он — с того дня, а я — с той секунды, когда решил, что детский каприз важнее её жизни.