Нимфа разбитой струны.

— Сука! Проспал! Блядский телефон... Солнце уже во всю одаряло улицы своими яркими лучами, заставляя просыпаться все живое и вновь уходить под землю всему мёртвому. Будильник, два, три... прошла уже половина первой пары. Вскачив с кровати и молниеносно натянув на себя штаны и футболку, Джонсон схватил потрепанный рюкзак с несколькими значками, кажется, с разными рок группами, и вылетел из квартиры, одним движением щелкнув ключом в замке. Уже только стоя в автобусе в голове начали всплывать мысли о ночном звонке. Парень даже специально перепроверил, не приснилось ли ему. Сквозь шум уличных дорог, двигателей машин и самого автобуса, трясок на ровном месте и резких поворотах думать было сложно, но некоторые обрывки из их достаточно короткого диалога все еще стояли перед глазами. Двери автобуса открылись с отвратительным скрипом, и Ларри выпрыгнул из него, большими шагами добежав до корпуса своего университета, аудитории, и только после выдохнул, приземлившись за привычную заднюю парту. — И вам совсем не стыдно? - послышался голос преподавателя, затиравшего что-то философию Нищце и Сократа, умудряясь нелогично, насколько это возможно, перескочить на мораль Конфуция. — А? Сорян, проспал. Я слушаю. Но вместо "бредятины" Ларри думал только про Фишера. Как он вообще сейчас? Прошло столько лет, но на связь он вышел всего лишь несколько часов назад, как будто бы ничего и не было. Когда пара кончилась, парень первым вылетел из аудитории. В коридоре он набрал номер. Гудок. Второй. Третий. — Абонент временно недоступен. — Чёрт, — Ларри сбросил звонок и сунул телефон в карман джинсов. Весь следующий час тянулся как жевательная резинка на подошве. Вторая пара прошла в тумане — Ларри кивал, отвечал односложно, ни разу не открыл учебник. В голове прокручивался ночной диалог: [ — Ты позвонил мне спустя 5 лет молчания как уехал из Апартаментов? Поражаешь. Думал, я больше тебе не сдался. — Ларри, прошу. Это снова началось. — Что началось? — Они вернулись. Скверна поглощает все, что только попадётся на пути. Я видел их, видел эти символы. Ларри, они уже близко. — Чувак, что ты несешь? Мы же их еще тогда перехуярили. — Приедь… пожалуйста… Сал? Я приеду, слышишь?] *** После пары Ларри не пошёл в столовую, а забился в курилку за корпусом. Место было почти безлюдным в это время: только вечно кашляющий охранник дымил «Винстоном» у входа, да пара первокурсников с квадратными глазами листали конспекты. Ларри достал пачку «Marlboro», вытряхнул последнюю сигарету и закурил, прислонившись к холодной стене. Вдох — и воздух обжигает лёгкие. Так же, как тогда, в Апартаментах, когда они с Фишером бежали по коридору, а за спиной что-то хрустело и дышало в затылок. «Мы же их тогда перехуярили», — сказал он в трубку. Уверенно так сказал. Дурак. Он помнил ту ночь. Помнил запах горелой проводки и озона. Помнил, как Фишер читал заклинание дрожащим голосом, а символы на стенах светились багровым. Помнил, как под конец у Сала потекла кровь из носа, и он прошептал: «Закрыто. Не откроется больше». Врал, значит. Или сам верил в то, что говорил. — Эй, Джонсон! — окликнул его знакомый голос. Ларри вздрогнул и выронил пепел на джинсы. Рядом стоял староста группы, лысоватый парень в очках. — Ты какой-то дерганый. С тобой всё норм? — Норм, норм, — Ларри затушил сигарету о стену, даже не поморщившись от жара, — Отвали. Староста пожал плечами и ушёл. Ларри посмотрел на телефон. Четыре пропущенных уведомления: два от мамы («ты сегодня заедешь?»), одно от Дилана из группы («на репетицию в субботу не опаздывай») и одно, так сильно выбивающееся из всех остальных, человека, которого Джонсон видел настолько давно, что даже представить не мог, как тот выглядит сейчас. Любопытство было выше, поэтому первым он открыл именно его. В сообщении было лишь три слова, вероятно, город, улица и номер дома. И следом за ними фраза, которую Ларри последний раз слышал от еще синеволосого мальчика с двумя хвостиками: «Мне страшно». Парень всегда считал Сала слишком смелым для своего возраста. Он был словно маленький взрослый — такой же расчетливый, умный, сообразительный, но с ужасным прошлым, которое оставило в нем след на всю жизнь. Он редко плакал и в принципе показывал свои слабости, но, когда это происходило, значило, что случилось действительно что-то очень страшное, и от одной этой мысли Ларри становилось совсем не по себе, ведь последний такой раз на памяти брюнета был тогда, когда Сал потерял отца. В тот день он будто сломался окончательно. После всех пар Ларри уже привычно шел на автобусную остановку, снова заходя в переписку. У парня есть привычка удалять ненужные чаты, которые мешают, но почему-то чат с Салли оставался цел до каждого сообщения. Последнее, о чем они говорили, было то, как тот обустроился на новом месте. Два. Чертовых. Года. Назад. Фишер рассказывал о своей квартире, которую очень удачно снял близко к университету, подработках в детском саду уборщиком, в кофейне, в цветочном. Первое время ему было тяжело: не было ни денег, ни друзей, которые могли бы его поддержать. Он буквально справлялся со всем один. Но со временем начал приобретать новые знакомства. Постепенно их общение с Ларри попросту сошло на нет. Без ссор или других конфликтов. Просто с каждым месяцем угасало все больше. И только теперь, спустя два года, контакты сошлись вновь. *** Шум от скрипящих колес и ревущих двигателей сменился спокойной и тихой комнатой. На вид скромная, но лаконичная и композиционно выдержанная. В углу, если приглядеться, был припрятан небольшой ламповый комбик Fender Champ — весь в царапинах и наклейках с логотипами Nirvana, Sanity's Fall и Green Day. Рядом, прислонённая к стене, валялась электрогитара с отколотым уголком на корпусе: верный признак того, что хозяин частенько заигрывался до трёх ночи, а потом закидывал инструмент в угол. Напротив кровати на шатком столе из ИКЕА теснились тяжёлый ЭЛТ-монитор и системный блок с наклейкой «Pentium». Колонки торчали в стороны, как уши щенка, а на подставке из книг по маркетингу пылилась стопка CD-дисков в пластиковых коробках: Warcraft II, Duke Nukem 3D и Quake. Где-то под столом, в клубке проводов, пряталась серая мышь с шариком — её уже давно пора было чистить, но руки, как можно было заметить, так и не доходили. Плакат с картой Doom на стене соседствовал с расписанием экзаменов и фотографией неизвестной девушки, приколотой канцелярской кнопкой. На полу — горы чистых и грязных носков, пустая коробка от пиццы и несколько выпусков журнала Guitar World, датированных ещё прошлым годом. Из открытой кассетной деки, застрявшей на полпути, выглядывал хвост плёнки — похоже, перемотка сдала окончательно. Входная дверь громко хлопнула, и я снова оказался здесь. Черт тебя побери, Салли Фишер. Я прошёл на кухню, бросил ключи на стойку и устало привалился к холодильнику. Под глазами залегли тёмные круги, которые заметили сперва однокурсники, — я не спал уже вторую ночь. И дело было даже не в бессоннице, с которой я научился справляться ещё в Апартаментах, но, уверен, еще придется. Дело было в другом. В том, что я снова их видел. Я вдруг поёжился, хотя в квартире было тепло, и побрёл в комнату. Гитарный комбик молчал, гитара пылилась у стены — не прикасался к ней уже неделю. Не было настроения. Не было сил. Было только давящее, липкое чувство, будто за мной наблюдают уже которые сутки. Что стоит только обернуться, и за окном, или в углу комнаты, или в отражении тёмного монитора мелькнёт что-то. То, что не должно существовать. — Хватит, — сказал я вслух, пытаясь придать голосу твёрдость. Получилось жалко. — Тебя здесь нет. Это всё старое. Но старые страхи не уходят просто так, и я это знал, пожалуй, лучше других. Следом неспеша подошёл к столу, сел на скрипучий стул и уставился на телефон. Экран давно погас, но я помнил каждое слово из отправленного сообщения. Ларри. Блять, я написал Ларри. После двух лет молчания. «Мне страшно». Я закрыл лицо руками. В голове крутилось одно и то же: «Зачем я это сделал? Он не приедет. Он забудет. Ему плевать. Два года — это слишком много. У него своя жизнь. Свои друзья, в конце концов. Зачем я ему?». Но где-то глубоко, в самом тёмном и отчаянном уголке души, теплилась надежда. Та самая, которую мне пришлось похоронить два года назад, когда решил исчезнуть. Надежда, что Ларри помнит. Что Ларри придёт. Телефон вдруг снова завибрировал. Я подскочил, чуть не уронив его на пол, и дрожащими пальцами разблокировал экран. Сообщение от Ларри. «Я приеду на этих выходных, нужно закрыть сессию». Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я перечитал сообщение три раза, не веря своим глазам, а после ответил короткое, выдохнутое: «Спасибо». Я отложил телефон и уставился в потолок. На душе стало чуть легче, но ненамного. Потому что проблема никуда не делась. Скверна вернулась. Символы, которые я видел во сне, наяву, на стенах домов, на асфальте, на собственных ладонях — они не исчезали. Они становились только ярче. Ларри действительно приедет, сейчас нужно было просто выдохнуть. Они со всем справятся. Всегда справлялись. Я поднялся, подошёл к окну и отдёрнул штору. Улица внизу была пуста: легкий ветер, облака, которые больше походили на тучи, периодически мигающий фонарь, вырисовывающий на мокром асфальте причудливые тени, лампу в котором стоило заменить уже как полгода. — Ты приедешь? — прошептал я в темноту, словно псих, запертый в лечебнице на пожизненно. Меня медленно поглощало отчаяние, но это, казалось, безвыходное положение все же имело надежду. — Пожалуйста, приедь. За окном никто не ответил. Только ветер пронесся по пустому двору, и где-то далеко залаяла собака. Я наконец отошёл от окна, взял с комода старую фотографию, приколотую канцелярской кнопкой — ту самую, с, как о ней отзывались все знакомые, неизвестной девушкой. На самом деле неизвестной только для посторонних. Для меня это был самый дорогой человек, которого я знал за всю свою жизнь. Тот, кто был рядом в любые трудные минуты, тот, с кем были прожиты подростковые годы и тот, кто по-настоящему смог вытащить меня со дна. Я никогда не упоминал его в разговорах с нынешними товарищами, просто потому что не хотел раскрывать много лишних подробностей, но, когда я слышал вопрос: «а кто эта девушка? Выглядит дерзко», мне всегда хотелось засмеяться в голос. Я перевернул фото. На обратной стороне было написано от руки: «Ларри, 1994. Не забывай меня». И я действительно не забывал. Сколько бы дней, недель или лет не прошло, я помнил его всегда, и был очень благодарен за все время, проведенное вместе. Где-то в шкафу, уже покрытый слоем пыли, лежал мой протез, который мне приходилось носить с детства. Мне было трудно отказаться от него, боясь насмешки других людей, но Ларри доказал, что в этом нет ничего страшного. Я никогда не забуду, как он дал мне послушать новый альбом какой-то группы, которая в то время выстрелила и начала набирать популярность, и, увлеченный музыкой, я так сильно тряс головой, что маска слетела. Я ожидал насмешки и унижений, слов о том, насколько же я уродлив, но вместо этого Ларри не отвернулся от меня и не сказал об этом ни слова. Я заплакал. Впервые кто-то понял меня и не попытался обидеть. Он спросил, что случилось, и почему я плачу, и удивился, когда я назвал такую простую, но значимую для меня причину. Он не отвернулся. [— Почему ты не сказал ничего? — спросил тогда я, вытирая слёзы рукавом. Голос дрожал, и я ненавидел себя за эту дрожь. — А что я должен был сказать? — пожал плечами Ларри, — Что у тебя шрам? Разве это изменит мое отношение к тебе? Да и музыка намного интереснее, в этом нет ничего страшного]. И он улыбнулся. Такой простой, непринуждённой улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. Я тогда ещё не знал, что это чувство называется «быть принятым». По-настоящему. Без условий. С тех пор я стал чаще снимать маску, как минимум перед Ларри. Не сразу — старые привычки умирают тяжело. Но Ларри был рядом. Всегда. Когда я просыпался ночью от кошмаров, Ларри сидел со мной до самого утра, рассказывая глупые истории из своей жизни или включая музыку на полную громкость, чтобы заглушить голоса в голове. Когда я боялся выходить на улицу, думая, что все пялятся на мое лицо, Ларри просто шёл рядом, заслоняя его своей широкой спиной, и болтал о чём-то отвлечённом. Когда я впервые решил снять протез и показать, что под ним — культя, изуродованная до неузнаваемости, Ларри даже не поморщился. «Круто», — сказал он тогда. — Теперь ты похож на пирата. Можем придумать тебе кличку. И я рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, от души.