Программный сбой

      Нечаев сидел за кухонным столом не в самой удачной позе — сложив на нем руки, и водрузив сверху голову. Напротив, свесив ножки с крышки белой в крапинку сахарницы, сидел ХРАЗ. Он весьма по-человечески подпер подбородок руками и так же почти натурально согнулся в три погибели, в отличие от человека не переживая за свой позвоночник. У ХРАЗа он шарнирный. И оттого ему доступна любая "поза ожидания".       Они сидели на Нечаевской же кухне и терпеливо ждали, когда Екатерина закончит готовить ужин. На ее плите аппетитно шкворчали котлеты, от кастрюли с картофелем валил пар и веяло уютным чувством тепла. Сергей невольно облизывался,то и дело наблюдая за порханием деревянной кухонной лопатки в руках супруги.       Для приверженцев стройной фигуры есть в девятом часу вечера это настоящая катастрофа, а для двух военных агентов специального назначения, из-за огневой оставшихся без обеда, — это долгожданный прием пищи.       Однако ХРАЗ проводил с Нечаевыми этот воскресный вечер не только потому что выпалил в оправдание своего безделья: "я давно не навещал близкого товарища и успел по нему соскучиться".       Последние дни ХРАЗ не выносил своей миссии о непосредственной пользе для человечества. Если гендир или его зам не составляли ХРАЗу компанию в дискуссионной беседе, или случайные гости, как тот же Лебедев, не делились свежайшими новостями с предприятия — делать в неприлично огромном кабинете было совершено нечего. Даже к балеринам после той истории со взломом было не пристать — их протоколы теперь защищены от ХРАЗа полностью, а так совершенно не честно.       Рабочие часы казались роботу однообразными. Куча лабораторной работы, механической и повторяющейся, длящейся третью неделю подряд, довела до перегрева маленькую железную голову, и ХРАЗ умудрился использовать это как повод выпросить выходной.       Нечаевы условно подходили для цели отвлечься. С ними робот нередко надолго выключал рабочие функции и отвлекался на обыкновенное общение, которое за это время не стало менее интересным для маленького исследователя.       Екатерина и Сергей оказались на редкость приятными людьми: они не сговариваясь поочередно интересовались, как у робота дела, самочувствие, что нового он узнал, какую ещё невероятную научную чепуху открыли учёные...       Часто эти вопросы не имели никакого смысла. Но супруги видели в ХРАЗе человеческие черты, и он это безусловно ценил. Приятно было видеть, как Екатерина беспокоилась о том, не замёрз ли робо-малыш на прогулке в парке. А Сергей не менее участливо отвечал ей наперекор, что ХРАЗ может устать от постоянной болтовни и от её излишней опеки.       В такие моменты Хранитель Знаний с молчаливой вежливостью принимал заботу о себе, как об организме, раз его человекам такого хотелось. Он давно смирился с тем, что подобное отношение к себе ему приятно.       В их доме было уютно. Как не было уютно в стенах гигантского, излишне пафосного кабинета министра промышленности. Даже личная квартира Сеченова каждым своим элементом напоминала о том, что здесь живёт занятой деловой мужчина. Пусть с появлением в его жизни Штокзаузена покрытые пылью полки заполнились мелким бытовым бардаком, так или иначе наполняющим помещение жизнью. Но все это было не то.       Под теплым жёлтым светом старого абажура, подаренного Зинаидой хотелось долго сидеть на кухне, вдыхать каждым сенсором солоновато-сладкий запах котлет и просто болтать. Рассказывать двум военным научные теории, личные наблюдения и учиться травить человеческие анекдоты. Верите или нет, но часто ХРАЗ совершенно не хотел по утру возвращаться на работу, если полноты ощущений от вечера свободы оказалось недостаточно.       Сейчас, когда день нагло выпрошенного отдыха подходил к концу, в анализирующей системе ХРАЗа то и дело всплывали планы завтрашних работ, встреч и плановых срезов, вместе со всей остальной научной чепухой, какая положена всякому порядочному учёному.       Вернуться на рабочий лад у него ещё будет время — вся ночь. Хозяева дома разлягутся в супружеской кровати, а он присядет на окошке и будет тихонечко думать.       Было то, что навязчивой темой всплывало все чаще. Эту вкладку просто не выходило скрыть надолго. В течение дня она то и дело маячила перед интерфейсом и мешала отдыхать. ХРАЗ хотел приберечь ее на ночь — подумать эту навязчивую мысль когда ему никто не помешает, когда ему не нужно будет скрывать беспокойство. Но сейчас, вопреки алгоритму, он сидел и упрямо думал о том, что не хочет думать. И ведь все равно думал получается.       — Эй, железяка, ты чего задумчивый такой весь вечер? Зарядка села? — Нечаев, не поднимавший головы с собственных рук, говорил тихо, не затрудняя себя излишне четким проговариванием слов. Он уже пять минут наблюдал, как крохотные плечи подрагивали, будто по тельцу робота проходил лёгкий электрический заряд. Майор понимал, что в маленькой механической головёшке что-то напряжённо думается. И это что-то было очень любопытным.       — Я исправен, товарищ майор, — вежливо ответил ХРАЗ, сложив свои железные ладошки на коленях. — Задумался. Сегодня был хороший день. Спасибо.       Сергей недоверчиво прищурился, но тут повернулась Катя. Девушка бережно погладила пальчиками блестящую макушку и спинку робота, мило улыбаясь.       — Да мы только рады, ХРАЗ! Ты же с Серёжей раньше много совместно работал. А сейчас только изредка, вот так по выходным видетесь. Агент снова развернулась к плите и убавила огонь. После она обошла супруга и обняла того со спины, бодро улыбаясь разомлевшему от домашнего уюта Сергею.       — К слову об этом. — ХРАЗ задумчиво подогнул к себе одну ногу, надеясь собраться с мыслями. — Мы правда были так близки? Простите, товарищ майор, после перехода в новый корпус я до сих пор не могу восстановить те связи, что были прежде. Всплывают иногда фрагменты поврежденной памяти. Последнее время все чаще. Там вы, агент Блесна, Сеченов, Захаров, Лебедев...       Малыш взглянул на людей, доверительно склонив голову в бок. Как будто только сейчас он понял, что сказал что-то глубоко личное и ничуть этого не насторожился.       — Да, — Сергей мрачно мотнул головой, на секунду переглянувшись с женой, — я тебя почти полгода на левой руке в перчатке таскал. Мы с тобой и на задания летали и по гражданке сожительствовали. Катька даже ревновала!       Плутоний получил лёгкий тычок в плечо от Блесны и горестно усмехнулся.       — А потом из тебя жестяного Буратино вылепили и видишь оно как...       — Все это очень печально. — Вынес заключение ХРАЗ, опустив голову так, чтобы смотреть на свои коленки. — Я изредка вспоминаю фрагменты случившегося в тот период, но, конечно, это не человеческая память. Все не так "живо" в обратном понимании. Нечаев махнул рукой.       — Брось, жестянка, люди тоже много что забывают. Я вот не помню что было неделю назад в это же время. А ты там в своих кибер-мозгах точность до минуты выдать можешь! Люди так не могут. Так что не парься ты. Забыл и забыл. Наверстаем...       Катя разложила ужин на две порции, налила мужу крепкого чая и поудобнее присела на табурет напротив окна, принимаясь с аппетитом уминать котлеты. Сережа тоже занял рот пищей, изредка прерываясь на засмотреться в заоконный пейзаж. Один ХРАЗ, который в этот раз отказался от угощений, продолжал подгружать размышления.       В какой-то момент ХРАЗ так сильно задумался, что потребовалось глубоко вздохнуть для охлаждения процессора. Тарелки обоих солдат почти опустели, когда робот, оставив настороженность, решился сказать:       —...Я боюсь, что скоро нам снова придется знакомиться заново. Спустя секунду повисшего молчания из-за замерших на полпути вилок, ХРАЗ тихо продолжил шелестеть речевым модулем.       — Да, в самом деле всё будет заново. Профессор Лебедев и академик Сеченов хотят продолжить эксперимент. Они дадут мне новый корпус. — Малыш медленно опустил голову. — Он будет большой. Человеческого роста. Он будет иметь глаза и чувствительную кожу, а может и оставят голый СПТ-6. Я пока многого не знаю. Только слышал, что говорили коллеги…

***

      — Дима! — Радостно окликнул академика Лебедев, бодро шагая к сидящему на низком и не самом удобном диване. (На таких обычно сажали высокопоставленных посетителей, чтобы те измяли свои дорогущие брюки неудобным сидением и поскорее уходили восвояси.)       — Ты слышал как дела у Хранителя? Наше детище прошло все финальные испытания! Кажется, он полностью интегрировался, сформировал сознание и…Что с тобой?       Лебедев резко остановился перед коллегой, низко склонившим голову. В тонких руках Дмитрия Сергеевича шуршала бывшая когда-то вместилищем ХРАЗа полимерная перчатка. Изрядно потрепанная, с дырами в нескольких местах — как свидетельство о пользовании агентом «Аргентума» — она была напоминанием о чем-то сравнительно недавнем, но в масштабах скорости создания технологий на «Предприятии 3826» совершенно мимолетным.       Прошли годы с того момента, как Сеченов согласился создать ХРАЗа. Этот проект изнурителен, по-настоящему сложен, морально обременён. Последняя крупная неудача с Хранителем Знаний обернулась так называемым творческим кризисом, долгим сбором своей изобретательской гордости в кулак и множеством часов авральной работы, выжавшей святило советской науки досуха. Поэтому переход на следующий этап сейчас казался Волшебнику издевательством. Между тем, иначе было нельзя, иначе все прошлые старания были насмарку.       Лебедев с минуту молчал. Не нагнетал и не торопил. В какой-то момент только сел рядом, а то ведь чего пешком стоять, пока товарищ проходит череду душевных терзаний. Алексей Владимирович вообще обладал той редкой человеческой проницательностью, какой не хватает чрезмерному большинству увлеченных наукой людей, поэтому он и дал Диме смиренных две минуты на сборы мыслей в кучу.       — Дмитрий Сергеевич, ну что же вы, голубчик, его совсем развивать не собираетесь? Ну последний же шаг остался...       — Я не говорил, что не собираюсь. — Дмитрий все так же сосредоточенно осматривал перчатку, любовно гладил шесть манипуляторов, касался ногтем краев звездочки, перебирал меж пальцев заклепки и все не мог найти свой дзен.       — Тогда чего ты тут сидишь и куксишься? Пойди и обрадуй нашего мальчика! Он наконец не будет изгаляться и скакать по всему комплексу, как диковинная игрушка. Станет наконец полноправным членом общества и, ха-ха, перестанет на руки проситься, когда приспичит погулять.       — Да, конечно.       — Дима.       Ученые взглянули друг на друга. Дмитрий нехотя, Алексей испытующе. Лебедев покачал головой.       — Тревожишься да?       — Да. Сгорит опять. Сломается. И забудет все к чертовой матери…— Сеченов махнул свободной рукой в отчаянном жесте. Его плечо было тут же ласково стиснуто товарищеским объятием.       — Брось! Мы справимся. Он тоже. Работали ведь не покладая рук. И что же, ты, выходит, не уверен в результатах?       — В себе не уверен.       — Ну приехали. — Лебедев закатил глаза и снял с носа пенсне, оставившее глубокие вмятины на коже. — И что же с тобой делать, м? Отменять многолетние исследования и дорогостоящее производство?       Академик, почти как обиженный ребенок, покачал головой отрицательно и сжал в кулаке перчатку.       — Или может прикажешь ХРАЗу с его полным сознанием в этаком теле щеголять? Оно на долгую эксплуатацию не рассчитано, сам помнишь.       — Помню.       — Дима, ну что же ты вредничаешь?       — Кто вредничает? Я? Вздор. —             Академик нахмурился и порывисто поднялся на ноги, в нервном смятении описав широкими шагами круг. — Мы можем потерять весь прогресс, понимаешь? Мы можем убить его ненароком. Его память не сохранить, не задержать, не законсервировать! Я не могу позволить себе в порыве амбиций уничтожить этот разум. Он мне дорог так же, как и тебе. Но наше отличие в том, что ты готов к следующему шагу, а я нет.       Сеченов красноречиво указал на коллегу пальцем и закусил губу. Он отвернулся и глубоко вздохнул, взяв себя в руки. Лебедев медленно поднялся следом и встал за его спиной.       — Это ты так с Захаровым поговорил, да? Это он тебя сомневаться надоумил? Сеченов молча кивнул.       — Ну и дурак. Ты. Не он, конечно.       — Всё обзываешься…       — А как тебя еще-то называть? — Лебедев обошел нервного академика и уложил обе ладони поверх его плеч, понимающе кивая. — Давай договоримся. Для твоего спокойствия мы еще раз по десятому кругу проверим готовность процесса. А потом ты возьмешь и перенесешь ХРАЗа в новый корпус. — Он с нажимом выделил каждое отдельное слово, а затем смягчился. — Это скоро станет фатальной необходимостью. И тогда это будет никакой не риск, а сухая логика. Идет?       — Идет, — ответил Сеченов после некоторого молчания.

***

      Сергей слушал воспроизводимую динамиком ХРАЗа запись, подперев щеку кулаком. Катя, успевшая за время прослушивания убрать со стола, беспокойно гладила малыша-робота по макушке, стараясь не задеть пальцами широко раскрытую звездочку.       Запись завершилась тихим шипением. Такое еще обычно звучит в щебетарях, с тихим щелчком выключения. И на кухне вновь стало тихо. Даже слишком. ХРАЗ неуютно пожал плечами и спустя время прошелестел:       —… Я сказал им о сбоях в моей памяти. И они ускорили производство корпуса. И теперь мне страшно. Не хочется ничего не помнить.       Майор Нечаев по натуре не мог слишком долго думать о грустном, рефлексировать и держать в себе грустные переживания, потому он разрешил обстановку по-своему — осторожно пересадил робота к себе на руки, откинувшись широкой спиной на узенькую спинку кухонного стула.       Малыш уселся удобнее и, вспомнив самое важное, воспользовался алгоритмом объятий, распластавшись на груди солдата. Катя с умилением фыркнула и тут же подсела ближе, обнимая мужа и робота заодно.       — Знаешь, малой, хоть с памятью хоть без, ты остаешься такой же занозой…— Сергей почесал бритый затылок и другой ладонью накрыл железное тельце ХРАЗа.       — Сережа хотел сказать, что в каком бы то ни было корпусе ты останешься собой. — Поспешила оправить грубость мужа Блесна. — Так ведь уже случалось. И вот ты сейчас с нами, такой же хорошенький…       — Кать.       — Ну что? Посмотри на него. Солнышко же! — Девушка шутливо пощекотала робота по спинке, на что тот отозвался хриплыми помехами – так он изображал смех.       — Надо же, работаю среди высших умов СССР, имею феноменальные знания, а в итоге, как вы сказали? «Солнышко».       Напряжение, зависшее кисельным туманом в комнате, потихоньку рассосалось само собой. В непривычных и теплых человеческих объятиях было не страшно, и даже предстоящее будущее не казалось таким жестоким и однозначным. Такое семейное спокойствие спустя время молчаливых рассуждений привело ХРАЗа к единственному и в общем-то давно принятому решению, и он непременно с ним согласился.

***

      — Все системы активны. Запуск первичного протокола. Алгоритмы работают в штатном режиме. Двигательная функция активна, не ограничена...       Механический речепис озвучивал и фиксировал ход шедшей модернизации. Мастерская, сейчас больше похожая на операционную, была заполнена учёными — в основном рядовыми инженерами и программистами. По углам комнаты стояли несколько лаборантов ВОВ-чиков для обеспечения технической безопасности. Посредине, на оборудованном столе, подключенным к различным приборам, лежал безжизненный корпус.       Он впечатлял не меньше, чем корпуса железных балерин: примерно метр семьдесят полного роста, длинные тонкие конечности, витая пружиной шея, подвижные титановые суставы рук и ног — вплоть до каждой фалангочки пальцев. Невыразительное лицо — по примеру масок балерин — такое же очерченное, однако имеющее выраженную челюсть и рот; не имеющее носа и бровных дуг; глаз по примеру мини-модели так и не появилось.       Посредине головы виднелась большая пятиконечная звезда, однако уже не выпирающая вперёд, а лишь круглая выемка с закрытым шлюзом. Там, в глубине головного отдела ещё недавно копался инструментами Сеченов, настраивая питание и отлаживая модуль памяти.       Теперь механическое сердце в самом деле качало полимерную кровь через весь корпус гуманоидного робота. Под железным корпусом с тонким слоем чувствительного покрытия на особо важных местах действительно шли ниточки искусственных вен, по которым каждую секунду ритмично перекачивались несколько литров синеватого, как космос, полимера. И в этом чувствовалась жизнь.       Это напоминало инженерное чудо. Изменений в новом проекте было столько, что описать все сразу, не забыв ни одной детали с первого раза не получилось даже у Сеченова с Лебедевым. Первый из-за нервов то и дело диктовал на щебетарь с отчетом какую-то чепуху или набор бессвязного описания происходящего. Алексею довольно часто приходилось приводить его в чувство, ведь ответственным в этом эксперименте был каждый шаг.Ошибаться нельзя, медлить и отвлекаться нельзя, пить третью таблетку валерьянки тоже уже не стоит.       ХРАЗ был напуган. Ещё утром перед экспериментом он рвал Диме душу на части тем, как трогательно жался к нему в объятиях. Он был похож на того ХРАЗа, ставшего на степень развития ребенка, сразу после первого провала. И от той трогательной нежности, с которой он буквально прощался со своей памятью, хотелось надавить Лёше на жалость и свернуть последний этап ко всем чертям, оставить положение дел таким, какое оно есть.       Но ХРАЗ действительно очнулся другим. В лабораторной комнате десяток человек забыл выдохнуть, когда корпус до этого лежавший грудой металла медленно сел на столе. Он молчал, почти не осматривался, не сканировал. Но стоящих рядом с ним Лебедева и Сеченова в рабочих комбенизонах в глубине души волновала далеко не неисправность некоторых технических свойств. Они стояли молча, стиснув зубы, сжав кулаки, дрожа в коленях. ХРАЗ медленно опустил сначала одну, затем другую ногу со стола, подтянул плечо, поправил голову, обжился в новом теле, а потом... Тонкие руки медленно стиснули учёных в объятиях. Самых настоящих. Искренних.       Аудитория ахнула. Лаборанты зафиксировали инцидент. И только Сеченов, без всяких там приборов и измерений тут же прижался к очеловеченному корпусу робота в ответ. Лебедев от него не отстал и со счастливым смехом приник к ним.       — С пробуждением, наш ХРАЗ.