Холод родных рук.

Каждый "незапланированный" секс, как кажется Аяксу, продуман с самого начала. Кейа слишком предусмотрителен. Слишком хорошо знает слабые места своего супруга, чтобы дать волю спонтанности. Хочется, чтобы было идеально. Дверной замок непривычно лениво лязгает, а за ним трещит дверной косяк, который уже давно стоит менять. Грузлые, пропитанные тяжестью дня шаги устремлялись в общую спальню, видимо, только и мечтая пустится в омут тёплой кровати, укутавшись нежностью оливковых ладоней и припухших губ. Видеть такого Тарталью было чем-то поистине болезненным. Белый матрас прогибается, хрустит под здоровым весом, впитывая запах парфюма, железа и сладковатого пота. Если Кейа ощутит такое от близ сидящего незнакомца, то, скорее всего, спешно удалится. Неприятно, неопрятно и грязно, словно при подвальном допросе, сыром, отвратительно отдающем желчью во рту. Желающий взгляд обводит блестящую в свете настольной лампады кожу у ключиц, смещается к сухим, потрескавшимся губам, все еще самым нежным и красивым. Альбериху есть с чем сравнивать их. В его покоях были и модели, и обычные смертные, но внеземной красоты снежновской натуры не отнять. Неприкрытые перчатками ладони скользят по мягкой коже румяных щёк, собирая остатки недугов себе. Приласкать бы, унять тревогу мертвых глаз, снять гнетущее напряжение. Но не так быстро. Капитан не целился на скорость. Скорее, на что-то чересчур нежное, новое, отчего в синих глазах лоскутами слезы расслабленного наслаждения пробьются, а имя вториться в закромах создания будет, не давая покоя. Влажные уста скользят к своим же собственным ладоням, заменяя их временно, ненавсегда, почти понарошку. Целуют также, понарошку, словно во сне, но наяву. Мажут по коже, вязким медом развязываясь прямо под глазами, на носу, во рту. Неторопливы движения, успокаивающе разливаются спокойствием по душе грязной, запачканной горечью бытия, скуке по жизни этой, любви особо крепкой к супругу своему. Так мог быть только Аякс. Мысли очищеные проповедью своего благоверного, голова пустует, укладываясь на ноги родные, укутанные кожей. Кожа плотная, холодная. Сродни ему такая ласка, снежной королевы, самой теплой в его руках. Наверное, это и есть победа. Победа над собой, над другими, что не смогли понять горечь и боль тоски его замороженного сердца, болезненно потухающего с каждым днем. Ледяные, вечно синеватые пальцы скользнули ниже, по сладкому, теплому, даже жаркому торсу, убиваясь собственной жаждой по родному телу, страшным, слезоточивым шрамам. пуговицы словно сами приглашают посмотреть ближе, расстегиваясь от одного прикосновения целым рядом, открывая чудесный вид. — Я так устал. - скользит лениво-разнеженный голос, упитанный стеснительным возбуждением. Уставший, но все ещё скучающий по ласкам родных рук юноша. Стеснение это небезпочвенное, даже стыдливое, не дать этой нежности вселенской в ответ, забрав все без остатка. — Ты не должен ничего делать. - Перебивает поток неблагоразумных мыслей капитан, укладывая голову мужа на кровать, вспоминая свой сценарий.....и выкидывая из головы. Все таки, спонтанность в Альберихе преобладает. Конечно, как можно думать о чем-то, когда перед зеницами так упокоенно вздымаются молочные груди, такие натертые плотной тканью рубах горошины сосков, просто нуждающиеся во внимании. Опаляюще выдыхая морозно в шею, губы пьяно оцеловывают каждую веснушку на плечах, несдерживающе уплывая к ореолам. Кейа мало сейчас думает, одурманенный запахом чего-то тёплого, морского, при этом всем даже свежего. только аккуратно обводит особенно чувствительную кожу кончиком языка, с каждым разом все уменьшая диаметр, доходя до вставшего колом соска, напоследок размашисто облизывая. Покрывало громко трещит в такт жалобному мычанию, просящему, нет, молящему дать большего. Кейа эти мольбы слышит, повторяя тот же порядок со вторым, чувствуя, как сносит крышу блаженными охами и вздохами. Значит, он все делает правильно. — Чего ты хочешь? Сложный вопрос. Сейчас.....Сейчас Аякс хочет много чего. Есть хочет, спать....Альбериха на себе, чтобы стонал сладко-сладко, бёдрами двигая, пока нектаром внутри него все растекается. Аякс лишь смотреть на это хочет, молиться на то, что это все для него соткано, что это он вечную метель из города прогнал, чувства возвратив в тело бренное. Талию сжимать, да покрепче, чтобы любовь его ключом била по венам горячим, пока ещё живым, ради него живым. Чтобы ещё ноги, укутанные кружевами дорогих, нишевых чулок на повязка дрожали, чтобы с губ имя только его срывалось, чтобы дурел он окончательно и безстановочно. — Тебя. Без одежды, прямо сейчас. - Кейа приказу подчиняется. Снимает рубашку не свою, пропитанную парфюмом дорогим. Они оба помнят этот запах. он этот аромат ему сам дарил, на день рождения. Долго ноты подбирал, измучал совсем парфюмера Ли Юэйского своими нравами, но не зря. Каждый раз как в первый дуреет, опьяненный влагой этого запаха. Заклепки штанов стискиваются медленно, под дрожью пальцев, пронизанных возбуждением особым, пока большие ладони сильные бедра гладят, под ягодицы ползут, оглаживая ложбинку разгоряченную над крепко вставшим членом, упирающимся прямо туда. Альберих стонет, негромко, в унисон сбившегося дыхания предвестника, жаждущего все больше. Кожаная ткань приспускается, стягивается все еще дрожащими пальцами, оголяя те самые кружева. Они слишком далеко зашли, чтобы остановится. На белье выступило небольшое пятно естественной смазки, на что горячо любимый только уставше улыбается, пальцем наводя круги по эрекции. Кейа совсем плавится, отдавая всего себя грубым на вид рукам, на самом деле самым бережным. Тарталья же благодарен доверию этому. Тянет поддатливое тело к груди, стягивая последний ненужный элемент одежды. Из тумбы одной рукой нащупывает масло, чуть торопливо себе на пальцы выливая. Проталкивается неторопливо; знает, что при всей грубости образа супруга, он - самый нежный цветок, а Аякс - флорист, что бережно лепестки оглаживает. Ноги перед ним раскрываются сами, под нежно-контролирующим взглядом содрогаясь. Узко сжимаются пальцы внутри, тревожностью отдаваясь пульсацией. Аякс эту манеру знает. Кейа не дразнит его, не просит взять силой. Правда переживает, нервничает лишний раз. Пустой взгляд эту тревогу ловит, внимает переживаниям. Ласкает холод красивых икр, пропуская напряженные мышцы через горячую руку, почти сразу ощущая, как страх исчезает, а с губ слетает новый, особенно громкий для Альбериха стон. Аякс его запомнит, навсегда запомнит как лучшее в жизни воспоминание. Кейю любят. Он никогда не поверит в то, что можно так его любить. Оберегать, когда это не нужно, дать почувствовать слабость и страх перед угрозой, спрятаться в закромах широкой спины, подстать юной девице. Легкое шипение слетает с губ, когда собственное тело просит внимания. Кейа не думает. Кейа делает. Руки назад ведёт, вслепую расстегивая брюки супруга, назад оттягивая резинку боксеров. Забирает знакомый бутылек и льет на возбужденный орган, растирая получше. Тарталья лишь имя его лепечет, сам не сдерживаясь себя по груди огладить, щелкнуть по горошинам сосков единожды, пропустив электрический ток по телу. Насаживается Альберих с трудом, придерживаясь за крепкие, сильные плечи, внимая каждому "умничка, не торопись", только брови хмуря. Больно, но это только в начале. нужно привыкнуть. Колени к телу прижимаются, как только кожа чужой касается. С потрескавшихся губ предвестника срывается облегченный вздох, такой шумный, от которого сам капитан замирает. Отпуская плечи, силуэт выравнивается, устраивая руки на собственных бёдрах, укутанных этими кружевами. Негромкие шлепки раздаются эхом в голове, пока звучные колокольчики на бантиках бьются друг о дружку. Аякс этой картине дивится: не пропускает ни единого стона, громко отзывается, рычит, рвет ткань дорогих чулок пальцами, желая ощутить эту кожу сам. — Если бы ты только видел эту картину моими глазами. - Закатывая зеницы на все сто восемьдесят градусов, юноша сам поддается бедрами, выбивая вздохи из крепкого тела. Роняет на себя, специально, только сильнее сходя с ума. Это все для него. Эти чулки, эти переживания, эти стоны. Что-то горячее растекается под кожей, бежит стремительно и готовое вылететь в любой момент. Рука Тартальи мягко складывается на члене Альбериха, изводя до самой крайности, уже без возможности сдерживаться. Белесая жидкость покрывает ладонь, пока блаженно тянется гортанный стон сквозь тишину пустого дома. Аякс сам не сдерживается. Толкает последний раз, как в мечтах своих заполняя тело полностью собой. Так можно только ему. Никому никогда Кейа так не позволял. Сам говорил, насколько это мерзко, но от Тартальи он примет все, каждая нервная клетка умрет, но Кейа выдержит. Потому что безгранично любить всегда значит отдавать себя без остатка.