— Я просто нахожу саму концепцию.…излишне тактильной. И крайне неэффективной с точки зрения затрат времени. Люцифер хмыкнул и поднялся. Он подошел вплотную, вынуждая Аластора смотреть на него сверху вниз. Взгляд падшего ангела был полон спокойной уверенности. — Эффективность – это для ведения бизнеса. А здесь только мы. И твоя полная неопытность, которую ты так старательно прячешь за своим высокомерием.

Говорят, что на дне бездны нет ничего, кроме холода. Люцифер привык к этому холоду, пока в отеле не поселился шум. Аластор не ищет любви – он ищет рычаги давления. Люцифер не ищет спасения – он ищет способ забыться.

Говорят, истинная красота рождается в момент разрушения. Аластор знает это лучше других, ведь его симфония требует идеальной жертвы. Сорвать позолоту с падшего идеала и заставить само небо дрожать от унизительного восторга. В кабинете, залитом светом лампы и запахом яблок, разворачивается трансляция великого падения, где каждый аккорд – это боль, а каждый вдох – признание чужой власти.

— Тебе не здоровится? — встревоженный взгляд Люцифера заметался по комнате, выискивая корень проблемы. — Головные боли? Последняя фраза прозвучала особенно тихо, будто проверяя реакцию на свою догадку. — Нет. — Брови радиоведущего с напускным раздражением сошлись к переносице. Но это было только начало. Ни радиоголоса, ни привычных издевательских подколов — на этом моменте падший ангел распереживался всерьез, чуя носом: «конкретный такой», — как сказал бы Хаск, — «наеб».

Аластор видел, как сломлен Денница. И дело было не только в кошмарах, терзавших его ночами. В глазах ангела зияла глубокая, нестерпимая тоска, бездонная потеря, обжигающее отчаяние. Он видел призрак своей дочери, видел рухнувшие осколки мечты, видел отражение собственной вины. И Аластор, как никто другой, понимал, каково это - жить, погребенным под грузом ошибок, с вечным клеймом недостойности прощения.