Сохранить свое

Он прожил жизнь в тишине. Но сегодня его услышат

      В зале было тише, чем обычно. Он по-прежнему был переполнен людьми. По-прежнему забит журналистами. По-прежнему гудел от неспокойной магии, затаив дыхание. Но почему-то — тише.       Тишина, которая наступает перед бурей. Тишина перед громом, перед молнией, разрывающей небо. Перед тем, как правда потребует быть сказанной.       Гермиона сидела почти в центре всего этого. Ее руки были сложены на животе, она выглядела спокойной, но на самом деле это было не так. Ее большой палец медленно описывал круги чуть ниже ребер — она успокаивала себя. Или, возможно, жизнь внутри себя. Или и то, и другое.       Теодор Нотт сидел слева от нее, необычно неподвижный, его обычное остроумие заглушено тяжестью момента. Пэнси сидела рядом, стервозная как всегда, сжав челюсти и прищурив глаза на всех, кто осмеливался смотреть на нее слишком долго. Блейз развалился рядом с ней с обманчивой легкостью, его палочка лежала открыто на коленях, как будто он вызывал кого-то проверить длину его фитиля.       А Джинни — горячая, верная Джинни — заняла пустое место прямо за ними, и ее присутствие было молчаливым заявлением. Она была там не только ради Гермионы, хотя и поддерживала ее как сестра во всех сомнениях и завуалированных угрозах. Она была там и ради Драко — своего найденного брата, своего Дрейки — и это была такая верность, которую никто в том зале суда не мог понять, не говоря уже о том, чтобы нарушить.       Рядом с Джинни сидел Джордж Уизли, который пересел утром.       Никаких объявлений. Никакой помпезности. Никаких драматических заявлений. Просто тихое перемещение — он сел рядом со своей сестрой, миновав политически нейтральные места и оказавшись в самом сердце лагеря Малфоев. Там, где ему и положено быть. Он не оглянулся, когда сделал это. И никто не просил его объясняться. Потому что все знали.       Джордж видел, как его брат сжег все мосты. Видел, как Гермиона годами несла эту боль. И он видел, как Драко — мальчик, над которым они когда-то смеялись, имя которого они когда-то поносили — восстанавливал эти мосты, кирпичик за кирпичиком.       Он видел то, чего не видел мир. И он выбрал сторону. Он выбрал Гермиону. Он выбрал правду. Теперь это была сторона Гермионы. Ее семья. Ее крепость.       И в центре всего этого стоял Драко Малфой. Ее Драко. Без гламура. Без нарядных мантий и волшебных костюмов, которые делали его тем, кем он не был.       Просто чёрная мантия. Свежая. Резко контрастирующая с его бледной кожей и бурными серыми глазами. Его волосы, длиннее, чем обычно, и без того гладкого вида, который он обычно носил, и каждый сантиметр его тела излучал ту же тихую решимость, которая провела его через войну, изгнание и любовь.       Он стоял высоко, руки скрещены за спиной, плечи выпрямлены под тяжестью тысячи ожиданий.       Но он не поклонился. Он не прогнется. Не сегодня. Не тогда, когда все, что они построили, теперь висело на волоске.       На другом конце зала в стороне сидел Гарри Поттер один. Не рядом с прессой. Не среди высокопоставленных чиновников Министерства, хотя он годами носил значок аврора на груди. Не с Уизли — по крайней мере, с теми, кто от них остался. Просто… один. Окруженный волшебниками и ведьмами, незнакомыми ему, даже если он был знаком им.       С начала слушания его взгляд не отрывался от Драко. В его глазах не было ненависти. Не сейчас. Только что-то более тяжелое. Более печальное. Пустое раскаяние, которое зародилось слишком поздно и за последние недели превратилось в тихую, грызущую душу боль.       Он пришел не из-за Рона. Не из-за того, что произошло вчера. Не после того, как он увидел, узнал, понял, кем стал Рон.       Он пришел ради Гермионы, вчера и сегодня. Чтобы защитить ее — не из чувства долга. Не из обязанности. Он не был на задании. Его даже не приглашали. Он уже дал показания. Но каким-то образом он знал, что ей понадобится защита. Не от Драко. От мира. От теней, которые, казалось, никогда не отпускали ее, даже сейчас. И от призраков, которых Гарри помог освободить и не остался, чтобы убрать.       Он позволил Рону погрузиться в горечь, и что еще хуже — он позволил Гермионе взять на себя всю тяжесть. Как всегда. На это ушли годы. Годы молчания. Годы горечи и выздоровления. Годы, когда на письма почти не отвечали. Годы, когда упускались важные события. Годы, когда дружба угасала и оставлялась гнить.       Но теперь… теперь он это понял.       Он увидел, сколько вреда нанес, ничего не сделав.       И это было больно. Боги, это было чертовски больно. Но это была правда.       Поэтому Гарри сидел сегодня здесь. Неподвижно. Тихо. Наблюдая за женщиной, которую он когда-то поклялся защищать — которая стала сильнее в его отсутствие — и за мужчиной, с которым она построила свою жизнь.       Стул судьи скрипнул над ними, и звук эхом разнесся по мраморному залу, словно предупредительный выстрел.       Шелестели мантии членов Визенгамота. Готовились перья. Глаза публики заострились, жаждущие и кровожадные. А Драко все еще стоял, руки неподвижные, спина прямая, взгляд устремленный вперед.       Он не смотрел на судью. Он не смотрел на публику, на репортеров и даже на Гарри. Он смотрел на нее. На Гермиону. Их взгляды встретились, и мир перестал существовать.       Драко медленно вдохнул, дал воздуху осесть в груди и один раз кивнул суду. — Я готов.       Гермиона сжала рукой край сиденья.       А на другом конце зала Гарри моргнул, сдерживая слезы, осознав то, что так мало кто понимал: Драко Малфой не бежал от своего наследия. Он смотрел ему в лицо. Прямо в глаза. И переписывал каждую чертову строчку.       В зале суда раздался низкий, ожидающий гул, как будто сама магия затаила дыхание. Журналисты заточили свои перья, а быстрые заклинания уже гудели над парящими пергаментами. Десятки зачарованных перьев парили в тишине, готовые зафиксировать любую правду, которая осмелится вырваться из зала.       И тогда, с треском, отразившимся эхом, как удар молнии, палочка Главного судьи ударила по трибуне.       Наступила мгновенная тишина.       Главный судья Каллиопа Торн — строгая, редко проявляющая эмоции и внушающая страх половине континента — сидела высоко над судом, в безупречной мантии, с седеющими косами, закрепленными рунами закона и порядка. Ее глаза, острые как обсидиан, скользили по комнате, как ястреб, кружащий над добычей. — Заседания Визенгамота объявляется открытым, — сказала она голосом, полным суровой силы, — прежде чем мы перейдем к показаниям мистера Малфоя, я остановлюсь на событиях вчерашнего позорного перерыва.       Наступила тяжелая тишина. — После тщательного обсуждения с Департаментом магического правопорядка и Международным советом магической юстиции были предъявлены следующие обвинения.       Зал суда замер — журналисты наклонились вперед, шепот замер на полуслове. — Рональд Билиус Уизли, — медленно произнесла она, как будто взвешивая каждый слог, — предстанет перед судом через две недели за следующие преступления: покушение на причинение вреда нерожденному ребенку-волшебнику, магическое нападение на представителя Международной конфедерации волшебников, несанкционированное использование палочки во время действующего судебного процесса в Визенгамоте, нарушение безопасности в зале суда, препятствование судебному разбирательству и подстрекательство к публичному насилию в помещении, находящемся под контролем Министерства. До этого момента он будет содержаться в камере предварительного заключения в тюрьме Визенгамота. Любые дальнейшие нарушения порядка или правил приведут к его отправке в Азкабан до ожидания суда.       Раздались вздохи. Кто-то из представителей прессы уронил перо.       Гермиона сидела неподвижно, сжав челюсти и защитно обхватив живот. Глаза Драко не отрывались от нее.       Каллиопа даже не моргнула. — Кроме того, Молли Превитт Уизли на следующие десять лет запрещается посещать все судебные помещения Министерства, включая залы судебных заседаний, зоны ожидания и залы для публичных допросов. Ее вчерашнее поведение — словесные нападки на сотрудников суда, использование неразрешенных заклинаний на территории Министерства и попытки помешать задержанию аврора — недостойно этого учреждения.       Джордж тихонько присвистнул. — Наконец-то, черт возьми, — пробормотал Тео. — Авроры, отвечавшие за безопасность в зале суда, отстранены от службы. С немедленным вступлением в силу их должности занимают международно сертифицированные сотрудники Департамента магической безопасности — отделений в Париже, Токио и Кейптауне. Этот суд не будет терпеть некомпетентность и не станет рисковать безопасностью своих свидетелей.       Сразу же по периметру безопасности прошла заметная волна. Новые охранники выпрямились, на их униформах были иностранные знаки отличия и зачарованные наплечники. Они излучали такую магическую точность, которая говорила: «Попробуй что-нибудь… только один раз».       Главная судья слегка сдвинулась — не из-за усталости, а из-за готовности. — И, наконец, — добавила она, поворачиваясь к скамье обвинения, — мистер Персиваль Уизли.       Перси, который яростно писал левой рукой и сжимал палочку как скипетр правой, замер на полуслове. — Я буду говорить прямо, — сказала Каллиопа, — Вы на коротком поводке.       За трибуной для прессы раздалось несколько приглушенных смешков. Перси покраснел до цвета министерского смущения. — Я не буду больше терпеть никаких выходок. Если я услышу хоть одно снисходительное замечание, хоть намек на политический театр или попытку донимать свидетеля из личной злобы — я заставлю вас замолчать и сама продолжу допрос. И я обещаю вам, мистер Уизли, что я гораздо менее снисходительна, чем хотелось бы вашему эго.       Перси сглотнул и поправил очки. — Я вас понял, ваша честь. — Хорошо, — ее тон пронзил зал, — а теперь — доктор Драко Луциус Малфой. Выйдите вперед.       Драко встал.       Гермиона дрожащим голосом выдохнула, Тео потянулся, чтобы взять ее за руку под скамейкой. Джордж торжественно кивнул. Гарри, сидящий в одиночестве на боковой скамье, смотрел, как человек, ожидающий, когда прилив унесет его.       Драко медленно подошел к месту для свидетелей. Он не спотыкался. Не торопился. Каждый шаг был выверен — не только по темпу, но и по намерению. Он шел не на суд. Он шел, чтобы вернуть свое имя.       Заняв место, он скрестил руки за спиной, плечи расслаблены, но тверды, спина прямая, как у солдата, взгляд устремлен не на Перси, даже не на Визенгамот, а на Гермиону.       Она улыбнулась ему, медленно и уверенно. В ее взгляде было молчаливое обещание.       Драко выдохнул. Нервозность не исчезла, но успокоилась.       Каллиопе Торн наклонилась вперед. — Вы можете начинать свои показания, мистер Малфой, — сказала она, теперь уже более мягким голосом, — слово за вами.       И в этот момент, перед миром, который когда-то осудил его, Драко Малфой приготовился сказать свою правду.       Не только ради справедливости. Но и ради любви. Ради наследия. И ради жизни, ждущей его за этими дверьми.       Голос Драко прозвучал низко, но уверенно. Он не дрожал, хотя руки были сжаты за спиной, а кончики пальцев белели на фоне темной мантии. — Я родился в древней семье, — начал он, — с огромной историей. В роду, который решил, кем я буду, еще до того, как у меня появилось имя.       Его слова несли в себе не громкость, а серьезность. — И, как большинство детей, воспитанных в ожидании, я следовал приказам, которых никогда не понимал. Я играл роль, которую мне дали, а не ту, которую я бы выбрал.       В зале суда воцарилась тишина, прокатившаяся по мантиям и молчанию, как волна, разбивающаяся о вековые предрассудки. — В шестнадцать лет я был заклеймен человеком, который обещал мне власть и вынес мне смертный приговор. Я был вынужден выбирать между безопасностью своей семьи и своей душой. И я сделал выбор — ужасный, трусливый выбор. Я был слаб. Я боялся. И с тех пор расплачиваюсь за этот выбор каждый день своей жизни.       Гермиона затаила дыхание, тихо и резко. Ее глаза заблестели. Тео снова взял ее за руку и крепко сжал.       Драко не смотрел на нее. Он продолжал смотреть вперед — на Визенгамот, на тени давно умерших портретов, на лица тех, кто считал, что знает его. — Меня сослали в Австралию. Мою палочку ограничили. Мое наследство конфисковали. Мои поездки контролировали. Мою магию ограничили законом. И я не сопротивлялся. Я не оспаривал это. Я не умолял. Я жил без магии — я, Малфой — в мире, который меня учили презирать.       Он помолчал на мгновение. — Я вычищал кровь с полов больницы. Я убирал туалеты. Я понял, что значит быть невидимым — жить без власти, без признания, без имени. Я учился. Я исцелял. Я заработал все, что у меня есть сейчас, своими руками. И впервые в жизни я стал человеком, которого могу уважать.       Перси резко встал, и звук его мантии эхом отозвался, как звук обнаженного клинка. — И теперь ты вернулся, — презрительно усмехнулся он, и его голос пронзил как разбитое стекло, — зачем? Ищешь прощения? Золота? Власти? Своего имени?       Драко повернулся к нему лицом. Не растерянный. Не разъярённый. Просто спокойный — как будто эти слова скатывались с доспехов, выкованных за десятилетие потерь и восстановления. — У меня было десять лет, чтобы научиться различать между желанием чего-то и заслуживанием этого, мистер Уизли, — сказал он ровным голосом, — я вернулся не за золотом. И не за прощением. Мне не нужно ваше одобрение. Я вернулся кое зачем гораздо большим.       Его взгляд переместился — пересекая зал, как заклинание, произнесенное без палочки — и остановился на Гермионе. — Я вернулся ради своей семьи.       В зале суда воцарилась тишина, все затаили дыхание. — Здесь мои родители. Мои тесть и теща недавно переехали обратно. Мои друзья. Люди, которые помогли мне собрать мою душу по кусочкам, когда я думал, что потерял всякую причину продолжать дышать.       Он взглянул на Джорджа, затем на Джинни, затем на Тео, чье выражение лица можно было описать только как яростную гордость, едва скрываемую под ухмылкой. — Я построил жизнь в Сиднее. Хорошую жизнь. С моей женой. У нас есть дом, карьера, дети, которые ни разу не слышали слов «грязнокровка» или «предатель крови», только любовь. Только правду. Только книги, магию, сказки на ночь и смех.       Он повернулся к скамье, и его голос задрожал от эмоций. — Но Англия — ее дом. Это… — он указал на зал суда, министерство, каменные стены истории и политики — … это страна, за которую она боролась. Страна, за которую она похоронила друзей. Страна, в которую она снова и снова пыталась верить. Моя жена заслуживает свободу расти. Вести за собой. Процветать.       Он сглотнул. — Право ходить по Косой аллее без шепота в спину. Право читать лекции, не вызывая скандала из-за своей фамилии. Право растить наших детей в месте, которое помнит о том, что она сделала, и видит в ней не просто «золотую девочку», которая выжила.       Его голос слегка дрогнул. Но он продолжил. — Она заслуживает быть больше, чем реликвией войны. Она заслуживает быть женщиной. Матерью. Женой. Лидером.       Гермиона сидела неподвижно, но в ее глазах блестели слезы. Тео сдвинулся рядом с ней и, не глядя, протянул ей платок.       Драко выдохнул, успокаиваясь. — И я… я хочу, чтобы мои дети знали своих дедушку и бабушку. Я хочу, чтобы моя мама баловала их нелепыми рождественскими подарками. Я хочу, чтобы мой отец рассказывал им сказки на ночь из тех же книг, которые когда-то читал мне в детстве. Я хочу, чтобы мои родственники — маглы, кстати, не то чтобы это имело значение — продолжали присутствовать в нашей жизни. На днях рождения. На первых полетах моих детей на метлах. В школьных письмах. В ссадинах на коленях и неудачных заклинаниях.       Он улыбнулся, слабо и болезненно мягко. — Я не хочу, чтобы наши дети знали свою семью только через проклятый камин и зачарованные зеркала или ограниченные годовые визиты.       Перси фыркнул, слишком громко, слишком горько. — Так вот оно что? Немного сентиментальности, несколько крокодиловых слез, и мы должны забыть, что ты провел свою юность, извергая ненависть и следуя за монстром?       Драко наклонил голову, хладнокровный и невозмутимый. — Вы, кажется, очень заинтересованы в том, кем я был, мистер Уизли. Я все же предлагаю вам уделить больше внимания тому, кем я стал. — И мы должны поверить, что это не игра? — настаивал Перси, повышая голос, — что ты не манипулируешь всеми через брак? Ты женился на самой могущественной героине войны за столетие — единственном символе, за который эта страна цеплялась как за талисман, — и теперь ты здесь, выставляя ее напоказ как доказательство своего искупления?       Впервые челюсть Драко напряглась. Но он все же не закричал. Он не усмехнулся. Он просто позволил тишине давить на него. — Я женился на Гермионе не для того, чтобы исправить свой имидж, — тихо сказал он, — я женился на ней, потому что она видит все мои недостатки — и все равно любит меня. Я женился на ней, потому что мы построили жизнь из ничего, кроме руин и надежды. Потому что она делает меня лучше.       Он снова повернулся к скамье, и его голос становился все тверже с каждым словом. — Вы хотите отчеты? Вы уже поговорили с доктором Ченом и множеством других свидетелей. Добавьте к этому разговор с Кингсли Брутствером. Спросите пациентов, которых я лечил, детей, которых я исцелил, семьи, с которыми я не спал ночами, чтобы спасти их любимых.       Он встал и сделал шаг вперед. — Посмотрите на свидетельство женщины, которую вы все ставили на пьедестал, и, по сути, продолжаете ставить — той, которую вы хвалили, пока она не перестала вписываться в вашу картину мира, но теперь известна и признана во всем мире. Той, которая всю свою жизнь боролась за правду, справедливость и мир, пока не вышла за меня замуж, и теперь вдруг стала проблемой.       Он посмотрел прямо на Перси, его голос был тверд, как сталь.       Уши Перси покраснели. — Вы уклоняетесь от ответа… — Нет, — перебил его Драко, — я защищаю правду. И буду продолжать это делать. Потому что моя жена заслуживает лучшего. Мои дети заслуживают лучшего. А если вы спрашиваете, что я хочу, чтобы суд знал?       Он повернулся ко всей палате, и его голос стал тише, но от этого не менее сильным. — Я заявляю суду, что люблю свою жену. Страстно. Отчаянно. Неоднозначно. И если бы мне снова дали выбор — выбор изгнания — я бы выбрал его. Каждый раз.       Он посмотрел на Гермиону, его глаза были полны истории и обещаний. — Потому что изгнание привело меня к ней. К этому моменту. Ко всему, что делает меня тем, кем я являюсь сегодня, и к жизни, которую я проживаю с ней.       И на этот раз даже Визенгамот не нашел, что ответить.       Перси открыл рот, но Главный судья подняла руку. — Достаточно, мистер Уизли.       Драко выпрямился. — Я не идеален. Но я стал лучше. И если справедливость что-то значит в этом зале суда, то она должна означать, что людям позволено расти. Учиться. Жить.       Он выдохнул. — Перестаньте делать меня символом ненависти. Я просто человек, который хочет, чтобы ему разрешили вернуться домой со своей женой.       Последовала долгая пауза, тяжелая, как камень.       Затем адвокат Драко встала. — Мистер Малфой отбыл свой срок в соответствии с законом, — сказала она спокойно и ясно, — он заплатил изоляцией, ограничениями и десятилетиями позора. Он не уклонился от наказания. Он принял его. Прожил его. Создал что-то хорошее, несмотря на все ограничения.       Она посмотрела прямо на судей. — Мы не просим у суда прощения. Мы просим справедливости. Просим объективности. Просим отменить приговор, который больше не основан на справедливости, а на предрассудках. Доктор Малфой был мальчиком, воспитанным страхом и родословной. Он потратил десять лет, чтобы доказать, что он больше не тот мальчик.       Она тихо закрыла папку. — И мы считаем, что он заслуживает права вернуться домой.       Наступившая тишина была живой — насыщенной эмоциями, напряженной ожиданием.       В центре всего этого стоял Драко Малфой.       Неподвижный.       Непоколебимый.       В ожидании.       Молоток прозвучал один раз. Затем дважды.       Судья Торн встала со скамьи, ее черная мантия блестела, как чернила, под зачарованным куполом зала Визенгамота. Ее присутствие, хотя и не громкое, вызывало тишину, как только может вызывать истинная власть. Спокойная. Уверенная. Окончательная. — На этом все показания свидетелей закончены, — сказала она громким и четким голосом, который разносился по мраморному залу и эхом отзывался в рядах шепчущих ведьм и волшебников, — в данный момент Совет переходит в совещательную комнату для обсуждения. Просим всех присутствующих сохранять спокойствие и уважительное отношение, пока мы рассматриваем доказательства.       Ее взгляд остановился на Драко. — Мистер Малфой, — сказала она, слегка смягчив голос, — суд благодарит вас за ваши показания.       Драко склонил голову. — Спасибо, судья Торн.       Торн кивнула. — Мы скоро вернемся с окончательным решением. Суд объявляет перерыв.       Звук молотка раздался, и Драко вернулся к столу защиты.       Напряжение в зале мгновенно рассеялось, как разлом в земле. Шепот разнесся, как лесной пожар, зашуршали мантии, журналисты зашуршали блокнотами, и даже портреты на дальних стенах наклонились ближе, перешептываясь между собой.       Гермиона медленно встала, упершись руками в скамью, и направилась к Драко. Никто не сказал ей «нет». Никто не осмелился.       Драко не шевелился — пока она не подошла к нему.       И когда она подошла, он выглядел как человек, вся жизнь которого застыла в мгновении, слишком священном, чтобы его разрушить. — Я горжусь тобой, — прошептала она.       Он выдохнул дрожащим дыханием, коснувшись ее пальцами своих. — Что бы ни случилось, мы сделали все что могли. — Этого недостаточно. Ты заслуживаешь всего.       Тео откинулся на спинку кресла и пробормотал Пэнси на ухо: — Если они поцелуются еще раз до вердикта, клянусь Мерлином, я заплачу в свою рубашку. — Ты и так уже плачешь, дурачок, — фыркнула она, вытирая свои собственные глаза.

Час спустя

      Зал суда вновь наполнился шумом и ожиданием — буря усилилась, но не утратила своей силы. Магия практически вибрировала в стенах, ожидание нарастало, когда Визенгамот вернулся на свои места за изогнутой скамьей.       Судья Торн встала и окинула взглядом зал. В ее выражении лица теперь было какое-то тепло, что-то уравновешенное и устойчивое под ее резкими чертами. — Суд вынес решение, — начала она, и ее голос снова разнесся по всему залу, — но прежде чем огласить его, я хотела бы сказать следующее: цель правосудия — не месть. И не просто наказание. Цель правосудия — поиск истины, а когда истина найдена — мужество измениться.       Она сделала паузу, бросив взгляд на Драко, а затем на Гермиону, которая снова сидела, слегка скрестив руки на животе. — Мы живем в мире, сформированном войнами, потерями и наследием. Но мы не обречены повторять это. Изменения возможны. Рост возможен. Искупление реально. А любовь… — она слабо улыбнулась, — любовь — это самая радикальная форма магии, которой когда-либо обладал кто-либо из нас.       Снова наступила тишина, на этот раз священная. — Итак, с полной властью, предоставленной Международной конфедерацией волшебников и Британским министерством магии, этот суд объявляет: магическое изгнание мистера Драко Луциуса Малфоя считать отмененным.       Из ее палочки вырвалась волна серебристого света, закрутившаяся в воздухе, как дым, прежде чем столкнуться с грудью Драко и раствориться с теплым звуком. — С его палочки сняты все ограничения. Магическое отслеживание снято. Доступ к хранилищам и наследству восстановлен. Он является полноправным гражданином британского волшебного мира со всеми правами, предоставляемыми в нем.       Зал суда взорвался.       Едва она произнесла последнее слово, как зал суда взорвался звуками.       Восторженные возгласы. Вздохи. Смех. Магия разлетелась по помещению, как аплодисменты. Зачарованные перья судорожно строчили, а камеры щелкали, запечатлевая исторический момент.       Гермиона разрыдалась.       И это были не просто тихие слёзы, а рыдание, которое было результатом многолетнего напряжения, страха и надежды, слишком долго сдерживаемых под замком. Она прикрыла рот рукой, глаза были широко раскрыты и блестели, а беззвучные рыдания сотрясали ее грудь.       Тео выдал вопль. — ДА! — крикнул он, обнимая Драко крепким медвежьим объятием, — мой мальчик вернулся! С палочкой и всем остальным! — Отпусти его, ты, абсолютный тролль, — резко сказала Пэнси, шлепнув Тео по руке, но улыбаясь.       Драко едва слышал их. Удары в ушах заглушали все вокруг, пока… — Гермиона.       Она уже двигалась к нему.       Он повернулся и обнял ее, как будто не видел не несколько минут, а несколько лет. Она была теплой, она была настоящей, и впервые за десять лет они стояли вместе в Англии без страха. — Я же тебе говорила, — сказала она, смеясь, плача и бурля от любви, — ты дома. — Я не заслуживаю тебя. — Нет. Ты заслуживаешь.       Тогда он поцеловал ее. На полу зала суда, перед прессой, Визенгамотом, всем миром. Это не было представлением — это было выживание. Это были годы секретов, вырвавшиеся наружу в виде правды, которую не мог отрицать ни один указ.       Вспыхнули фотовспышки. Загремела магия. Где-то в комнате Луна шмыгала носом в платок, а Блейз пробормотал: — Ну, вот и пропал наш шанс незаметно ускользнуть.       Они покинули зал суда не как беглецы, а как нечто гораздо более опасное.       Свободными.       Снаружи их окружила стена репортеров, которую сдерживала только твердая охрана авроров Кингсли. Джордж выскользнул через боковую дверь с Джинни, ухмыляясь. Тео схватил Пэнси за руку и закружил ее, как шоугёрл, по ступенькам министерства. Блейз небрежно наложил заклятие на фотографа «Пророка» за то, что тот слишком сильно приблизился.       А Гермиона, держа Драко за руку, впервые за много лет посмотрела на небо и не увидела никаких преград. — Нам нужно забрать гремлинов, — объявил Тео, раскинув руки, как будто готов был взлететь. — Думаю, это требует полномасштабного семейного вторжения.       Гермиона кивнула и улыбнулась. — Пойдем заберем наших детей.       Драко улыбнулся. — Я больше никогда не выпущу их из виду.       Тео, конечно, не смог сдержаться. — Кстати о семье — Нарцисса, похоже, запланировала что-то, что вызовет кризис идентичности у Рождественского бала. Я видел икру и конфетти. Возможно, драконов.       Гермиона застонала. Джинни рассмеялась. — О, и… — голос Тео стал раздражающе хитрым, как всегда, когда он собирался устроить хаос, — Гарри. Ты приглашен.       Гарри, который по какой-то причине молча шел позади, моргнул. — Правда?       Тео пожал плечами, посмотрел на Гермиону и прошептал Гарри: — Она хочет положить конец, всегда хотела. Ты хочешь прощения. Я хочу вина. Давай устроим вечеринку, ладно?       Гермиона, конечно, все это слышала и замялась, ее выражение лица было нечитаемым. Она повернулась к Драко, который внимательно наблюдал за ней, не оказывая давления. — Решать тебе, любовь моя, — тихо сказал он. Драко знал, что бы сам сделал, и ему действительно нужно было поговорить с Поттером наедине, и как можно скорее.       Она вздохнула, откинув с лица развевающиеся на ветру локоны, и посмотрела на Гарри с невыразимым выражением лица. — Хорошо. Ты можешь прийти. Но если скажешь хоть одно лишнее слово, будешь чистить блестки с плюшевого единорога Кассиопеи до конца своей жалкой жизни.       Гарри улыбнулся — небольшой и неловкой, но искренней улыбкой. — Понял. Спасибо.       Драко посмотрел на него. — И принеси хорошое печенья. Скорпиус очень требователен.       Гарри неуверенно рассмеялся. — Конечно. Принято к сведению.       Итак, они вошли в лифт — семья, друзья, изгои, воины, влюбленные и один очень сбитый с толку спаситель волшебного мира — направляясь не к концу чего-то, а наконец-то, наконец-то, к началу.       К дому.