Сохранить свое

Некоторые раны не заживают до конца. Но иногда правильные руки находят способ удержать их, пока они не заживут

Три месяца спустя

      Столько прошло времени с тех пор, как Гермиона Грейнджер пересекла грань между дружбой и чем-то гораздо более пугающим с Драко Малфоем.       Три месяца нерешительных прикосновений, поздних ночных смехов, раздававшихся эхом по стенам их общей кухни, споров о стирке и о том, какой чай лучше (он клялся, что лучший — это Эрл Грей, а она утверждала, что ромашка обладает восстанавливающими свойствами).       Их отношения были далеки от идеальных. Но они были настоящими. И, по-своему неуклюжим образом, они исцеляли их.       Гермиона всегда была устойчивой. Планировщицей. Решалкой проблем. Той, кто поддерживал мир, когда он грозил рухнуть. Но с Драко она позволяла себе быть мягкой. Уязвимой. Она позволяла себе плакать без причины, дремать посреди дня или признаваться, когда ей нужно было, чтобы ее обняли. А он, в свою очередь, обнимал ее. Без вопросов.       Драко, который когда-то скорее проглотил бы стекло, чем показал слабость, теперь оставлял записки на зеркале в ванной:

Ты не несешь ответственности за всех. Просто дыши сегодня

Ты спасла мир. Ты сможешь пережить этот понедельник

Напоминание: ты потрясающая, даже когда забываешь свой чай на столе.

Твоя доброта — это не слабость. Это твое самое сильное проклятье.

Я горжусь тобой. Даже в те дни, когда ты не гордишься собой

Нам позволено отдыхать. Ты научила меня этому

Живи одним днем, Грейнджер. Я рядом

      Они поддерживали друг друга во многих смыслах. Гермиона варила для него успокаивающие зелья в ночи, когда кошмары мешали ему спать — когда он просыпался в поту, дрожа, а крики людей, которых он не смог спасти, все еще эхом звучали в его ушах. В самые страшные ночи он не мог говорить. Просто сидел на полу, склонив голову на руки, а она гладила его по волосам и шептала, что он в безопасности. Что он дома.       Он научился подпускать ее к себе, когда впадал в депрессию — когда обнаруживал, что слишком долго смотрит на старые письма от матери, руки дрожат, или когда читал очередную статью, в которой утверждалось, что он никогда по-настоящему не изменится. Иногда он ломался в тишине, извиняясь не за что-то одно, а за все. И она ни разу не ушла.       А она… она забывала есть. Поэтому он готовил для нее.       Бывали дни, когда у нее пропадал аппетит и Гермиона бродила по квартире, как призрак. Драко заметил это довольно рано: нетронутые тарелки, дрожащие пальцы, пустые и отрешенные глаза. Это был голод. Тот же голод, который она испытывала, спасаясь бегством, голодая в лесах и палатках, неся на своих плечах бремя войны. Она вздрагивала от громких стуков. Ее глаза метались каждый раз, когда прилетала сова. В некоторые дни она не могла терпеть прикосновений. В другие прижималась к нему, как будто без него она исчезла бы.       Они пробирались по минному полю общей травмы, как танцоры, избегающие битого стекла — неловко, осторожно и всегда вместе.       Когда у нее были тяжелые дни, когда она работала с Тео над восстановлением памяти своих родителей — дни, когда ее мать смотрела на нее как на чужую, или ее отец забывал ее дни рождения — он наполнял ей ванну, оставлял ее любимый свитер у двери и сидел снаружи с книгой, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Он никогда не давил. Просто ждал.       Когда его научная работа перегружала его, и он боялся, что никогда не будет на высоте — когда давление быть кем-то новым, кем-то лучшим, кем-то достойным — угрожало раздавить его, она вытаскивала его на улицу, на солнечный свет. Заставляла дышать. Цитировала малоизвестные магические медицинские журналы, пока он не закатывал глаза и не смеялся, и груз с него спадал.       Когда она засиживалась допоздна, читая проекты решений Совета с тем же навязчивым блеском в глазах, который всегда пугал его в Хогвартсе, он крал пергамент, укладывал ее в постель и оставлял ей чай на тумбочке с запиской, в которой всегда было написано:

Мир не закончится, если ты уснешь. Но я могу нарушить международное право и наложить проклятие на кого-нибудь, если ты не уснешь.

      Она называла его Драко. Он называл ее Грейнджер. Никто из них не объяснял, почему.       Но почему-то для них это звучало так по родному.       Квартира изменилась.       Его свитер Слизерина теперь висел на диване. Ее зачарованные перья были разбросаны по его заметкам. Рамка с их фотографией (сделанной тайком Луной и зачарованной, чтобы воспроизводится) стояла у камина, их головы были наклонены друг к другу в тихом, интимном моменте.       Запасная комната по-прежнему была его — технически — но он не спал там уже несколько недель.       В одно воскресное утро Гермиона застала его на кухне без рубашки, готовящего блины. Радио тихонько напевало мелодию. Она подошла, поцеловала его обнаженное плечо и прислонилась головой к его спине. — Эта домашняя обстановка меня беспокоит, — пробормотала она. — Говори за себя, — сказал он, переворачивая блин, — я отлично выгляжу с мукой в волосах.       Она улыбнулась, прижавшись к его коже. — Ты выглядишь, как будто на тебя наложили заклятие выпечки.       Он повернулся, испачкал ей нос мукой и поцеловал уголок ее рта. — И все же ты все еще держишь меня рядом.       Гермиона не вздрогнула. Ее пальцы коснулись его щеки, и она тихо сказала: — Потому что я верю в тебя.       И она была искренна.       Ни один из них не произнес важных слов — пока. Но их значение витало в воздухе, пронизывая каждое их совместное дыхание, каждое бессознательное прикосновение пальцев при встрече. Оно жило в пространстве между ее смехом и его ответной улыбкой. В том, как он всегда заваривал ей чай, не дожидаясь просьбы. В том, как она безропотно складывала его белье.       Их друзья знали. Конечно, знали.       Тео, который стал называть их «Грейфой» только для того, чтобы раздражать, регулярно заходил в квартиру без предупреждения и делал драматические замечания вроде: «Если это превратится в романтическую комедию, я потребую долю от кассовых сборов».       Луна подарила им комнатное растение по имени Джаспер, которое цвело только тогда, когда они оба были в квартире. Невилл и Пэнси привыкли приглашать себя на ужины, которые всегда заканчивались настольными играми и спорами.       А Джинни, всегда самая проницательная из всех, однажды вечером отвлекла Гермиону в сторону и сказала: «Ты никогда ни на кого не смотрела так, как на него. Даже на Гарри. Даже на Рона».       Гермиона не стала это отрицать.       Как она могла?       Драко, несмотря на всю свою резкость и гордость, стал для нее самым близким человеком.       Он не просто вошел в ее жизнь.       Он построил в ней свое место.       И день за днем, момент за моментом, они вместе строили что-то.       Что-то хорошее.       Что-то новое.       Что-то, за что стоило держаться.       Самым большим сюрпризом в их новой семейной динамике была Джинни Уизли.       Каким-то образом — между послевоенной горечью, запутанной историей и общим хаосом неловкого романа Гермионы и Драко — Джинни ворвалась в их жизнь как вихрь. И к удивлению всех, она стала самым большим мучителем Драко… и его самым ярым защитником.       Их отношения не имели смысла. И все же они работали.       Джинни относилась к Драко как раздражающей младшему брату, в равной степени угрожающи и интересно. Она угрожала отрезать ему яйца, если он еще раз заставит Гермиону плакать, а он, в свою очередь, называл ее «второй матриархом Уизли», когда она пыталась вмешиваться в что-либо, напоминающее домашние дела. — Ты чертова угроза, Уизли, — пробормотал он однажды, стоя на коленях на краю поля, чтобы помочь ей заклеить волдырь на лодыжке после тренировки. — Ты сноб, Малфой, — улыбнулась она, пот капал с ее лба, — но ты мне все больше нравишься. Как бородавка. — Это ты бородавка, — отрезал он. — Трогательно.       Их оскорбления были практически любовными признаниями.       Иногда по вечерам она появлялась в их квартире с полбутылкой вина и пакетом чипсов, плюхалась на диван между ними и заявляла, что останется на ночь, потому что «Блейз ведет себя как придурок» или «воздух у меня дома не такой благодатный».       И Драко не возражал.       Ему нравилось, когда она была рядом.       Джинни заставляла его быть честным, но не обижала — она делала его лучше. Она видела сквозь его драматизм, вызывала его на разговоры и напоминала, что искупление не обязательно должно быть безрадостным. — Хватит мрачно размышлять, как трагический герой, — резко сказала она однажды, — у тебя есть второй шанс, приличные волосы, и Гермиона Грейнджер читает тебе книги. Не трать время зря!       Он, в свою очередь, отвечал ей тем же. — Ты не обязана оправдывать ожидания всех, — сказал он однажды вечером, небрежно перебрасывая яблоко из руки в руку, пока она сетовала на давление со стороны братьев, которые хотели, чтобы она вернулась домой и «устроила свою жизнь». — Ты должна играть в квиддич. Для себя, — сказал он, — не для того, чтобы доказать, что ты все еще Уизли. Ты сама по себе чертова легенда. Тебе не нужна фамилия, чтобы чего-то добиться.       Именно тогда Джинни по-настоящему посмотрела на него — как будто увидела его таким, какой он есть на самом деле. Не избалованного мальчика из Хогвартс-экспресса, а мужчину, который теперь не забывал есть три раза в день и занимал половину ящика в комоде Гермионы Грейнджер.       Однажды вечером Джинни пришла в квартиру, когда Гермиона еще была на работе. Она неловко стояла в дверях, и ее красные глаза и пятнистые щеки выдавали ее, еще до того как она заговорила. — Ее нет дома, — сказал Драко. Джинни покачала головой, — неважно.       Он не стал настаивать. Просто указал на кухонный стол и налил ей чашку чая. Она села, некоторое время молчала, уставившись на кривую фотографию, которую Луна зачаровала, чтобы повесить над раковиной. — Я солгала ради Гарри, — наконец сказала она хриплым голосом, — у нас было соглашение. Еще в школе. Что мы будем встречаться — или по крайней мере, делать вид, что между нами что-то есть. И я сохраню его секрет.       Драко замер.       Она продолжила. — Мне было все равно. Тогда. Я знала, что это такое. Мы заботились друг о друге. Но не так, — она подняла глаза, — но после войны… когда я захотела быть с Блейзом, он не хотел заканчивать наши отношения. По крайней мере, публично.       Драко ничего не сказал. Просто дал ей выговориться. — Я не могла больше так. Не могла быть прикрытием. Не могла притворяться, что не нашла человека, который заставлял меня чувствовать… что меня понимают. Даже если это был чертов Блейз Забини, — она заплакала, — так что я ушла. И я по-прежнему хранила его секрет. И из-за этого потеряла почти все остальное.       Драко осторожно поставил кружку на стол. — Я понимаю.       Джинни повернулась к нему. — Правда?       Он медленно кивнул. — Я провел большую часть своей жизни, притворяясь кем-то другим. Ради отца. Ради фамилии. Ради дела. И когда я наконец отпустил это… я даже не знал, кто я такой. И до сих пор не знаю, в некоторые дни.       Джинни улыбнулась, слабо и слезливо. — Да.       Они сидели так некоторое время — два выживших в очень разных войнах, связанные молчанием и пониманием.       Она потянулась за чашкой чая. — Я не думаю, что вернусь. Не в Англию. По крайней мере, пока. — Из-за семьи? — Из-за того, кем я становлюсь, когда нахожусь рядом с ними, — призналась она, едва слышным шепотом, — я люблю их. И всегда буду любить. Но… рядом с ними я забываю, кто я есть.       Драко ничего не сказал, только смотрел на нее с тихим пониманием, которое может проявить только тот, кто тоже задыхался под тяжестью семьи. — Я все еще общаюсь с Джорджем. Иногда с Чарли. А папа пишет, когда ему удается пронести письмо мимо мамы. Но остальные… — она дрожащим голосом выдохнула, — они меня практически лишили наследства. В переносном смысле, конечно. Можно подумать, что я убила их любимого книзла, а не влюбилась в человека, которого они не одобряют. — Так это все из-за Блейза? — Драко нахмурился.       Джинни кивнула. — Они его не понимают. Или не хотят понимать. И я думаю… Думаю, они хотели, чтобы я была хорошей дочерью. Послушной. Такой, которая бы вышла замуж за Гарри Поттера и подарила бы им кучу рыжеволосых внуков.       Ее смех был горьким, уставшим. — Но я не могла больше притворяться. Не для них. Не для Гарри. Даже не для призрака того, кем мы думали, что являемся.       Она посмотрела на Драко, ее глаза блестели, но теперь были сухими. — Блейз любит меня. По-настоящему любит. Не пытается изменить то, кто я есть и чего я хочу. И с ним я не чувствую, что предаю кого-то, просто дыша по-другому. После паузы она добавила: — В следующем месяце я начну играть в австралийской команде. Вратарем. Можешь в это поверить? Всегда думала, что буду ловцом.       Драко улыбнулся, слегка криво. — Могу. Ты чертовски талантлива.       Джинни улыбнулась. — Да. Я такая, — затем, тише, почти про себя она добавила, — мне не нужно быть Уизли, чтобы быть хорошей. Мне не нужна их фамилия, чтобы быть целостной.       Драко посмотрел на нее из-под лобья, в его глазах что-то блеснуло. — Ты думаешь сменить фамилию?       Выражение лица Джинни смягчилось. — Возможно. Еще не решила. Но мне нравится, как звучит Джинни Забини, больше, чем я думала.       Драко поднял бровь. — Лучше позволь мне наложить заклятие на твое свадебное платье, если оно будет уродливым. — Только если поймаешь букет.       Они рассмеялись — резко, ярко и искренне — и на мгновение стало неважно, сколько людей отвернулось от них.       Он улыбнулся. — Я могу. И я лично наложу проклятие на твою метлу, если ты даже подумаешь о том, чтобы бросить.       Она хихикнула. — Ты лучший брат, чем когда-либо был Рон.       Он поднял бровь. — Высокая похвала, Уизли.       Она толкнула его локтем. — Не делай так, это странно. — Я все делаю странным.       Когда Гермиона вернулась домой, она застала Джинни спящей на диване, а Драко наблюдающим за ней, как часовой. — Она в порядке? — спросила Гермиона, осторожно опустив сумку.       Драко посмотрел на нее — уставший, но с чем-то теплым в глазах. — Будет.       Также, как и когда-нибудь он.

***

      Когда Блейз и Джинни купили квартиру в двух кварталах от них, это было как будто вселенная решила, что их маленькой найденной семье нужна постоянная штаб-квартира. Новый центр притяжения. Их здание было выше, с большими окнами и настоящим садом на крыше, где Джинни тренировалась в прыжках, а Блейз пытался — безуспешно — избежать солнечных ожогов. — Черт возьми, Джинни, — пробормотал Блейз, когда впервые застал ее прыгающей над дымоходами, — однажды ты врежешься в кондиционер. — А однажды, — крикнула в ответ Джинни, — ты перестанешь коллекционировать этикетки от вина! — Это импортные этикетки! Из поместья Венето!       Драко просто стоял на лестнице на крыше и смотрел на них с выражением, которое можно было описать только как ласковое недоумение. Каким-то образом это срабатывало. Каким-то образом все срабатывало.       Блейз поселился в Австралии, чтобы быть с Джинни, но его дела по-прежнему заставляли его каждые несколько недель возвращаться в Италию. Его виноградники — теперь их было три, разбросанные по Тоскане и Пьемонту — стали его гордостью и радостью, наряду с растущим международным экспортом вина, который Гермиона в шутку называла «винтажом Забини». — Он разбогатеет на обмане, — однажды проворчал Драко. — Он и так уже разбогател на своем шарме, — возразила Джинни, — и на своей чертовой удаче.       Настоящим сюрпризом, однако, стали Пэнси и Невилл.       Они поженились в тихом саду за их общей квартирой, через месяц после того, как наконец была опубликована первая книга Невилла по гербологии: «Укорененные: исцеление после войны».       Были приглашены только их ближайшие друзья. Никакой прессы. Никаких представителей Министерства. Только гирлянда из огней, хорошая еда и обмен клятвами, от которых даже Тео зарыдал.       Луна была в короне из листьев эвкалипта и перьев и появилась с Падмой Патил под руку.       Гермиона моргнула. — Падма? — Судя по всему, — прошептала Джинни за бокалом вина, — Тео привез ее сюда в командировку. Она случайно встретила Луну, когда наблюдала за птицами. С тех пор они неразлучны.       Луна просто улыбнулась им всем и сказала: — Она любит пуфскинов. Думаю, это судьба.       Падма, со своей стороны, выглядела совершенно влюбленной — и ничуть не сбитой с толку. — Луна нашла свою звездную карту, — прошептала Гермиона Драко, наблюдая, как две девушки смеются вместе под струями светящихся фонарей.       Он без слов взял ее за руку и просто сжал ее.       Это было странно. Даже нереально. После всего, что они пережили, после крови, огня и глубокой скорби войны, наступил… мир. Не всегда. Не везде. Но в некоторых местах, в крошечных теплых уголках мира, они создали нечто похожее на счастье.       У Драко была квартира, которая больше не казалась ему чужой. Женщина, которая целовала его на ночь и дразнила за храп. Друзья, которые не вздрагивали, когда он входил в комнату, и смеялись, не так, будто его слишком сильно старались вызвать.       Он учился. Исцелялся. Жил.       И впервые, когда он смотрел в будущее, он не видел пустоты.       Он видел следующую страницу.       До одного утра.       Гермиона была запутана в объятиях Драко, их ноги переплелись в мягком тепле раннего утра. В квартире было тихо и спокойно, такая тишина, которая наступает только после того, как все было сказано в темноте — губами, руками, дыханием.       Драко слегка пошевелился, проведя пальцами по обнаженному изгибу ее бедра под простыней. Ее глаза были закрыты, ресницы отбрасывали тени на щеки, но он знал, что она не спит. — Ты все утро молчишь, — прошептал он. Гермиона не открыла глаз, только выдохнула через нос. — Потому что, если я заговорила, я могу начать слишком много думать. А если я слишком много думаю, я могу отменить все к чертовой матери.       Драко напрягся под ней. — Так все подтверждено?       Она кивнула. — Две недели. Лондон. Совет хочет, чтобы я курировала слушания по вопросам магического перемещения и послевоенной политики переселения. Я единственная, кто имеет непосредственный опыт работы в этой области.       Он на мгновение замолчал. — А сроки? — осторожно спросил он.       Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. — Тео проведет еще одну диагностику памяти, пока меня нет. Пришло… время. Нам нужно знать, безопасно ли попробовать еще раз.       Драко сжал челюсти. — Ты собираешься сделать все это без меня? — Со мной все будет хорошо, — сказала она, хотя дрожь в ее голосе выдавала ее, — Кингсли организует охрану. Я буду входить и выходить из Министерства. Я уже делала это раньше.       Он притянул ее ближе, положив подбородок ей на плечо. — Это и беспокоит меня.       Она снова замолчала, позволяя ему обнимать себя, и в течение долгого момента они просто дышали вместе.       Голос Гермионы был мягким, дразнящим. — Хочешь, чтобы я писала тебе?       Драко фыркнул, подняв голову настолько, чтобы бросить на нее бесстрастный взгляд. — Грейнджер, ты дала мне чертов мобильник. Я до сих пор не могу с этим смириться.       Она улыбнулась, прижавшись к его плечу. — Теперь ты можешь писать SMS. Ты практически маггл. — Я оскорблен, — пробормотал он, — и к тому же не совсем уверен, что твое «заклинание неограниченных SMS» — это не какая-нибудь темная магия. — Это не темная магия, — самодовольно сказала она, — это удобство. И теперь ты можешь оставлять мне голосовые сообщения, жалуясь на свои трагические обеды и на то, как квартира разваливается без меня.       Он фыркнул. — Я не буду писать тебе сообщения о еде. — О, значит, ты будешь звонить мне только в экстренных случаях?       Он наклонился и коснулся губами ее уха. — Я позвоню тебе, если буду скучать по тебе. Я позвоню тебе, если подумаю, что тебе нужно, чтобы кто-то сказал тебе, что пора спать. И я позвоню, если на секунду подумаю, что с тобой что-то не так.       Она замерла на мгновение, сердце тихо стучалось о его грудь. — Хорошо, — прошептала она, прижавшись губами к его ключице, — только не забудь, как пользоваться этой чертовой штукой.       Он усмехнулся. Рука Драко скользнула в ее руку под одеялом. — Не волнуйся. Я знаю, что с тобой все будет хорошо. Но только… пообещай мне кое-что…       Она слегка повернула голову. — Что? — Обещай, что вернешься ко мне.       Вопрос висел в воздухе, как туман.       Голос Гермионы был едва слышен. — Всегда.       Но Драко не мог избавиться от ощущения, что призраки, ждущие в Англии, могут не захотеть оставаться в могиле.       Гермиона проводила кончиком пальца по бледному шраму на его ключице, а он снова полудремал, обнимая ее за талию. — Я не заслуживаю такого утра, — прошептал он, прижавшись к ее волосам. Гермиона повернулась, чтобы посмотреть на него, и мягко спросила: — Почему?       Он пожал плечами. — Потому что раньше я думал, что мягкость делает тебя слабой.       Она поцеловала его в грудь. — А сейчас? — Теперь я знаю, что она делает тебя смелым.       Прежде чем она успела ответить, раздался стук.       Сова — резкая и неумолимая — клевала в окно с военной точностью.       Гермиона застонала, уткнувшись лицом в его шею. — Мерлин, я даже не одета. — Ты и вчера была почти раздета, — пробормотал он, ухмыляясь, — не то чтобы я жаловался.       Она с вздохом поднялась с кровати, схватила с кресла один из его поношенных свитеров и босиком прошла по полу. Когда она открыла окно, гладкая сова из Министерства сунула ей в руку пергамент, а затем снова взлетела.       Она колебалась, прежде чем развернуть его.       Драко, теперь опираясь на локоть, наблюдал, как ее выражение лица изменилось в тот момент, когда ее взгляд упал на подпись внизу.       Ее плечи напряглись. Цвет исчез с ее лица. — Грейнджер? — спросил он, полностью привстав.       Она не ответила. — Эй, Гермиона, — повторил он, теперь уже более твердым тоном.       Она моргнула, затем повернулась и протянула ему письмо. Ее пальцы дрожали. Он взял письмо и прочитал:       Гермиона,       Я не знаю, как еще сказать это — мне нужно, чтобы ты вернулась.       Здесь все не так, как должно быть. «Пророк» ежедневно нападает на меня, превращая каждое молчание в какой-то скандал. Люди задают вопросы, на которые у меня нет сил отвечать. Рон снова пьет, и я не могу — я не знаю, как это остановить. Как будто все рушится в замедленном движении.       Я думал, что к этому времени мы уже переживем это. Думал, что, может быть… ты простишь его. Простишь меня. Что ты вернешься домой, и все наконец наладится. Что мы снова сможем быть собой. Или чем-то похожим.       Ты не обязана видеться с Роном, если не хочешь. Или даже разговаривать с ним. Я не буду его в это впутывать. Но если бы ты могла просто написать. Или позвонить. Что-нибудь. Даже если это будет просто извинение.       Я знаю, что как только ты это сделаешь… все снова станет нормальным.       Они винят меня, Гермиона. В том, что ты ушла. Во всем. И я не могу дышать под этим грузом.       Ты всегда знала, что делать. Ты держала все под контролем. Я не знаю, как жить без тебя. Я пыталась.       Я не прошу многого. Просто вернись. Пожалуйста.

      — Гарри

      Драко сжал челюсти, опустив письмо. Он поднял глаза как раз в тот момент, когда Гермиона опустилась на край кровати, задыхаясь от коротких, прерывистых вздохов. Ее руки сжимали одеяло, костяшки пальцев побелели.       Он сразу же подошел к ней. — Гермиона. Эй… эй, милая. Посмотри на меня. Ты в порядке. Просто дыши со мной.       Ее грудь поднималась и опускалась слишком быстро. Перед глазами потемнело. Письмо выскользнуло из ее рук и упало на пол.       Драко опустился на колени рядом с ней и осторожно взял ее лицо в свои руки. — Дыши со мной, — повторил он, успокаивая ее, — вдох. И выдох. Вот так. Ты в безопасности. Ты здесь. Я с тобой.       Он продолжал шептать ей, позволяя своему голосу успокоить ее, пока паника постепенно не начала утихать.       Наконец ее дыхание начало выравниваться. Дрожь в руках уменьшилась, но тело все еще тряслось от последствий паники. Она прижалась к Драко на полу их спальни, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Теперь слезы текли тихо, пропитывая его рубашку. — Я не могу вернуться, — прошептала она дрожащим голосом, — не к тому. Не к притворству, что все в порядке. Не снова. — Тебе не нужно, — резко сказал Драко, прижимая ее к себе, как будто мог удержать ее одной только силой воли, — не так. Никогда больше.       Гермиона слегка отстранилась, чтобы посмотреть на него. Ее лицо было в пятнах, глаза покраснели, волосы спутались вокруг покрасневших щек. — Я отдала им все, — сказала она, голос ее был хриплым от горя, — все, что у меня было. Я разбила себя на куски, чтобы все остальные чувствовали себя целостными. А он все равно… он все равно не говорит, что произошло. Все равно хочет, чтобы я вернулась и простила Рона, как будто ничего не произошло. Как будто я не потеряла себя, пытаясь сохранить нас всех вместе.       Драко поднял руку к ее волосам и нежно расчесал их пальцами. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь, — резко ответила она, сильнее, чем хотела. Но боль была острой, гнойной, — мы с Гарри разговаривали каждый день. Я любила его как брата. Я доверяла ему. Он видел, что сделал Рон, что он мне сказал. И все равно позволил мне уйти, как будто я ничего не значила. Как будто проблема в моем уходе, а не в том, что к нему привело.       Ее голос сломался на последнем слове.       Драко на мгновение замолчал, горло сдавило. Затем тихо и осторожно сказал: — Прости. Мне так чертовски жаль, Гермиона. За то, что я тогда с тобой сделал. За то, что они сделали. За то, что все позволили с тобой так поступить, потому что все ожидали, что ты будешь и дальше нести на своих плечах весь мир. За каждый раз, когда кто-то использовал твою силу против тебя.       Его рука нашла ее щеку и обхватила ее. Его большой палец смахнул слезы, которые продолжали неистово течь. — Я знаю, что извинения ничего не исправят. Мерлин, я знаю это лучше, чем кто-либо другой. Но теперь я все понимаю. Все. То, что я тебе говорила, кем я была. Я вижу раны, которые люди оставили на тебе, а потом ожидали, что ты сам их залечишь. И я проведу остаток своей жизни, стараясь не добавлять к ним новых и залечить старые.       Гермиона смотрела на него, глаза ее блестели. — Ты уже это делаешь, — прошептала она, — ты каждый день показываешь мне, как ты изменился. Я писала Гарри, знаешь. После того, как ушла. Не один раз. Я посылала письма. Пыталась помириться. Пыталась найти какую-то… какую-то версию друга, которого я любила. Но он никогда не отвечал много. Его ответы были такими холодными. Пустыми. Он ни разу не спросил, что случилось. Или как у меня дела, — она сглотнула, — Рон разбил мне сердце, но Гарри разбил все остальное. Потому что я думала, что он тот, кто всегда будет рядом.       Глаза Драко потемнели. — Ты заслуживала лучшего. Лучшего, чем все они.       Она медленно кивнула. — Он написал в том письме, что если я просто извинюсь, все снова будет хорошо. Как будто мои извинения все исправят, — ее голос снова дрогнул, — почему я всегда должна быть той, кто просит прощения, Драко? Почему всегда я должна прощать, забывать и делать вид, что мне не больно? А когда они наконец просят прощения, это звучит фальшиво. Как будто одних слов достаточно.       Драко сдвинулся, обхватив ее лицо обеими руками. — Они неправы, — сказал он, — слова ничего не значат без изменений. Извинений недостаточно, если за ними не следуют действия. Этому ты меня научила.       Она закрыла глаза, впитывая его слова. — Я никогда не разобью тебе сердце, — сказал он, едва слышно шепча, — я никогда не буду просить тебя быть сильной только потому, что ты можешь. Тебе больше не нужно руководить, планировать все и следить, чтобы ни одна мелочь не развалилась. Это не твое бремя. Теперь мы — команда. И я клянусь тебе, Гермиона, я буду нести ее вместе с тобой. Я буду защищать тебя. Я буду следить за тем, чтобы с тобой все было в порядке, даже когда ты забудешь позаботиться об этом сама.       Гермиона открыла глаза, полные эмоций. — Это все, что я когда-либо хотела, — сказала она, — чтобы кто-то видел меня. Не героиню войны. Не девушку, которая всегда знает ответы. Просто меня. — Ну, я вижу тебя, — прошептал Драко, — и просто ты мне нравишься. Вся ты.       Она тихо и прерывисто рассмеялась, прижалась к нему и прикоснулась лбом к его лбу. — Я никогда не вернусь к тому, чтобы быть той девушкой для них, — сказала она, — если они хотят, чтобы я была в их жизни, им придется прийти ко мне с правдой. А если нет, ну… у меня и так всего достаточно. — У тебя есть я, — сказал он, — навсегда. Без условий. Без ожиданий. Просто… я. Так давай же напишем следующую главу нашей жизни… сами.       Она тихонько рассмеялась, слегка, но искренне. — Ты и твои драматичные метафоры. — Вини себя, Грейнджер. Ты превратила меня в чертового романтика.       Он наклонился и поцеловал ее в лоб, затем в щеки и, наконец, — нежно — в губы. — Ты знаешь, ты для меня все, — прошептал он, прижавшись к ее губам.       Она не ответила. Просто поцеловала его снова, зацепив пальцами его рубашку, как будто не могла отпустить.       Позже, когда тишина окутала их, как одеяло, и их дыхание выровнялось, она слегка сдвинулась в его объятиях и прошептала в тишине: — Я думаю, я влюбилась в тебя уже давно.       Драко улыбнулся, прижавшись к ее волосам. — Долго же ты до этого доходила. Я влюбился в тебя с того дня, когда мы поговорили в баре, когда встретились в книжном магазине.       Она снова закрыла глаза. Позволила себе дышать.       Письмо все еще лежало на полу, где они его уронили.       Но теперь она не смотрела на него.       Потому что Драко был здесь. С ней. Для нее.       А это было то, чем Гарри Поттер никогда не хотел быть.

***

      Позже в тот же день Гермиона приняла решение. — Я хочу, чтобы о поездке никто не знал, — сказала она Драко, когда они сидели, прижавшись друг к другу на диване. Ее голова лежала на его груди, а его пальцы рисовали медленные круги на ее спине.       Он наклонил голову. — Ты не веришь, что они не объявят об этом? — Я доверяю Кингсли. И только ему, — ответила она, — я не готова к тому, что «Пророк» будет строить догадки о том, почему вернулась героиня войны. Или к тому, что мое имя снова появится в печати рядом с именем Рона.       Драко напрягся под ней, но ничего не сказал. Ему и не нужно было. Она почувствовала, как он слегка сжал ее.       Она написала Кингсли по защищенному каналу, и его ответ пришел в течение часа:       Только по частной каминной сети. Никакой прессы. Никаких утечек. Увидимся в моем офисе, Гермиона. Ты — часть семьи.

— К. Б.

      Эти слова заставили ее глаза заслезиться. Это было глупо — она прочитала и написала тысячи писем в своей жизни, но почему-то эти четыре коротких строчки значили для нее все.              Вечером, перед сном, Драко замер в дверях ванной, скрестив руки и нахмурив брови, как будто обдумывал что-то. Он молча смотрел на нее.       Она закрыла папку, которую читала. — В чем дело?       Он неловко переминался с ноги на ногу. — Я… хотел спросить, не могла бы ты написать моей матери.       Гермиона выпрямилась. — Она все еще под наблюдением, — быстро добавил он, — я не могу отправить ей сову, потому что письмо откроют или задержат на шесть чертовых недель. А она… — он опустил глаза и с трудом сглотнул, — она не ответила ни на одно письмо, которое я послал до введения этого ограничения. Я даже не знаю, получила ли она мои письма.       Сердце Гермионы сжалось от тихой мольбы в его голосе. — Конечно, я напишу, — без колебаний ответила она, — что мне написать? — Что я жив, — пробормотал он, — что я не совсем несчастен. Что… я скучаю по ней.       Письмо Гермионы было кратким, уважительным и честным.       Ответ Нарциссы пришел через два часа частной доставкой. Пергамент был толстым, чернила — насыщенными и элегантными.       Дорогая Гермиона, Ты очень желанная гостья на чаепитии.

— Н. М.

      Гермиона улыбнулась и сунула письмо в дорожную сумку. — Ты получишь ответ, — прошептала она Драко в тот вечер, рисуя круги на его обнаженном плече, когда они лежали в постели.       Он кивнул, прижавшись к ее шее, уже полузаснув.

***

      В то утро, когда Гермиона уезжала в Англию, воздух был душным и неспокойным, солнце еще не взошло над горизонтом Сиднея.       Драко настоял на том, чтобы проводить ее до австралийского министерства, и их пальцы слегка коснулись друг друга, когда они ждали в коридоре перед комнатой с порталами.       Джинни пришла до того, как их вызвали, входя с шарфом на шее и решительным шагом. — Хорошо, ты еще здесь, — сказала она, критически оглядев Драко, — выглядишь так, будто не пил чай целую неделю. — Я пил чай сегодня утром. — С чем, со стрессом и отчаянием? — насмешливо спросила она, — ладно, хорошо. Гермиона, не волнуйся. Я присмотрю за твоим задумчивым придурком.       Драко закатил глаза, но небольшую улыбку на его лице было трудно не заметить. — Дрейки, — добавила она сладким голосом, достаточно громко, чтобы у Драко задергался глаз. — Не называй меня так, — пробормотал он, стиснув зубы и покраснев.       Гермиона рассмеялась и обняла его за шею. — Постарайтесь не убить друг друга.       Он нежно поцеловал ее, прижав лоб к ее лбу и глубоко вздохнув. — Ты вернешься ко мне, да? — Вернусь.       Когда портал активировался и она исчезла в синем свете, мир Драко стал немного тише.

***

Два дня спустя

Министерство магии, Лондон

      Гермиона прошла через личный камин Кингсли и оказалась в слабо освещенном, незнакомом конференц-зале, расположенном глубоко на нижних этажах Министерства. Там не было табличек с именами, не было гербов — только полированные панели из орехового дерева, плотные занавески и слабый аромат сандалового дерева и чернил.       Кингсли стоял во главе длинного стола, высокий, неподвижный и уверенный, как всегда, когда мир казался готовым рухнуть.       Он мягко улыбнулся. — Ты здесь. — Я же сказала, что приду, — ответила Гермиона, стряхивая сажу с рукавов, — я просто рада, что все получилось.       Но она слегка запнулась, увидев, кто еще был в комнате.       Поппи Помфри сидела слева от Кингсли, очки низко сидели на носу, руки сложены на пергаменте. Ее выражение лица было нечитаемым — профессиональным, спокойным, но не холодным.       А прямо напротив нее сидела профессор Макгонагалл, такая же внушительная, как и в воспоминаниях Гермионы, с плотно обернутым вокруг плеч шарфом в клетку и глазами, острыми как всегда.       Гермиона затаила дыхание. — О…       Кингсли указал на место рядом с собой. — Мы решили, что лучше проинформировать тебя вместе. Ты будешь руководить разработкой политики по новой программе испытаний для магллорожденных. Образование, жилье и здравоохранение.       Гермиона моргнула. — Вот почему я здесь? — И потому что мы доверяем вам, — сказала Макгонагалл, ее голос был холодным, но в нем слышалась теплота.       Гермиона поправила мантию и села. — Прежде чем мы начнем… я должна вам кое-что сказать. Всем вам.       Сначала она не смотрела на них. Просто смотрела на свои сложенные руки. — Я встречаюсь с одним человеком, — сказала она, — уже некоторое время.       Пауза. — Это Драко Малфой.       Она подняла глаза, подняв подбородок в тихом вызове, готовая к неодобрению, вопросам, сомнениям.       Помфри приоткрыла губы. Макгонагалл наклонила голову. Кингсли… улыбнулся. — Долго же ты до этого шла, — мягко сказал он.       Гермиона моргнула. — Вы… что?       Макгонагалл фыркнула. — Мисс Грейнджер, я учила вас обоих с детства. Между вами всегда было что-то — напряжение, вызов, возможность. Однажды я видела, как вы спорили над котлом в шестом классе, и подумала: «Это не ненависть. Это потенциал». Помфри тихонько хихикнула. — Ты бы видела, как он ходил по больничному крылу в тот день, когда зелье взорвалось благодаря мистеру Финнегану во время пятого курса. Мне пришлось заставить его выпить успокаивающее зелье.       Гермиона уставилась на них.       Кингсли откинулся на спинку стула, в его глазах было тепло. — Когда Драко выбрал Австралию для своего изгнания, я понял. Я видел, как ваши пути сближаются. Судьба по-своему забавно подталкивает людей к месту назначения. — Я не верю в судьбу, — автоматически ответила Гермиона. — И все же, — сказала Макгонагалл с улыбкой, — вы здесь.       Гермиона выдохнула в ошеломлении. — Он изменился. Он много работает. Он усердно учится. Он без колебаний помогает маглам и варит лечебные зелья для волшебников-пациентов в больнице, когда никто не видит. Он не идеален. Но… он добрый. И хороший. И становится замечательным человеком. — И вы счастливы? — спросила Макгонагалл, и ее тон внезапно стал более серьезным.       Гермиона встретила ее взгляд. — Да.       Поппи наклонилась вперед и сжала ее руку. — Тогда это все, что имеет значение.       Наступила пауза, наполненная невысказанными эмоциями. — Мы знаем, через что ты прошла, Гермиона. И мы знаем, через что прошел он. Вы оба прошли через ад и вернулись с неповрежденными сердцами. Вы заслуживаете этого. Оба, — Кингсли сложил руки на столе в замок.       Гермиона сглотнула ком, подкатившийся к горлу.       Голос Макгонагалл смягчился. — Он работает на магловской стороне, верно?       Гермиона кивнула. — Полный рабочий день. Он тоже учится в магическом крыле, но с ограниченными магическими возможностями. Ограничения все еще действуют. Но ему это нравится, потому что это позволяет ему немного больше заниматься магией и варить зелья. — Скажи ему, — твердо сказала Помфри, — что если он когда-нибудь захочет подать заявку на программу двойного лечения здесь, я сама буду лоббировать его кандидатуру.       Гермиона не смогла сдержать слезы, которые наполнили ее глаза — быстрые, горячие и неожиданные. — Спасибо, — прошептала она, — спасибо вам всем.       В ту ночь, укутавшись в свежие простыни своей гостевой комнаты в Министерстве, Гермиона плакала — не от горя или страха, а от чего-то совершенно другого.       От облегчения.              От ощущения, что, возможно, только возможно, ей больше не придется бороться с миром в одиночку.       И что ее счастье не нужно защищать.       Потому что на этот раз важные для нее люди уже были на ее стороне.

***

Три дня спустя

Малфой Мэнор, Уилтшир

      Поместье не изменилась.       Его шпили по-прежнему пронзали туман Уилтшира, словно костлявые пальцы, а высокие железные ворота скрипели под тяжестью старой магии и еще более старых воспоминаний. Гермиона поправила мантию и прошла через ворота.       Нарцисса Малфой встретила ее у ворот поместья Малфоев с невозмутимой неподвижностью, словно высеченной из мрамора.       Поздний послеполуденный ветер задел подол ее серебристо-серой мантии, заставляя вышитую ткань рябиться, как вода, над величественным каменным входом. Ее перчатки были безупречны. Ее осанка — идеальна. Только впалые щеки и бледная напряженность вокруг глаз намекали на то, как время не пощадило ее. — Мисс Грейнджер, — сказала она голосом, гладким, как шелк, но с ноткой чего-то более тихого — осторожности, возможно, — спасибо, что приняли приглашение.       Гермиона вежливо склонила голову. — Спасибо, что пригласили, Миссис Малфой.       Наступила короткая пауза, пока они оценивали друг друга — уже не враги, но еще не союзники. Эхо их общей истории висело между ними, как шелковая завеса, прозрачная и хрупкая. — Вы здесь желанная гостья, — наконец сказала Нарцисса, немного смягчив тон, — хотя, наверное, вам странно переступать этот порог.       Гермиона слабо улыбнулась. — Странно, да. Но не неприятно.       Нарцисса изящно склонила голову. — Тогда давайте сделаем это менее странным.       Она повернулась с элегантностью человека, воспитанного в бальных залах и величественных салонах. Гермиона последовала за ней по широким, гулким коридорам поместья Малфоев. Портреты наблюдали за ней, молчаливые и неодобрительные. Родовые гобелены шептали свои старые, изношенные проклятья. — Я не была уверена, что вы придёте, — призналась Нарцисса после паузы. — Я не была уверена, что вы этого хотите, — тихо сказала Гермиона.       Губы Нарциссы дрогнули. — Вы смелее всех, кого я знаю, мисс Грейнджер. Конечно, я хотела, чтобы вы пришли. — Спасибо, Миссис Малфой. — Пожалуйста, зовите меня Нарцисса. — Хорошо, но только если вы будете называть меня Гермионой. — Хорошо, — ответила она с легкой улыбкой на лице, столь похожей на улыбку Драко, что у Гермионы сжалось сердце.       В гостиной Нарцисса указала на кресло, обитое лесным зеленым шелком, а затем села напротив с медленной, царственной грацией королевы, спускающейся с трона. — Я полагаю, вы пришли от имени Драко, — сказала она, пока домовой эльф молча наливал им чай, — хотя, смею сказать, вы всегда были для него гораздо больше, чем просто соперницей.       Гермиона не дрогнула. Она прямо посмотрела в глаза пожилой женщине. — У меня есть письмо от него для вас.       При этих словах на лице Нарциссы мелькнуло что-то — кратковременное, как рябь под стеклом. Она кивнула, и Гермиона потянулась к сумке, осторожно вынув из нее запечатанный пергамент. — Прежде чем вы его прочитаете… — Гермиона замялась, ее голос стал более неуверенным, — я хочу, чтобы вы знали, что он написал его не из чувства долга или формальности. Он написал его, потому что… ему нужно было, чтобы вы услышала его сердце.       Это, казалось, поколебало тщательно выстроенную фасадную маску Нарциссы.       Она приняла письмо в перчаточных пальцах и не стала открывать его сразу.       Вместо этого она снова посмотрела на Гермиону, на этот раз не как на старую соперницу, а как на женщину, которая смотрит на того, кто перевез через океан самую драгоценную часть ее души. — Я надеюсь, — тихо сказала она, — что он обрел покой.       Гермиона выдохнула. — Да, обрел. И он скучает по вам. Каждый день.       Нарцисса осторожно держала письмо, ее пальцы скользили по гербу Малфоев, как будто он мог исчезнуть под ее прикосновением. Она молчала, все еще сидя на краю стула, но ее дыхание почти незаметно замерло при виде знакомого почерка.       Прежде чем она успела открыть письмо, дверь гостиной скрипнула, открываясь.       Гермиона повернулась в сторону звука и замерла.       Люциус Малфой стоял в дверном проеме, его трость один раз стукнула по полированному полу, когда он вошел. В его светлых волосах было больше седины, чем она помнила, но его осанка по-прежнему была аристократичной, достопочтенной и невероятно сдержанной.       На мгновение все замолчали.       Взгляд Люциуса переместился с его жены на письмо в ее руке, а затем остановился на Гермионе. Его лицо ничего не выдавало, но в его глазах не было холода. Ни презрения. Только… усталость. Такая тяжесть, которую Гермиона слишком часто видела в глазах тех, кто пережил не лучшие годы. — Нарцисса, — тихо сказал он, — мне не говорили, что к нам придут гости.       — Я не хотела ее перегружать, — ответила Нарцисса мягким, но уверенным голосом, — она принесла нам письмо. От Драко.       Выражение лица Люциуса слегка изменилось, его челюсть напряглась. Он вошел в комнату и официально кивнул Гермионе. — Мисс Грейнджер, — произнес он, выговаривая каждое слово четко, как будто репетировал перед зеркалом, — давно не виделись.       Гермиона вежливо встала, склонив голову. — Мистер Малфой.       Он еще мгновение изучал ее, затем взглянул на пергамент в руках своей жены. — Можно?       Без слов Нарцисса протянула ему письмо, ее пальцы в перчатках задержались на долю секунды дольше, чем было необходимо.       Люциус сломал печать. По мере чтения его брови сначала сдвинулись, а затем поднялись. Он глубоко вздохнул, продолжая читать, его глаза сканировали каждую строку с нарастающим спокойствием. Нарцисса наклонилась, читая через его плечо.       Снова воцарилась тишина — пока Люциус не заговорил. — Он очень заботится о вас, — тихо сказал он, все еще глядя на последнюю строку письма, — он пишет о мечтах. О цели. О искуплении. И все это… — он поднял глаза на Гермиону, его голос едва слышно дрогнул, — …связано с вами.       Гермиона с трудом сглотнула. — Он изменился, — сказала она хриплым голосом, — не ради меня, не только ради меня. Ради себя. Но я вижу это. Каждый день.       Нарцисса протянула руку, осторожно взяла письмо из рук Люциуса и прочитала его еще раз — на этот раз медленнее. Когда она дошла до конца, она быстро моргнула, пытаясь сглотнуть слезы.       Затем она осторожно сложила пергамент и положила его на колени. Она подняла глаза на Гермиону, и впервые с момента ее прихода гордая маска треснула. — Спасибо, — прошептала Нарцисса, вставая, — за то, что принесли это. За то, что дали нам эту… отсрочку. За то, что не отвернулись от него.       Гермиона тоже встала, не зная, что сказать, пока Нарцисса не сделала немыслимое.       Она подошла и обняла ее.       Это не было холодным, нерешительным объятием чистокровной наследницы, связанной обязательствами. Это было полное, страстное, благодарное объятие.       Гермиона ответила на объятие, ошеломленная и тронутая, крепко обнимая женщину, которая когда-то смотрела, как она истекала кровью на мраморном полу, а теперь цеплялась за нее, как за спасательный круг.       Люциус прочистил горло. — Я не могу изменить прошлое, — сказал он тихим, но искренним голосом, — но я был бы глупцом, если бы не видел того, что сейчас передо мной. После той тьмы, которую мы пережили… Вы — золотой свет в жизни нашего сына. И, если вы позволите… свет и в нашей жизни.       Гермионе защемило в горле. — Есть еще кое-что, — тихо сказала она, — я поговорила с Кингсли, прежде чем уехать из Австралии. Ограничения на вашу связь с Драко… они сняты.       Оба Малфои ошеломленно замолчали. — Теперь вы сможете свободно писать ему. Без контроля. Возможно, сообщения все еще будут проходить проверку Министерства, но не настолько строгую. Это официально.       Нарцисса сжала подлокотник кресла. Люциус закрыл глаза, опустив плечи в чем-то вроде измученной благодарности. — И раз в год, если вы пожелаете… — Гермиона замялась, — вам будет разрешено навещать его. При условии, что с вами всегда будет сопровождающий, одобренный Министерством.       Впервые за много лет глаза Нарциссы Малфой наполнились слезами, которые она не стала сдерживать. — Когда? — спросила она дрожащим голосом, — когда мы сможем написать ему?       — Как только я вернусь. Я лично передам разрешение Драко.       Луциус медленно подошел к Гермионе и протянул ей руку — без трости, без маски. Просто мужчина, выражающий свое уважение. Она взяла его руку.       И впервые за очень долгое время не казалось, что история разлучает их.       Они почувствовали, как между ними тихо расцветает будущее.       Позже тем же вечером… В гостевых комнатах Министерства было тихо.       Гермиона сидела у туалетного столика, медленно и задумчиво расчесывая свои локоны. У нее был насыщенный день — встречи, тихие слезы, чаепитие с Нарциссой, нерешительное, но искреннее одобрение Люциуса — и все же что-то беспокоило ее магию. Некое подспудное чувство, которое она не могла назвать.       Она только что переоделась в пижаму и раздумывала, выпить ли последнюю чашку ромашкового чая, когда камин завыл, и зеленые пламени взметнулись неестественно высоко. — Теодор? — она моргнула, удивленная.       В изумрудном сиянии появилось лицо Тео. Он выглядел бледным, его обычно ухоженные волосы были в беспорядке.       Брови были сдвинуты, губы сжаты в суровую линию. — Гермиона, — сказал он напряженным голосом, — прости, что врываюсь так поздно.       У нее защемило в животе. — Что случилось? — Это твои родители, — он резко вдохнул, — произошел прорыв. Что-то в структуре последнего заклинания отреагировало на нижний слой заклинания памяти — не само заклинание, а магическая фрагментация, которую оно вызвало после неоднократных обратных действий.       Гермиона моргнула. — Тео… по-английски, пожалуйста.       Он тяжело выдохнул. — Это хорошо. Потенциально очень хорошо. Но это нестабильно. Тебе нужно быть здесь. Ты — постоянная величина, на которую они опираются. Без тебя все может развалиться.       Ее горло сдавило. — Черт, — прошептала она, — я… да. Да, конечно. Дайте мне десять минут. — Я уже поговорил с Кингсли, — быстро добавил Тео, — объяснил все. Он без колебаний одобрил экстренный портал. Он будет открыт для тебя через час в Международной каминной сети.       Гермиону сдавило в груди от смеси паники и решимости.       Он коротко кивнул ей. — Мы будем готовы. И Гермиона… принеси с собой надежду. Она нам нужна, — после этих слов камин потух.       Гермиона стояла на месте полсекунды, застыв.       А потом двинулась.       Она собиралась с клинической точностью, вытаскивая из чемодана мантии, документы, флаконы с успокаивающим зельем и копии записей о лечении, а затем наспех написала сообщение Кингсли и прикрепила его к подушке. Ее пальцы дрожали, когда она запечатывала записку, а сердце колотилось в груди, как военный барабан.       К тому времени, когда она дошла до место отправки, портал уже слабо светился вихрящейся магией, пульсируя в такт ее бегущим мыслям.       Она прижала сумку к груди, сделала последний вдох — и исчезла с резким поворотом пространства.       Первый вздох был наполнен пылью и стерильным запахом зачарованного мрамора. Она пошатнулась, когда ее выбросило на обозначенный рунный круг, колени почти подкосились от силы удара.       Ее сердце колотилось, горло пересохло.       И тогда…       Руки. Сильные, знакомые, удержали ее.       Драко.       Он поймал ее, прежде чем она успела полностью рухнуть. Его пальто было слегка сдвинуто, а на руке была чернила, как будто он прибежал прямо с работы. Его галстук был перекошен, рубашка смята, а его глаза — черт, его глаза — были полны беспокойства, пока не остановились на ней.       Сначала он ничего не сказал.       Просто держал ее.       Руки обнимали ее крепко, грудь прижималась к ее груди, подбородок инстинктивно уткнулся в ее волосы, как будто это было единственное место, где он мог нормально дышать. — Привет, — прошептал он ей на ухо. — Привет, — сказала она, и голос ее дрогнул.       Она вцепилась в спину его пальто, как будто оно могло исчезнуть, если она отпустит его.       Они стояли так долго, прижавшись друг к другу посреди тихого атриума, пока мир вокруг них не пришел в норму.       Он отстранился настолько, чтобы посмотреть на нее, и коснулся ее замерзшей от ветра щеки костяшками пальцев. — Тео позвонил мне после твоего ухода. Я уже час хожу по атриуму. — Я должна была вернуться, — сказала она, задыхаясь, — они могут. Тео думает, что это может сработать.       Его большой палец провелся под ее глазом, успокаивая ее. — Тогда мы будем бороться за это. Как всегда.       Она тихонько рассмеялась. — Я скучала по тебе, — сказала она дрожащим голосом. — Я скучал по тебе еще больше, — его губы дрогнули, едва не превратившись в улыбку, — Джинни пыталась накормить меня сэндвичем. На нем была свекла. Я чуть не умер.       На этот раз Гермиона рассмеялась по-настоящему — диким, истерическим смехом, который перешел в тихое рыдание. — Я дома, — прошептала она, снова уткнувшись лицом в его грудь.       Драко обнял ее еще крепче. — Ты дома, — пробормотал он, — и что бы ни случилось дальше, мы позаботимся о том, чтобы ты вернула воспоминания своим родителям.       И вот так, страх перестал казаться таким подавляющим.       Она больше не готовилась к худшему.       Потому что на этот раз… ей не придется сталкиваться с ним в одиночку.