Сохранить свое

Иногда любовь начинается самым нежным образом — со стука в дверь, совместной трапезы и боли от невысказаных слов

      Прошел месяц с тех пор, как Драко переехал в свободную комнату Гермионы.       Месяц без подгорелых тостов, с общими книгами, ночными дебатами о теории трансфигурации и магловской медицине, а также медленного, осторожного выстраивания связи, которую ни один из них не осмеливался как-то назвать.       Гермиона установила ровно три правила после его переезда: 1) никакой громкой музыки после десяти; 2) никакого беспорядка в общих помещениях; 3) категорически никаких прогулок без рубашки, если она не была предупреждена заранее.       Он нарушил последнее правило уже на третий день. — Черт возьми, Малфой, — сказала она, закрывая глаза, когда он вышел из ванной, одетый только в полотенце, —скрой свой торс. Некоторые из нас пытаются сохранить цивилизованность.       Он только ухмыльнулся. — Я думал, ты в душе целительница, Грейнджер. Разве это не поучительно?       Так все и было: постоянные подшучивания и проверка границ, быстрые взгляды через чашки с чаем, тихий смех, доносящийся из кухни. Их друзья начали замечать это.       Конечно же, начали.       Вечера приобрели уютный ритм. Драко возвращался из больницы, его халат был слегка мят, на лице — усталое, но довольное выражение. Гермиона уютно устраивалась на диване с книгой в руках, волосы были собраны в неаккуратный пучок, на носу — очки. — Длинный день? — спрашивала она, поднимая глаза, когда он входил. — Достаточно длинный, — отвечал он, бросая сумку у двери, — но я сумел никого не убить, так что я бы назвал его успешным.       Она улыбалась, отмечая страницу. — Высокие стандарты, я вижу.       Они ужинали вместе, часто чем-то простым, что приготовил Драко — он взял на себя управление кухней с такой эффективностью, что Гермиона находила это одновременно впечатляющим и слегка раздражающим. У этого мужчины был талант к специям, который она не могла повторить.       После ужина они сидели вместе, иногда в тишине, иногда ведя оживленные дискуссии о магической этике или последних достижениях маглов в области медицины. Граница между дружбой и чем-то большим начала стираться, но ни у одного из них не хватало смелости — или, может быть, глупости — пересечь ее.       Однажды ночью, когда за окном бушевала буря, они сидели на полу в гостиной, между ними стояла бутылка вина. — Ты когда-нибудь задумываешься о том, что могло бы быть? — спросила Гермиона, едва слышным шепотом.       Драко посмотрел на нее, его серые глаза отражали мерцающий свет свечи. — Все время.       Она кивнула, отпивая глоток вина. — Странно, правда? Как складывается жизнь.       Он откинулся на диван, вытянув ноги. — Еще страннее, что мы оказались здесь, вместе.       Между ними воцарилась тишина, наполненная невысказанными словами. — Я рада, что ты здесь, Малфой, — наконец сказала она. Он повернулся к ней, на его губах играла мягкая улыбка. — Я тоже, Грейнджер.       Дни превращались в недели, и их связь укреплялась. Небольшие жесты — чашка чая, оставленная на столе, записка, напоминающая другому о встрече, обмен улыбками за завтраком — говорили о многом.       Они начали предвидеть настроение друг друга, утешая без слов. Нежное прикосновение к руке, ободряющий взгляд, общий смех. Квартира стала убежищем, местом, где можно было отложить прошлое, пусть и временно.       Однако, несмотря на растущую близость, оба оставались осторожными. Шрамы прошлого были еще свежи, и страх разрушить то, что они построили, сдерживал их.       Но в тихие моменты, когда мир исчезал, они позволяли себе надеяться.       Их друзья начали это замечать.       Сначала изменения были едва заметны. Более длительный взгляд за обеденным столом. Тихая близость внутренних шуток. Общее пространство превратилось в общее молчание, такое, которое казалось дружеским, а не неловким. Такое, которое заставляло затаить дыхание, а не наполняло его. Но они не касались друг друга. Не совсем.       И это сводило их друзей с ума. — Ты уже трахнул ее?       Драко чуть не подавился своим кофе с молоком. — Прости? — пробормотал он, слезы наворачиваясь на глаза, и гневно посмотрел на Пэнси.       Она наклонилась через стол в их любимом кафе в Сарри-Хиллз, не обращая внимания на его возмущенную реакцию. Ее солнцезащитные очки были надеты на голову, а ногти были окрашены в кроваво-красный цвет. — Грейнджер, — сказала она медовым и одновременно насмешливым голосом, — ты знаешь, та, с которой ты живешь. Та, для которой ты готовишь. Та, на которую ты смотришь, как будто у нее во рту чертов философский камень.       Драко застонал и потер ладонью глаза. — Она моя лучшая подруга, Пэнс. — И поэтому ты ходишь за ней как влюбленный эльф? — Она — мой человек, — сказал он так тихо, что даже сам удивился, — она…       Пэнси моргнула.       Драко смотрел в окно. — И она заслуживает всего. Всего, чего я не смогу ей дать.       Пэнси нахмурилась, но теперь ее взгляд был мягче. — Драко… она так не считает. Никогда не считала. — Я смотрю на нее и вижу только девушку, над которой я издевался годами. Ту, которую я позволил им мучить. Я не могу смотреть на нее и не думать об этом. И если я не могу простить себя, как, черт возьми, я могу просить ее простить меня? — он покачал головой.       Пэнси помешала кофе, ее выражение лица было нечитаемым. — Эта девушка либо спасет тебя, либо сломает, дорогой. А может и то, и другое.       На другом конце города, в уютной маленькой квартирке Гермионы, Тео с преувеличенной тщательностью складывал носки, а Гермиона сортировала свои по цвету. — Итак, — сказал Тео, поднимая пару очень дорогих носков Драко с монограммой, — ты с ним трахаешься или просто стираешь его белье из преданности?       Гермиона закатила глаза. — Мы не спим.       Это не было опровержением преданность.       Она тихонько рассмеялась и села на диван, складывая кухонное полотенце с большей тщательностью, чем оно того заслуживало.       Тео сел рядом с ней. — Слушай, ты предоставляешь ему жилье и питание. Он позволяет тебе красть его свитера. Он готовит тебе суп. Мы готовимся к свадьбе или к вулканическому эмоциональному взрыву?       Гермиона опустила глаза. Ее голос был тихим. — Он стал моим человеком.       Тео замер. — Но каждый раз, когда я думаю, что мы вот-вот перейдем эту черту… — она замолчала, — как будто что-то меня останавливает. — Страх?       Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от сложенного джемпера на коленях. — Он никогда не извинялся. Не передо мной. Он извинялся перед всеми остальными — Луной, Невиллом, даже перед тобой. Но не передо мной. И дело не в том, что мне нужны слова. Просто… — она замолчала и резко вдохнула, — думаю, мне нужно знать, что он понимает, что наделал. Что он понимает, чего это мне стоило. Потому что…       Тео наклонил голову, молча.       Гермиона посмотрела на него, и ее глаза внезапно засияли. — Потому что это напоминает мне обо всем, что сделали Гарри и Рон. Или не сделали. Обо всех случаях, когда они ранили меня, эмоционально, небрежно — и ни разу не извинились. Мне всегда приходилось самой забывать об этом, прощать, не дожидаясь извинений. И я поклялась себе, что не позволю этому преследовать меня здесь.       Выражение лица Тео смягчилось, его обычная ухмылка сменилась чем-то спокойным. Настоящим. — Он это видит, Грейнджер, — мягко сказал он, — просто он еще не понял, как простить себя. И, возможно, он думает, что не заслуживает твоего прощения, пока не сделает этого сам.       Глаза Гермионы заблестели. — Он первый человек, которому я доверяю за долгое время. Первый, кто видит меня такой, какой я хочу, чтобы меня видели. Не «золотую девочку». Не мученицу. Просто… Меня.       Тео медленно кивнул. — Тогда подожди. И он тебе скажет. Потому что он влюблен в тебя, Гермиона. Мы все это видим. И в конце концов он тоже поймет, что он этого достоин.       Она слабо улыбнулась. — Только пообещай мне, что проклянешь его, если он будет слишком долго тянуть. — Уже планирую.       Они рассмеялись, но в воздухе между ними витало невысказанное.       Потому что некоторые истины не нужно произносить вслух, чтобы они стали реальностью. А некоторые любовные истории начинаются с шепота прощения, со сложенного белья, с супа, которым делятся в тихой кухне.       А это? Это было только начало.

***

      Все изменилось в один ленивый субботний вечер.       Квартира Гермионы была полна людей — Луна и Невилл растянулись на диване, рассматривая книгу о странной магической флоре, Тео с драматическими вздохами листал кулинарную книгу на кухне, а Пэнси сидела на барном стуле с бокалом вина из бузины и спорила с радио, которое упорно отказывалось играть Селестину Варбек.       Драко сидел на подлокотнике кресла Гермионы и дразнил ее по поводу ее трагически скучной коллекции чая. — У тебя восемь коробок ромашкового чая, Грейнджер. Восемь. Как будто ты пытаешься быть самым скучным человеком на свете.       Гермиона подняла бровь. — Я последовательная женщина. — Ты женщина с ужасным вкусом, — отпарировал он, ухмыляясь.       Вдруг — стук в дверь.       Драко встал и лениво потянулся. — Я открою! Наверное, это еще одна из печальных посылок чая Грейнджер.       Он подошел, открыл дверь и замер. Знакомая копна рыжих волос. Карие глаза. Лицо, полное осторожного замешательства. — Э… Джиневра? — сказал он, удивленно моргнув.       Джинни тоже моргнула. — Малф… Прости… Это… Я кажется ошиблась адресом?       Он ухмыльнулся ей, повернул голову и крикнул: — Грейнджер! У нас на пороге Уизли!       Гермиона вышла из-за угла, и на ее лице расцвела широкая, радостная улыбка. — Джин!       Она подбежала к двери и крепко обняла свою старую подругу. Джинни мгновенно растаяла, напряжение сошло с ее плеч.       Драко отошел в сторону, чтобы пропустить ее, и Джинни окинула взглядом хаос в квартире: Тео в кухне, Пэнси, потягивающая вино, Луна, листающая перевернутый журнал, а Невилл держит кота, которого десять минут назад явно не было. — Ладно, — медленно сказала Джинни, смеясь сквозь слезы, наворачивавшиеся на глаза, — что, во имя Мерлина, здесь происходит? — Добро пожаловать в змеиное логово, — протянула Пэнси, поднимая бокал с вином, — Невилл, дорогой, тебе, пожалуй, лучше уйти. Сейчас здесь слишком много гриффиндорцев и недостаточно яда.       Невилл усмехнулся. — Пэнси, ты же знаешь, что Гермиона уравновешивает нас. Она идеальный гибрид змеи и льва, к тому же Луна из Когтеврана, мы в равной степени подходим друг другу.       Гермиона ласково покачала головой и повернулась к Джинни. — Ты пришла. Я ждала, что ты мне напишешь. — Я не была уверена, что смогу, — призналась Джинни, вытирая глаза рукавом свитера, — я чуть не пропустила этот чертов самолет. — Ну, я рада, что ты это сделала.       Джинни нервно рассмеялась, затем посмотрела на свои туфли. — Эм… я привела с собой кое-кого. Я знаю, что сказала, что приеду одна, но… я не смогла. Я должна была привести его.              Гермиона наклонила голову. — Его? — Я только… я его приведу, — кивнула Джинни.       Она вышла в коридор и через несколько секунд вернулась — с Блейзом Забини.       Драко уронил бокал, который держал в руке.       Пэнси подавилась вином.       Тео издал длинный, низкий свист.       Луна радостно зааплодировала. — О, я надеялась, что это будет Блейз. В последнем письме, которое он мне написал, он звучал виновато.       Все посмотрели на нее с недоумением. Как, во имя Мерлина, Лавгуд знает Блейза? — Я знал. Я знал, что что-то происходит, когда Кэрроу заправляли в Хогвартсе, — пробормотал себе под нос Невилл.       Джинни выпрямила плечи и посмотрела на всех прямо. — Да. Блейз. Смиритесь с этим.       Блейз улыбнулся, как человек, выигравший очень самодовольное пари. Он обнял Джинни за талию. — Добрый вечер, всем.       Драко оправился первым. — Ты не смог удержаться, да, Забини? Всегда любил рыжеволосых. — Пожалуйста, — ответил Блейз, — это из-за огня. Из-за хаоса. Из-за возможных проклятий посреди поцелуя.       Джинни покраснела, но не отстранилась. — Вы были единственными, кого я хотела увидеть. Единственными, кто не смотрел на меня, как на предательницу.       Гермиона подошла к ней и взяла ее за руку. — Ты никого не предала. Ты выбрала счастье.       Пэнси подняла бокал. — За скандал, значит. И за смерть династии. — Да, да, — добавил Тео с ухмылкой.       Все рассмеялись — слишком громко, слишком сильно, — но это был такой смех, от которого становилось легче дышать.       Драко оглядел комнату. Блейз и Джинни сидели в углу, как будто они были там на своем месте. Тео открывал бутылку огневиски. Гермиона улыбалась мягко и тепло, ее пальцы коснулись его запястья, когда она передавала ему наполненный бокал.       И впервые за очень долгое время он почувствовал нечто опасно близкое к миру.       Что бы ни случилось дальше, подумал он, они будут справляться с этим вместе. Как семья.       Позже, после слишком большого количества печенья и полторы бутылки красного вина, квартира наполнилась смехом и остатками пиццы. Луна зачаровала солонку, чтобы та пела колыбельные, Тео драматично агитировал за групповой отпуск в Тасмании, а Невилл, благослови его Бог, заснул, положив голову на колени Пэнси.       Драко оказался на кухне, ополаскивая тарелки и складывая их с идеальной точностью. Джинни подошла к нему, упершись бедром в его бедро. Она протянула ему кухонное полотенце и откинулась на стойку, скрестив руки. — Ты изменился, — тихо сказала она.       Он взглянул на нее, затем снова на посуду. — Я устал. — Это тоже. Но дело не только в этом.       Драко медленно выдохнул. Кружка в его руках слишком сильно зазвенела, ударившись о раковину. — У меня было время подумать.       Джинни изучала его в наступившей тишине. Ее глаза, гораздо более проницательные, чем люди думали, смягчились. — Прости, — внезапно сказал он, — за все, что сделала моя семья. Твоей семье. Твоим друзьям. За то, что я делал в школе. За оскорбления. За жестокость. За все.       Она моргнула. Ее губы дрогнули. — Ты уже извинился перед Невиллом и Луной, верно?        Он кивнул. — Давным-давно. Я прошел весь список, — кивнул он. — А перед Гермионой?       Руки Драко замерли в раковине, мыльная пена прилипла к его пальцам. Он не смотрел на Джинни, но его голос был искренним — тихим, как она не привыкла слышать от него. — Пока нет.       Джинни последовала за его взглядом, инстинктивно привлеченная чем-то в его молчании. На другой стороне комнаты, в мягком свете лампы, Гермиона стояла у входа в кухню, частично скрытая за порогом. Она не двигалась. Ее глаза были прикованы к Драко — не в гневе, а с чем-то, что скрутило Джинни живот. Печаль. Тоска. Разочарование, настолько старое и глубокое, что оно проникло в ее кости.       И когда Джинни открыла рот, чтобы заговорить — чтобы мягко подтолкнуть его, чтобы он понял — Гермиона повернулась.       Ни слова. Ни взгляда.       Она просто вышла через заднюю дверь.       Глаза Драко расширились. — Грейнджер…       Он бросил полотенце, стряхнул воду с рук и без лишних слов пошел за ней.       Джинни не последовала за ним.       Как и никто другой.       Все просто молча наблюдали, как правда наконец обрушилась на них, как волна, которую все видели, но боялись о ней говорить.

***

      Воздух на улице был прохладнее, чем ожидалось, ветерок нес слабый аромат эвкалипта и звуки далекого дорожного движения. Драко вышел на задний дворик, сердце колотилось в груди, как будто знало что-то, чего он не знал.       Он нашел ее там — Гермиону — свернувшуюся на деревянной скамейке под навесом, с подтянутыми к груди коленями и руками, спрятанными в рукавах кардигана. Свет с веранды бросал мягкие золотистые тени на ее лицо, отражаясь в ее локонах и освещая блеск невыплаканных слез в ее глазах.       Она не подняла головы, когда он сел рядом с ней.       Мгновение они просто молчали.       Затем она тихо — слишком тихо — заговорила. — Ты никогда не извинялся передо мной. Ни разу.       Драко замер. — Я знаю.       Наконец она повернулась к нему, ее глаза блестели, но были тверды. — Почему?       Он сжал челюсти, но не смог произнести ни слова. Драко отвернулся и уставился в темноту за забором сада. — Потому что я не считал, что заслуживаю твоего прощения.       Гермиона не говорила. Она просто… ждала.       И это разрывало его на части.       Он провел рукой по лицу, движение было резким от напряжения. — Я был высокомерным маленьким поидурком, Грейнджер. Мы оба это знаем. Жестоким. Привилегированным. Я говорил вещи — делал вещи — которые, как я думал, делали меня сильным. Неприкасаемым. Но на самом деле я был просто чертовым трусом. Испуганным, с промытыми мозгами мальчиком, который думал, что ненависть безопаснее правды.       Гермиона нахмурилась, но промолчала. — Я извинился перед Луной, — сказал Драко грубым голосом, — и перед Невиллом. И, по-видимому, перед Джинни. Но не перед тобой. Потому что ты была единственным человеком, которому я причинил боль больше всего, и я не мог с этим смириться. Не мог посмотреть тебе в глаза и признать, как далеко я зашел.       Она опустила взгляд на свои колени. Ее молчание ранило сильнее любого проклятья. — Теперь я понимаю, — сказал он тише, — я все понимаю. Прозвища. Молчание. Страх, который я вызывал в твоих глазах. То, что моя семья сделала с тобой в поместье — то, что я не остановил. Я вижу это каждый день. И я ненавижу это. Я ненавижу того, кем я был. Я ненавижу то, что позволил тебе страдать, а сам стоял как вкопанный.       Гермиона повернулась к нему, ее глаза стали темнее, нечитаемыми. — Мне нужно было это услышать, — сказала она дрожащим голосом, — я простила так много людей. Прощала Гарри и Рона каждый раз, когда они подводили меня. Прощала незнакомых людей, которые говорили вещи и похуже. Но ты? Ты другое. Потому что мы выросли в одном замке, Драко. И хотя мы были по разные стороны войны… я всегда думала, что ты меня понимаешь. — Да, — прошептал он, сдавленным голосом, — и это делает все еще хуже.       Между ними воцарилась тишина, хрупкая, но не нарушенная.       Затем он тихо продолжил: — Ты много значишь для меня. Больше, чем я могу себе представить. Я не жду, что ты простишь меня за все. Но я хотел, чтобы ты знала. И если быть полностью, до боли честным — ты мне небезразлична. Очень. И дело уже не только в прошлом. Дело в том, кто ты сейчас, кто мы сейчас. И кем я хочу быть. С тобой.       Гермиона моргнула, и что-то в ее груди треснуло.       Она вспомнила того мальчика, которым он был, с его презрительными усмешками и молчанием.       Затем она подумала о мужчине, который сейчас сидел рядом с ней — уставшем и добром, осторожном и устойчивом, который приносил ей суп, маркировал ее баночки со специями и каждый вечер провожал ее до дома. — Я прощаю тебя, — наконец сказала она.       Драко резко повернул голову к ней, широко раскрыв глаза. — Я прощаю тебя, Драко.       Он уставился на нее, и каждой клеточкой своего тела выражал недоверие, а затем — что-то более мягкое. Более теплое.       Облегчение.       Гермиона улыбнулась, просто и уверенно. — На этот раз я хочу чего-то другого. Больше никакой боли, замаскированной под любовь. Больше никакого прощения людей, которые никогда не просят его. Я хочу… чего-то настоящего. Чего-то, что принадлежит только нам.       Драко выдохнул, как будто не дышал несколько недель.       И тогда — не думая, не планируя, не спрашивая разрешения — он протянул к ней руку.       Гермиона встретила его на полпути.       Их губы коснулись друг друга — один раз, два — прежде чем плотина прорвалась и их губы соединились в нежном, отчаянном поцелуе, настолько правильном, что у нее перехватило дыхание.       Это был не идеальный поцелуй. Он не был изящным или поэтичным. Но он был искренним. Неприкрытым. Исцеляющим. Когда они оторвались друг от друга, она прислонилась лбом к его лбу. — Мы это делаем? — прошептала она, ее дыхание все еще смешивалось с его.       Ее пальцы слегка вцепились в ткань его джемпера, удерживая ее в чем-то, что впервые за долгое время не казалось хаосом.       Драко изучал ее лицо — неуверенность в ее глазах, смелость, которая потребовалась, чтобы просто спросить. Это был тот же взгляд, который она бросала на каждый сложный вопрос в жизни. Как будто она уже знала ответ, но все равно хотела услышать его вслух. — Я думаю, — тихо сказал он, прикоснувшись носом к ее носу, — что мы уже делаем это.       Гермиона издала звук — что-то между смехом и рыданием — и он раздался в пространстве между ними, мягкий, хрупкий и цельный.       Он снова поцеловал уголок ее губ, нежно и почтительно, как будто все еще боялся, что ему это не позволено. — Я все еще не в порядке, — сказал он, — в полном беспорядке, если честно.       Она мягко покачала головой, и слезы снова наполнили ее глаза. — Я знаю. Но и я тоже.       Ее рука поднялась к его лицу, большой палец пробежал по слабому шраму возле его челюсти — тому, которого не было в Хогвартсе. Тому, который он получил в какой-то маггловской аварии, о которой он отказывался говорить. Тому, который для нее означал выживание. — Я не прошу тебя быть идеальным, Драко, — сказала она, голос ее дрожал от эмоций, — я прошу тебя продолжать расти. И позволить расти мне тоже.       Он приоткрыл губы, как будто хотел что-то сказать — поспорить, может быть, или заплакать, — но вместо этого закрыл глаза и прижался к ее руке. — Я не знаю, как любить такого человека, как ты, — прошептал он, и его голос дрогнул, — хорошего человека. Человека, который настолько храбрый. — Я не всегда храбрая, — прошептала она в ответ, — но я здесь. С тобой.       Они оставались так — нос к носу, дыхание к дыханию — как будто ни один из них не смел двигаться слишком быстро, чтобы не разрушить этот момент.       Но этого не произошло.       Напротив, он упрочился. Глубокий. Теплый. Настоящий.       И когда она взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его, это не было нерешительностью.       Это было уверенно.       Никаких заявлений. Никаких фейерверков. Просто тихая, устойчивая уверенность двух людей, которые отползли от края пропасти — по отдельности — только для того, чтобы найти друг друга, ждущих на разных сторонах.       И впервые, когда они посмотрели в будущее, это не казалось авантюрой.       Это было похоже на обещание.       Оно казалось домом.       Начало, построенное не на сказках, а на правде. На общих шрамах и упорной надежде.       Из них.