Сохранить свое

Некоторые раны заживают, некоторые шрамы остаются, но любовь, когда она настоящая, находит способ расцвести сквозь и то, и другое.

      Прошло два месяца с тех пор, как родители Гермионы прошли процедуру восстановления памяти.       Теперь дни стали спокойнее. Стабильнее. Такой мягкий, устойчивый ритм, о котором Гермиона не знала, что он ей нужен, пока не обрела его.       Ее родители чувствовали себя лучше — отец больше, чем мать, — но каждая неделя приносила что-то новое. Вспомненный день рождения. Любимая колыбельная. Комментарий о ее карьере, не пропитанный путаницей. Мать все еще боролась с некоторыми отрезками времени, все еще нуждалась в заклинаниях заземления и закрепления памяти. Но она знала Гермиону. Знала, что она любила чай по вечерам и что она читала под кухонным столом, когда думала, что никто не видит.       Ее отец снова стал называть ее «тыковкой» — и хотя в первый раз это почти довело ее до слез, она просто кивнула и продолжила.       Все еще были пробелы. Все еще были плохие дни. Все еще предстоял долгий путь.       Но снова появился смех.       И это значило все.       Драко прислонился к дверному проему их общей ванной, скрестив руки на груди, с зубной щеткой в одной руке, смотрел на нее с тихим умиротворением, которое он редко выражал словами.       Гермиона заплетала волосы, слегка хмурясь, глядя на свое отражение. Она наконец позволила себе спать всю ночь. Ее плечи были не такими напряженными. Ее глаза, хотя и по-прежнему осторожные, утратили постоянную боль — Они с каждым днем становятся сильнее, — сказал он мягким голосом. — Я знаю, — ответила она, заправляя локон за ухо, — но я все еще волнуюсь. — Я люблю это в тебе, — прошептал он, подойдя ближе, чтобы поцеловать ее в висок, — но они в надежных руках. И сегодня мы их увидим. Давай, любовь моя. Пойдем.       Их жизнь стала симфонией домашнего уюта и исцеления. Утренний кофе вдвоем. Одинаковые записки, приклеенные к холодильнику — напоминания о том, что нужно отдыхать, дышать, верить.       Гермиона стала ночевать рядом с ним, их постель была завалена законопроектами и пергаментами, а он читал вслух медицинские журналы, пока они оба не засыпали. Она производила фурор в Международном совете волшебников, продвигая реформы, которые защищали бы детей-волшебников во время конфликтов, пересматривали права детей-сирот войны и создавали прецедент для лечения посттравматического стресса.       Ее имя начало циркулировать в высоких дипломатических кругах как голос послевоенной реформы. Даже Макгонагалл недавно написала ей, сообщив, что Волшебный суд тихо принял две из предложенных ею поправок под новыми названиями: «Закон Гермионы» и «Протокол Грейнджера».       Драко, тем временем, процветал сам по себе.       Он сдал последние экзамены по программе магловской медицины и теперь полностью погрузился в практическую работу. Он делил свое время между больничными палатами и помощью доктору Чену в магической части их исследований, в частности в области нервной терапии после Круциатуса и протоколов детоксикации памяти с помощью магии.       Одна из его академических работ под названием «Связывая биологию и теорию заклинаний: аргументы в пользу медицины двух секторов» была недавно опубликована в международном медицинском журнале, издаваемом совместно маглами и волшебниками. Тео устроил ужин в честь этого события. Луна принесла игристое шампанское из бузины, а Джинни сделала Драко ленту с надписью «Hot Doc» (горячий док) блестящими зелеными буквами.       Он был в ужасе.       Но он носил ее всю ночь.       Тем не менее, не все было так просто. Буквально на прошлой неделе Драко потерял пациента — магловского подростка из онкологического отделения — и погрузился в привычную тьму.       Он не спал два дня.       Гермиона не заставляла его говорить. Она варила зелья. Приносила чай. Забиралась к нему в постель и шептала, что некоторые вещи нельзя исправить, их можно только вытерпеть. — Ты имеешь право это чувствовать, — сказала она, прижав губы к его лбу, — но ты не должен тонуть в этом в одиночестве.       Он не плакал. Но всю оставшуюся ночь Драко держал ее руку, как спасательный круг.       А затем, всего два дня назад, Пророк пронюхал о выздоровлении ее родителей.       Статья занимала целую страницу и была озаглавлена «Переписывая утраченное: новые достижения в восстановлении памяти». В ней подробно описывался прорыв в медицине, упоминались доктор Чен и таинственный доктор Дрейк (псевдоним Драко), а также была посвящена целая колонка иммерсивным магическим методам лечения Теодора Нотта.       Конечно, в статье упоминалась Гермиона.       Но, к счастью, в ней не было никаких намеков на ее отношения с Драко. Они не стыдились и не скрывали своих отношений, просто наслаждались уединением. Это значило для них все.

ЕЖЕДНЕВНЫЙ ПРОРОК

Первая страница

Международный раздел

Среда ПЕРЕПИСЫВАЯ ТО, ЧТО БЫЛО УТЕРЯНО: Знаковый прорыв в восстановлении памяти Автор: Юфемия Кроули, старший корреспондент

В результате разработки, которая может изменить ход развития магического лечения на многие поколения, целители и исследователи из Австралии успешно восстановили одну из самых сложных модификаций памяти в новейшей истории — добровольное стирание памяти двух маглов их собственной дочерью.

Гермиона Грейнджер, прославленная героиня войны и нынешний представитель Международного совета по магическому примирению, подтвердила, что ее родители Ричард и Джин Грейнджер, которые использовали псевдонимы Венделл и Моника Уилкинс, начали процесс полного восстановления памяти после деликатной и высокоэкспериментальной процедуры восстановления.

Память Грейнджеров была изменена в 1997 году, в разгар Второй магической войны, их семнадцатилетней дочерью, которая хотела защитить их от мести последователей Того-кого-нельзя-называть.

Грейнджер, волшебница из семьи маглов и бывшая близкая подруга Гарри Поттера (Мальчика, который выжил), в то время разыскивалась режимом и использовала крайне незаконное заклинание «Обливейт», чтобы полностью стереть себя из памяти своих родителей, внушила им новые личности, карьеры и даже воспоминания об эмиграции.

Хотя война закончилась много лет назад, ее попытки вернуть прежнюю жизнь неоднократно заканчивались неудачей, пока не наступил этот момент.

Прорыв

Процедура проводилась под руководством известного магического врача доктора Дэниела М. Чена в сотрудничестве с многообещающим исследователем, работающим под псевдонимом доктор Дрейк, и специалистом по восстановлению заклинаний Теодором Ноттом, бывшим одноклассником Грейнджер по Хогвартсу.

Троица разработала многофазное зелье и цикл магической терапии, предназначенные для стабилизации фрагментированных ядер памяти, которые долгое время считались слишком нестабильными для реформирования. Источники подтверждают, что процесс включал в себя как магические, так и неврологические методы и требовал месяцев пробной работы, хосписного ухода и интенсивной эмоциональной стабилизации.

Грейнджер, известная своей защитой интересов детей-сирот войны и перемещенных магических семей, более года назад тихо переехала в Австралию. Хотя ее мотивы до сих пор оставались неизвестными, источники, близкие к программе, подтверждают, что она с самого начала участвовала в восстановлении памяти своих родителей.

«Приверженность мисс Грейнджер этическому исцелению и ее мужество в осуществлении этой работы — с огромными эмоциональными затратами — говорят сами за себя», — сказал доктор Чен в кратком заявлении для «Пророка».

«Речь шла не просто об исцелении памяти. Речь шла о восстановлении семьи и возвращении к спокойной жизни после войны», — подчеркнул наш источник.

Последствия для будущего

Эксперты по всей Европе уже называют этот случай поворотным моментом в магической медицине.

«Теперь мы знаем, что заклинание Обливейт не всегда является постоянным», — сказал один целитель из больницы Святого Мунго, — «одно это меняет наше представление о повреждении памяти, травмах и магическом согласии».

Грейнджер отказалась давать полное интервью, но подтвердила в письменной форме, что ее родители в настоящее время проходят курс восстановления и находятся «в безопасности, получают поддержку и окружены любовью».

Министерство магии Австралии официально не прокомментировало ситуацию, но считается, что команда, участвовавшая в этом деле, может быть номинирована на международное признание в конце этого года.

Что касается доктора Дрейка, то о нем мало что известно, хотя ходят слухи, что он имеет опыт работы как в магловской, так и в магической медицине и опубликовал работу по теории восстановления после травм. Когда Доктора Чена спросили о нем, он лишь улыбнулся и сказал: «Иногда герои носят анонимность как доспехи. Пусть носят».

Ожидается, что родители Гермионы Грейнджер полностью восстановятся в течение следующих трех месяцев.

И в мире, все еще преследуемом шрамами войны, эта история — о жертве дочери, блестящей работе команды и втором шансе для семьи — дает нам то, в чем мы так отчаянно нуждаемся:

НАДЕЖДУ

      И вот так, письма начали приходить.       В то утро за шестьдесят секунд прилетело пять сов, которые стучали в окна и бросали пергаменты, словно предзнаменования. — Черт возьми, — пробормотал Драко, пригнувшись, когда самая большая сова дважды облетела его голову, прежде чем бросить свиток прямо в его полупустую кружку с чаем.       Гермиона замерла, протягивая руку к первому свитку. Ее дыхание замерло, еще до того как она развернула его.       Драко внимательно наблюдал за ней, считывая каждое мерцание в ее глазах, каждое дрожание в ее пальцах. — Хочешь, я их прочитаю? — мягко предложил он. — Нет, — ответила она, — я должна сама.       И с этими словами она начала открывать письма…       Первое письмо было от Гарри.       Гермиона узнала почерк еще до того, как сова приземлилась. Аккуратный. Точный. Без излишеств. Она замерла с пергаментом в руках, забыв о чае, который остывал на подоконнике.       Драко поднял глаза от стола и заметил, как напряглись ее плечи. — От кого? — спросил он, уже догадываясь.       Она не ответила сразу. Просто уставилась на свое имя, написанное на конверте, и почувствовала в животе что-то слишком старое и знакомое, чтобы назвать это нервозностью. На бумаге не было тепла, в углу не было глупых каракулей, как он делал раньше. Не было лишних капель чернил или пятен от волнения.       Письмо было стерильным. Сдержанным. Как и все, что было между ними теперь.       Она писала ему время от времени в течение последних нескольких месяцев. Ничего постоянного. Ничего похожего на то, что было раньше.       Письма были вежливыми. Осторожными. Строгими. Они говорили о погоде и работе, никогда о войне или о чем-то важном. Никогда о Роне. Никогда о ее отъезде. Никогда о том, почему это все еще чертовски больно.       Однажды она послала ему записку с приглашением посетить Австралию — всего на выходные, чтобы познакомиться с ее родителями, увидеть мир за пределами Англии, может быть, даже… попробовать. Она потратила несколько дней, писала и переписывала письмо, тщательно опуская все, что касалось Драко, квартиры или пространства, которое она выделила для себя здесь.       Он ответил тремя строчками. Поблагодарил ее. Сказал, что слишком занят работой в Министерстве. Что, может быть, когда-нибудь.       Она знала, что это ложь.       И теперь, когда Пророк напечатал статью, она боялась того, что может быть написано в этом письме. Или, что еще хуже, того, чего в нем не будет.       Она осторожно развернула его пальцами.       Гермиона       Я узнал о твоих родителях. Поздравляю с успешным исходом операции. Надеюсь, они продолжают хорошо восстанавливаться.       Здесь, в Министерстве, было много дел, что неудивительно, без тебя все стало не так. Думаю, ты там, где хотела быть.       Желаю тебе всего наилучшего.

— Гарри

      Гермиона долго смотрела на письмо, сжав губы в тонкую линию. Сердце колотилось в груди, как будто пыталось вырваться наружу. — Это все? — прошептала она.       Драко поставил кружку на стол. — Что там написано?       Она протянула письмо, как будто оно обжгло ее. — Поздравляю. Желаю всего наилучшего… Как будто я переехала в чертову Австралию, чтобы открыть гостиницу типа «постель и завтрак», а не чтобы исправить чертову травму, которую я нанесла своим родителям.       Драко взял письмо, пробежал глазами слова и резко выдохнул через нос. — Оно такое сухое. Как будто это общественное объявление.       Гермиона села за кухонный стол, руки ее дрожали настолько, что она сама это заметила. — не знаю, чего я ожидала. — Нет, знаешь.       Она подняла глаза. — Я думала… может, на этот раз он спросит что-нибудь. Скажет что-нибудь настоящее. Скажет, что скучает по мне. Что он… — ее горло сдавило, , — что он сожалеет, — она горько рассмеялась, — но нет. Просто «желаю тебе всего наилучшего». Как будто я бывшая коллега, которая ушла на более лучшую работу.       Драко взял ее за руку и сжал ее. — Это хуже, чем если бы он на меня кричал, — прошептала она, — по крайней мере, тогда я бы знала, что ему все еще не все равно. — Ты пригласила его сюда, — мягко сказал Драко, — ты пыталась. — Он даже не спросил, как зовут моих родителей. Только «операция». Как будто они какой-то чертов проект.       Он не ответил. Ему не нужно было отвечать.       Потому что Драко знал, каково это — потерять человека, который знал все твои худшие стороны и все равно оставался с тобой, только чтобы подвести тебя в самый важный момент.       И это было самое главное в Гарри.       Гермиона любила его как родного. Как кровного. Как мальчика, с которым она сражалась бок о бок и за которого пролила кровь. Но в тишине после войны — когда извинения и понимание стали важнее верности и огня — он замолчал.       А теперь… он был холоден.       Прямо как письмо в ее руках.       И это было как-то хуже, чем все крики в мире.       Она медленно и осторожно сложила письмо Гарри и отложила его в сторону, как будто это было стекло, которое могло разбиться. В квартире воцарилась тишина. — Я отвечу ему позже, — сказала Гермиона отрывистым голосом, — может быть. Просто… не сейчас.       Драко не стал настаивать. Он только кивнул и поцеловал ее в макушку, когда она взяла следующий листок пергамента.       Она развернула второе письмо и сразу узнала смелый, уверенный почерк. Кингсли.       Ее плечи расслабились, еще до того как она дочитала приветствие.       Гермиона,       выздоровление твоих родителей — это триумф. Не только для них — хотя я знаю, что для тебя это самое главное, — но и для всех нас. Миру нужно было нечто подобное. Доказательство того, что исцеление возможно. Что магия по-прежнему способна исправлять ситуацию, даже если на это уходят годы.       Ты должна гордиться. Не только тем, что ты сделала для них, но и тем, как ты провела столько людей через тьму и при этом сумела остаться цельной, даже когда никто не осудил бы тебя за то, что ты сломалась.       На следующей неделе я буду в Австралии по делам министерства. Только небольшая делегация — очень сдержанная. Без журналистов. Только я, мой секретарь и один чиновник из австралийского министерства, чтобы подписать окончательные условия.       И я возьму с собой двух особых гостей.       Люциус и Нарцисса Малфой получили свое первое официальное разрешение на выезд. Когда я им об этом сказал, Нарцисса чуть не заплакала. Думаю, она не верила, что когда-нибудь снова увидит своего сына вне служебных встреч в министерстве. Но она увидит. И она в восторге.       Конечно, они едут, чтобы увидеть Драко. Но также… чтобы увидеть тебя. Она настаивала. Сказала, что хочет поблагодарить тебя лично. За все.       Никто больше не знает. Даже твои коллеги в Лондоне. И я бы хотел, чтобы так и осталось. Только моя секретарша, австралийское министерство и ты.       Я сообщу точную дату, как только мы определимся с временем прибытия. А пока береги себя, Гермиона. Ты уже сделала невозможное. Позволь себе это почувствовать.

      Всегда твой, Кингсли

      Гермиона медленно выдохнула, и ее дыхание задрожало.       Вот как должно было выглядеть признание. Не формальное. Не вынужденное. Просто… искреннее.       Драко внимательно наблюдал за ней. — Что он сказал?       Она передала ему письмо с небольшой, утомленной улыбкой. — Он приедет. На следующей неделе. С твоими родителями.       Драко моргнул, затем выпрямился. — Правда? — Нарцисса, похоже, чуть не заплакала, когда узнала об этом.       Его взгляд смягчился. — И… он сказал, что они хотят меня увидеть. Что она хочет.       Драко протянул руку и взял ее за руку. — Тогда она сможет. И они увидят то, что я вижу каждый чертов день.       Гермиона прислонилась головой к его плечу, сердце ее было разрывалось между горем и надеждой. — Кингсли сказал, что я должна позволить себе гордится собой, — прошептала она. — Ты должна. — Я стараюсь.       Драко наклонился и коснулся губами ее волос. — У тебя есть неделя.       Гермиона закрыла глаза.       Может быть, подумала она, этого будет достаточно.       Она медленно открыла глаза и потянулась за следующим письмом.       Третий конверт был тяжелым, из толстой кремовой пергаментной бумаги, запечатанной сургучом с тисненым гербом Малфоев. Гермиона сразу узнала почерк — элегантный и сдержанный.       Она медленно развернула письмо.       Аромат бумаги Нарциссы — цветочный и слегка старинный — донесся до нее, когда она и Драко вместе наклонились над пергаментом.       Моя дорогая Гермиона, и, конечно же, мой дорогой Драко,       Кингсли сообщил нам о прогрессе ваших родителей, Гермиона, и я должна сказать — известие об их выздоровлении наполнило наш дом чем-то, на что я едва осмеливался надеяться в последние годы: радостью. Я знаю, что значит почти безвозвратно потерять кого-то. И я знаю, что значит бороться за них, несмотря ни на что.       То, что вам удалось… говорит не только о вашей гениальности, но и о большом сердце. И это нисколько меня не удивляет.       Драко часто пишет нам. Его письма стали длиннее, стабильнее, теплее. Он говорит о вас, Мисс Грейнджер, с таким тихим почтением, что, даже не зная подробностей, я могла догадаться, что вы значите друг для друга, задолго до того, как он сказал нам об этом прямо.       Знайте, что и Люциус, и я безмерно рады за вас обоих. И, хотя мы еще не сказали этого лично, мы глубоко — искренне — благодарны за свет, который вы принесли в жизнь нашего сына.       Кингсли подтвердил, что наше разрешение на поездку одобрено. Мы планируем прибыть на следующей неделе под его сопровождением. Это будет наша первая санкционированная поездка за границу за более чем десять лет, и хотя я уверена, что австралийский климат будет ужасен для моей кожи, я обнаружила, что мне это совершенно не важно.       Мы едем, чтобы увидеть нашего сына. Это достаточная причина, чтобы терпеть что угодно.       Кстати, мы получили копию опубликованной статьи некоего «доктора Дрейка». Люциус поднял бровь, услышав это имя, но я смею сказать, что мы нашли ее поучительной и, к большому огорчению Люциуса, совершенно увлекательной. Она была острой и методичной. Вдумчивой, как немногие статьи. Мы оба очень гордимся. Даже если Пророк не может или не хочет иметь достоинства использовать его настоящее имя.       Я с нетерпением жду нашей новой встречи, Гермиона — не просто как с молодой женщиной, которую я когда-то знал на поле боя, но как человека, который вырос и стал выдающейся, сострадательной и, очевидно, любимой нашим сыном личностью.       От всего сердца благодарю вас.       С теплыми пожеланиями, Нарцисса Малфой.       Гермиона не заметила, что плачет, пока слеза не упала на край пергамента. Драко аккуратно стер ее большим пальцем. — Она назвала меня любимой, — прошептала Гермиона, ошеломленная. — Она это серьезно, — тихо и с почтением сказал Драко, — она не из тех, кто говорит пустые слова.        Гермиона снова посмотрела на письмо, чувствуя стеснение в груди, но и полноту. — Ну, — пробормотала она, — это одно из тех родительских воссоединений, которого я действительно могу с нетерпением ждать.       Драко улыбнулся, мягко и с чем-то, почти похожим на недоверие. — Я думаю… я тоже, возможно, готов к этому.       Четвертое письмо было написано на бумаге из кожи дракона, которая слабо пахла порохом и мятой. Почерк безошибочно принадлежал Джорджу Уизли — крупный, неровный и абсолютно не уважающий поля.       Гермиона открыла его с улыбкой, уже игравшей на ее губах.       Эй, Грейнджер,       Так, Джин сказала мне, что ты играешь роль Флоренс Найтингейл по всему миру и чудесным образом исправила то, что все целители считали невозможным — это типично для тебя. Просто великолепно.       Я не знаю, чего это тебе стоило. Она не сказала много. Только что ты сделала невозможное и что ты… в порядке. Более чем в порядке, на самом деле. Что ты счастлива.       Она не сказала мне, кто этот таинственный мужчина, но я не дурак, знаешь ли. У меня есть два уха, подозрительный ум и практический опыт школьного хаоса. И я начинаю складывать некоторые вещи воедино.       Я не буду тебе лгать. Я до сих пор не знаю, как к этому относиться. Но я доверяю Джин. И я доверяю тебе больше, чем большинству людей. Ты всегда поступала по правильным причинам, даже если это пугало всех нас до смерти.       Так что, если ты выбрала его — кто бы он ни был — и он снова заставляет тебя смеяться, то это все, что меня интересует.       Кстати, спасибо, что заботишься о Джинни. Она чертовски опасна, но она наша опасность. Сейчас она стала ярче. Свирепее. Она всегда была огнем, но что бы вы там ни делали, это помогает ей гореть так, как ей и положено.       Я подумываю о том, чтобы приехать. Не только чтобы увидеть Джин, но и чтобы увидеть тебя. По-настоящему. Прошло много лет с тех пор, как мы встречались в последний раз, и никто из нас не заслуживал твоего прощения, но ты всегда его давала. Я хочу увидеть, как выглядит твой покой, Гермиона. Думаю, он давно назрел.       Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится — и я имею в виду что угодно — напиши мне. Днем или ночью. Сова, патронус, кричалка. Мне все равно. Ты — семья. Даже если остальные из нас не очень хорошо это показывали.       Передай Феррету (да, я знаю) привет от меня. И что если он тебя обидит — ну, скажем так, у меня в кладовке достаточно средств, чтобы он пищал при ходьбе.

— Джордж У.

      Гермиона выдохнула и прижала письмо к груди.       Драко, который читал через ее плечо, посмотрел на нее с недоумением. — Он что, только что пригрозил превратить меня в пищащую игрушку? — Наверное, — сказала она, затуманившись глазами, — и это он был добр.       Драко фыркнул, но улыбнулся. — Ну, я полагаю, если я заслуживаю неохотное одобрение Уизли, то я, должно быть, делаю что-то правильно.       Гермиона вытерла глаза и улыбнулась. — Ты сделал много правильных вещей.       Она аккуратно положила письмо Джорджа поверх остальных. — Я хотела бы увидеть его снова, — тихо добавила она, — слишком много времени прошло.       Драко толкнул ее плечом. — Тогда мы позаботимся, чтобы это произошло.       И затем… пятое.       Пергамент был толще других — знакомый конверт с цветочным ароматом, с аккуратно заглаженными углами и почерком, который безошибочно принадлежал Молли Уизли. Ее почерк всегда был прекрасен — аккуратный и правильный, как и сама эта теплая женщина, которая когда-то дала Гермионе почувствовать, что она часть чего-то постоянного и вечного.       Ее руки дрожали, когда она открывала его.       Драко заметил это. — Хочешь, я прочитаю первым?       Она покачала головой.       Она пожалела, что не позволила ему.       Гермиона,       полагаю, стоит поздравить твоих родителей с выздоровлением. Хотя насколько этот успех можно считать твоей заслугой — вопрос спорный. Легко играть в героя, когда все остальные слишком заняты уборкой беспорядка, который ты оставила после себя.       Рон снова пьет. Почти каждую ночь он едва стоит на ногах, а репортеры не перестают его преследовать. Он сломлен, Гермиона. Он любил тебя. Ты унизила его — и ради чего? Ради жизнь, полной эгоистичных амбиций и заграничных романов с неизвестно кем?       А Джинни… Ну, она трахается с Забини, выставляя напоказ свое позорище на всех континентах. Это ты ее подговорила? Потому что, если ты думаешь, что испортить одного ребенка было недостаточно, теперь ты отняла у меня и мою единственную дочь.       Ты ушла из этой семьи. От людей, которые тебя любили. От парня, который сражался рядом с тобой. От женщины, которая тебя боготворила. Ты опозорила то, что мы построили после войны. Ты опозорила память Фреда. И зачем?       Из-за фантазии об искуплении с каким-то никчемным мужчиной? Чтобы играть роль распутной девицы в новой стране, где никто не помнит, что ты наделала — или кого ты оставила?       Когда Джинни сломается, а она сломается, я надеюсь, ты будешь готова позаботиться о ней. Потому что здесь никто не будет.       Не отвечай.

— Молли Уизли

      Тишина.       Письмо выскользнуло из рук Гермионы и упало ей на колени, как будто весило тысячу чертовых камней.       Ее лицо не изменилось. Не скривилось. Не выдало ни малейшего признака боли, затаившейся в груди.       На этот раз Драко не стал ждать разрешения. Он протянул руку, схватил пергамент и быстро пробежал его глазами.       Один раз.       Потом еще раз.       Затем он встал, дыша неровно и горячо. — Черт возьми, — прошипел он, голос дрожал от ярости, — этот вонючий, самодовольный…       Он остановился, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он посмотрел на Гермиону, которая все еще сидела как вкопанная, и опустился перед ней на колени. — Эй, — он нежно обхватил ее подбородок, — Грейнджер. Посмотри на меня.       Она моргнула один раз.       А потом еще раз.       Ее глаза наполнились не слезами, а пустотой от разбитого сердца, которое уже не умело плакать. Просто… болью. — Я отдала им все, — прошептала она, — ей. Им всем. В течение многих лет. — Я знаю. — Я каждое лето останавливалась в том доме. Накрывала на стол. Она вязала мне рождественские свитера. Я прикрывала Перси, когда он тайком уходил, чтобы гулять с девушкой из пуффиндуя. Я помогала восстанавливать чертово Министерство вместе с ее сыном, и все равно…       Мрачный голос Драко прервал ее. — Все равно этого недостаточно. Потому что этого никогда не будет достаточно. Потому что они любили тебя только тогда, когда ты играла их версию идеала. — Она называла меня распутницей, — Гермиона безрадостно рассмеялась, — меня.       Драко наклонился и поцеловал ее — не из страсти, а чтобы успокоить. Страстно и нежно одновременно. Как будто он напоминал ей: ты здесь. Ты в безопасности. Ты моя.       Когда он отстранился, его голос был низким и ровным. — Нам не нужны они. Ни один из них. У тебя есть Джинни. Блейз. Пэнси. Тео. Невилл. Луна. Твои родители. Я, — его большой палец коснулся ее щеки, — ты построила новую жизнь. Такую, которую никто — ни один чертов Уизли — не имеет права разрушить.       Гермиона покачала головой, почти ошеломленная. — Я любила их. — Знаю. Но любовь не означает, что ты обязана им своим спокойствием. Или прощением. Особенно когда они об этом не просят.       Она медленно кивнула, снова посмотрев на письмо, лежащее у нее на коленях. — Мы не скажем Джинни, — добавил Драко, теперь уже более решительно, — ей не нужен этот яд в голове. — Нет, — согласилась Гермиона, голос ее прозвучал пусто, — не скажем.       Драко встал и осторожно поднял ее, обнимая, когда она наконец обмякла в его объятиях. — Она не сломается, — сказал он, — потому что у нее есть мы. У нее есть вся эта чертова неортодоксальная семья, которая ее любит. Которая за неё переживает. Которая не боится правды.       Гермиона схватилась за его рубашку и уткнулась лицом в его грудь. — Я устала от того, что люди думают, будто я им что-то должна, — пробормотала она, — что я должна все исправлять. — Ты не должна, — прошептал Драко ей в волосы, — больше не должна.       Они стояли так долго. Пока птицы не перестали порхать за окном. Пока тишина не перестала быть болезненной. Пока Гермиона наконец не прошептала: — Сожги письмо.       Драко не колебался. Он схватил ее палочку — новое развитие в их отношениях, о котором они никому не рассказывали — и одним движением зажег пергамент голубым пламенем, который скрутился и рассыпался, пока не осталось ничего, кроме пепла. — Ты, — сказал он, откидывая ее локоны с лица, — ничьим козлом отпущения не являешься.       И Гермиона, впервые с момента появления совы, почувствовала, что может снова дышать.

***

      Позже тем же вечером, после визита к родителям — после того, как отец прочитал ей из памяти ее любимую сказку на ночь, а мать назвала ее «дорогой девочкой» с той теплотой, о которой она мечтала годами, — Гермиона сидела, свернувшись калачиком на изношенном кресле у камина, с пергаментом на коленях и пером, лежащим между пальцами.       Она смотрела на чистый лист бумаги, казалось, целую вечность.       Пять разных черновиков уже были выброшены в камин.       Драко сидел рядом, потягивая давно остывший чай, и тихо наблюдал за ней. Он не давил на нее. Он никогда этого не делал. Не в важных делах.       Наконец она окунула перо в чернила и написала.       Гарри       Спасибо за твое письмо.       Рада слышать, что у тебя все хорошо. Мои родители поправляются, медленно, но верно. Австралия стала для меня домом, как я и не ожидала, и как я и не знала, что мне нужно.       Я скучаю по тебе.       Но время и молчание имеют свойство менять людей. Думаю, мы оба это поняли.       Я всегда буду благодарна за то, что у нас было. Я всегда буду желать, чтобы все было по-другому.       Надеюсь, у тебя все хорошо. Надеюсь, ты получишь необходимую помощь. И я искренне надеюсь, что Рон обретет покой.       Береги себя.       Прощай, Гарри.

— Гермиона

      Она смотрела, как сохнет чернила, слова были суровыми и окончательными. Ее рука слегка дрожала, когда она сложила письмо, запечатала его взмахом палочки и отложила в сторону.       Драко не шевелился. Но его глаза были прикованы к ней, твердые и уверенные. — Я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь все исправить, — тихо сказала она, голос ее был хриплым от всего, что осталось несказанным.       Драко прислонился к стене, скрестив руки, с нечитаемым выражением лица. — А если бы ты могла?       Она отвернулась. — Не знаю. В том-то и проблема. Я скучаю по нему. Я скучаю по мальчику, который держал меня за руку в палатке, который смотрел со мной на звезды, пока мы спасали мир от гибели. Но тот мужчина, которым он стал сейчас… — она с трудом сглотнула, — я не думаю, что он мне больше нужен. Не так, как раньше.       Драко не отрывал от нее взгляда. — Ты просто хотела, чтобы он боролся за тебя.       Она кивнула, глаза защемили. — Да. Но он не стал.       Драко поставил чашку с чаем и двумя шагами пересек комнату. Он опустился на одно колено перед ней, руки мягко скользнули по ее бедрам и остановились на талии. — Я буду, — сказал он тихим, но решительным голосом, — каждый день. До конца наших дней, если ты мне позволишь.       Она улыбнулась сквозь слезы, которые, как она и не заметила, начали течь по ее щекам. — Ты уже это делаешь.       Он поцеловал ее костяшки пальцев, подбородок, уголок губ. — Тогда будем продолжать. Остальное не имеет значения.       Они сидели в тишине своей квартиры, огонь тихо потрескивал, а вечер сменялся ранней ночью.       Снаружи город оживал.       Внутри, что-то в Гермионе наконец успокоилось.       Драко прислонился лбом к ее лбу. — Ты понимаешь, что прошел почти год?       Гермиона моргнула. — С чего? — С тех пор, как я оказался в этом зажаренном солнцем уголке мира.       Она тихо рассмеялась. — Кажется, что прошла целая вечность.       Он кивнул. — И все же, каким-то образом, я… счастлив. По-настоящему. И я не думал, что когда-нибудь снова скажу это. — Ты это заслужил, — прошептала она. — Ты тоже, — его пальцы слегка сжались на ее талии.       Они долго молчали. Им не нужно было говорить.       Потому что в путанице восстановления, утраченной дружбы, семейных ран и тихих побед… они были друг у друга.

***

      Через неделю в квартире царила нервная атмосфера ожидания.       Драко не был уверен, почему он проснулся с сердцем, колотящимся в груди, — только то, что что-то в воздухе изменилось. В квартире было необычно тихо, такая тишина, которая гудела ожиданием.       Гермиона была на кухне, заваривала чай, надев одну из его старых рубашек и напевая под нос. Она, казалось, не замечала его беспокойства, или, возможно, специально игнорировала его.       Чуть после полудня запылал камин, и зеленые языки пламени закружились в вихре. — Ждешь кого-то? — спросил Драко, подняв бровь.       Гермиона подняла глаза от чайника. — Возможно, — было ли с ее стороны жестоко не сказать ему, что сегодня он увидит своих родителей? Возможно. Она улыбнулась, когда он посмотрел на нее, и прежде чем он успел спросить что-то еще, из камина вышел Кингсли, и его глубокий голос наполнил комнату теплом. — Надеюсь, вы не против вторжения, — сказал Кингсли, стряхивая пепел с мантии, — я привел с собой компанию.       Драко замер.       Потому что за Кингсли шла Нарцисса Малфой.       А за ней… Люциус.       В комнате воцарилась тишина.       Он не видел их с момента вынесения приговора. С момента суда. С момента всего.       Его мать выглядела похудевшей, но элегантной, как всегда, с безупречно уложенными волосами и глазами, полными эмоций, которые она не пыталась скрыть.       Его отец выглядел старше. Гордо поднятый подбородок смягчился, плечи слегка сгорбились, но в его взгляде не было осуждения.       Просто… тихая гордость. — Драко, — прошептала Нарцисса, задыхаясь от волнения.       Он не колебался. Ему было все равно, что он все еще был в пижамных штанах и не причесался. Он пересек комнату тремя шагами и обнял ее, уткнувшись лицом в ее плечо. — Я скучала по тебе, — сказала она, впиваясь пальцами в его спину. — Я тоже скучал по тебе, — хрипло ответил он, закрывая глаза.       Они стояли так несколько мгновений — мать и сын, когда-то разлученные, а теперь постепенно воссоединяющиеся.       Когда они отстранились друг от друга, Люциус сделал шаг вперед.       Наступила пауза.        — Сын.       Драко затаил дыхание.       И все же он не колебался.       Он подошел к отцу и позволил ему обнять себя.       Это было не драматично. Это было не слезно. Но это было по-настоящему. Безмолвное признание взросления. Перенесенной боли. Прощения, о котором не просили, но которое было предложено.       Когда через мгновение подошла Гермиона, Нарцисса без слов обняла ее. — Спасибо, — прошептала Нарцисса в ее локоны, — за то, что любишь его. За то, что присматриваешь за ним и позволяешь навещать вас.       Гермиона сдержала слезы и кивнула. — С ним это все просто получается.       Люциус вежливо склонил голову. — Мисс Грейнджер. Рад снова вас видеть. Похоже, мы вам многое должны. — Пожалуйста, — тихо улыбнулась Гермиона, — называйте меня просто Гермиона.

***

      Вечером они собрались в заднем дворе квартиры — разношёрстная компания людей, которые когда-то были врагами, незнакомцами, а теперь… чем-то вроде семьи.       Пэнси и Невилл принесли вино. Луна зачаровала садовые фонари, чтобы они мерцали, как звезды. Тео появился поздно, сославшись на «очень грубое экспериментальное зелье, которое чуть не взорвалось». Блейз и Джинни пришли рука об руку, споря о том, взять ли с собой тирамису или огневиски. Они принесли и то, и другое.       За столом было полно историй, смеха и музыки, доносившейся из радиоприемника в углу.       Это было похоже на мир.       Это было похоже на дом.       Позже, когда солнце начало опускаться за крышами домов, а смех сменился тихим шепотом, Нарцисса отвела Драко в сторону, под старое большое дерево. — Я принесла кое-что, — сказала она, вкладывая в его ладонь маленькую бархатную шкатулку.       Драко с любопытством посмотрел вниз. — Это принадлежало твоей бабушке, — сказала она мягким голосом, — до нее — ее матери. И целой плеяде невест Малфоев. Теперь это твое. На тот случай, когда ты будешь готов.       Он открыл ее.       Внутри было кольцо — изящное и старинное, серебряное с изумрудом, с древними рунами, выгравированными по диаметру. Защитная магия, понял он. Предназначенное для наследия. Для любви.       Его горло сдавило. — Я так горжусь тобой, — прошептала Нарцисса, проведя большим пальцем по его щеке, — ты стал мужчиной, которого твой отец и я с гордостью называем нашим сыном.       Он не ответил. Просто кивнул, проглотив тяжесть смысла этих слов.       Когда он повернулся, Люциус наблюдал за ним с края сада, держа в руке бокал. Он слегка поднял его в знак молчаливого одобрения.       Драко стоял под угасающим небом, держа в руке коробку с кольцом, и почувствовал, как что-то успокоилось в его груди.       Впервые в жизни будущее не казалось ему наказанием или вопросом.       Оно казалось обещанием.       Он посмотрел через сад.       Гермиона сидела на скамейке, Джинни прислонилась головой к ее плечу и смеялась над чем-то, что рассказывал Тео. Свет фонарей окутывал ее золотистым сиянием, ее улыбка была мягкой и беззаботной.       И Драко понял.       Он проведет остаток своей жизни, стараясь, чтобы она никогда больше не потеряла этот свет.       И, возможно, только возможно… пришло время узнать, как попросить ее быть с ним навсегда.

***

      На следующее утро наступил свежий и золотистый рассвет, солнечный свет простирался над Сиднеем, как будто сам город выдыхал.       Драко тихо сидел на балконе второго этажа хосписа, держа в руках чашку с дымящимся чаем. Напротив него сидел Ричард Грейнджер, отец Гермионы, одетый в кардиган, который кто-то (вероятно, Падма) связал для него, и читал последний номер «Сидней Геральд». Он выглядел лучше. Более бодрым. Более присутствующим. Это было видно по тому, как он сидел прямо, как его глаза следили за птицами за садом, как он без колебаний тянулся за чашкой чая.       И впервые в жизни Драко не боялся сказать правду. — Мистер Грейнджер… Ричард, — осторожно сказал он, ставя чашку на стол, — я хочу вас кое о чем спросить.       Ричард сложил газету и повернулся, приподняв брови, в его глазах мелькнула легкая улыбка. — Давай, сынок.       Драко сглотнул. — Я хочу попросить Гермиону выйти за меня замуж. Но я не сделаю этого без вашего благословения.       Наступила тяжелая тишина. Не холодная, просто задумчивая. Выверенная. Ричард Грейнджер не был человеком, который давал что-то легко. Он смотрел на Драко, как отец, оценивающий прочность фундамента, на котором он мог бы построить все свое будущее. — Я вырос в мире, где родословная значила все, — тихо сказал Драко, крепко сжимая руки на коленях, — где традиции были не просто чем-то, чему мы следовали — они были мерилом ценности. Каждый выбор, каждое слово, каждый союз… все оценивалось с учетом веса наследия. Это была клетка, замаскированная под честь. Но Гермиона… — его голос слегка дрогнул, но он снова взял себя в руки, — Гермиона научила меня различать. Различать наследие и цель. Различать долг и любовь.       Ричард смотрел на него, не выдавая своих чувств.       Драко медленно вздохнул. — И хотя я потратил очень много времени, чтобы отучиться от того, на чем был выращен, все еще есть вещи, которые важны для меня. Не из-за имени Малфой, а из-за человека, которым я пытаюсь стать. Просить вашего благословения, мистер Грейнджер… это не формальность. Это даже не из-за Гермионы, на самом деле. Речь идет о том, чтобы встать перед человеком, который воспитал женщину, которую я люблю больше жизни, и сказать ему, что я никогда не буду считать эту любовь само собой разумеющейся.       Его взгляд не дрогнул. — Я люблю вашу дочь. Страстно. Без условий и ожиданий. Она — мое начало и мой конец. Мой якорь и моя буря. Она спасла меня от самого себя — от всего, чем я думал, что мне суждено быть и дала мне то, во что я никогда не верил, что смогу иметь. Второй шанс. Жизнь со смыслом. Жизнь с ней.       Он прочистил горло, его голос стал тише, но твердым. — Да, я был воспитан как чистокровный. Я был воспитан в традициях и протоколах, со всеми сопутствующими этому глупостями. Но дело не в этих старых правилах. Дело в чести. Настоящей чести. И уважении. И любви. Речь идет о том, чтобы стоять здесь сегодня и сказать вам, честно и смиренно, что я хочу провести остаток своей жизни, заслуживая право быть рядом с ней. Чтобы построить жизнь, которая соответствует ее силе и блеску. И чтобы заслужить то, что, каким-то образом, она любит меня в ответ.       Ричард долго молчал. Его лицо оставалось неподвижным, а в глазах мелькала какая-то смесь воспоминаний и эмоций.       Наконец он выдохнул — медленно, тяжело — и кивнул один раз, твердо и тихо. — Знаешь, — медленно сказал он, — день, когда я понял, что не могу защитить ее от мира, был днем, когда она наложила заклинание на кухне и превратила тостер в нечто другое. Ей было девять лет.       Драко моргнул. — Я до сих пор не знаю, как она это сделала, — продолжил Ричард, - но я точно знаю, что ей никогда не нужен был мужчина, чтобы за нее бороться. — Нет, — согласился Драко, — она всегда могла сама за себя постоять.       Ричард слегка улыбнулся. — Но она все равно заслуживает того, чтобы рядом с ней был кто-то. Даже когда ей это не нужно.       Он протянул руку. — Ты имеешь мое благословение, Драко. И мое доверие.       Драко затаил дыхание, пожимая ему руку. — Спасибо. Правда.       На подготовку предложения ушло два дня. В мире Гермионы Грейнджер это считалось бы преступной спонтанностью, но для Драко это было самое тщательное планирование в его жизни.       Он попросил Тео помочь украсить задний двор их квартиры, Джинни — отвлечь Гермиону, а Луну — создать идеальную композицию из парящих огней и нежно цветущих ночных лилий.       Кингсли лично одобрил все. Никакой прессы. Никаких утечек. Только семья.       Вечер был прохладным, но не холодным, небо было окрашено в темно-пурпурные и золотистые цвета.       Феерические огни мягко мерцали над головами, зачарованные, чтобы пульсировать, как звездный свет.       Все были там — Пэнси в изумрудном шелке рядом с Невиллом в мягком коричневом костюме; Блейз, обнявший Джинни и шепчущий ей что-то самодовольное, от чего она закатывала глаза и целовала его в щеку; Луна, танцующая босиком на траве с Падмой. Тео, с бокалом в руке, каждый раз, когда Драко выглядел так, будто его сейчас стошнит, небрежно поднимал два пальца в знак приветствия.       Нарцисса и Люциус стояли немного в стороне, наблюдая с мягким, спокойным выражением лиц. Ричард и Джин сидели за столом, ближайшим к цветам, держась за руки, наслаждаясь этим коротким моментом вне своего хосписа, чтобы стать свидетелями этого.       Гермиона, как всегда, была подозрительна. — Ты нервничаешь, — прошептала она, когда они стояли на краю сада, наблюдая, как все общаются.       Драко потянул за манжеты. — Я всегда нервничаю. Я по натуре тревожный, сильно исправившийся слизеринец.       Она приподняла бровь. — Ты носил этот галстук только два раза. Один раз в суде. И один раз, когда пытался произвести впечатление на французскую медицинскую комиссию в прошлом месяце. — Ты обвиняешь меня в сентиментальности? — Я обвиняю тебя в том, что ты что-то замышляешь. — Тогда я лучше перейду к делу.       Он повернул ее к себе лицом — и затем, к удивлению всех, кроме Кингсли, родителей Гермионы и Нарциссы (которая уже несколько дней сговаривалась с ним), прочистил горло, пока все не замолчали.       Шепот прекратился. Смех стих. И в этот момент время как будто остановилось.              Драко достал коробку из своего пальто.       Драко опустился на одно колено, а сад сиял под мягким мерцанием гирлянд. Собравшаяся толпа замерла в полной тишине, и само время как будто остановилось.       Он посмотрел на Гермиону, его голос был ровным, но наполненным всем, что он никогда раньше не говорил. — Однажды ты сказала мне, что я не понимаю, что такое любовь. И ты была права.       В саду воцарилась тишина. Гермиона затаила дыхание. — Я не понимал. Тогда не понимал. По-настоящему. Но потом ты… боги, ты вошла в мою жизнь со своим блестящим умом, твоим нелепым состраданием и твоей чертовски пугающей упрямостью, и все, что я думал, что знаю, разбилось вдребезги.       Она выпустила дрожащий смешок, уже плача. — Ты спасла меня, — сказал он хриплым голосом, — не только от фамилии, которую я презирал, или от будущего, которого я не хотел, но и от человека, которым я был раньше. От мальчика, который насмехался и отталкивал людей, потому что не знал, как быть другим, чем тот, кем его хотел видеть мир.       Драко сглотнул, не отрывая от нее глаз. — Ты проникла в самую суть. Ты бросила мне вызов. Ты вызвала меня на бой. Ты сделала меня лучше. И ты все равно решила полюбить меня. Даже когда я не знал, как полюбить себя       Руки Гермионы дрожали по бокам. — Каждое утро я просыпаюсь с желанием быть достойным этой любви, — сказал он, — не потому, что я должен, а потому, что это самый большой подарок, который я когда-либо получал.       Он открыл коробку, и кольцо засияло, как будто оно ждало этого момента всю свою жизнь. Кольцо было прекрасным. Кольцо семейная реликвия Малфоев — серебряное кольцо с выгравированными рунами предков, изумруд, отполированный поколениями любви и истории. — Гермиона Джин Грейнджер, — прошептал он, — ты восстановила меня. Кирпичик за кирпичиком. И теперь все, чего я хочу — все, чего я когда-либо хотел — это провести остаток своей жизни, заботясь о том, чтобы тебе больше никогда не приходилось нести бремя мира в одиночку.       Он сделал паузу, всего на мгновение. — Так… ты выйдешь за меня?       Весь сад как будто затаил дыхание.       Гермиона разрыдалась, смеясь сквозь слезы, тоже опустилась на колени и обхватила его лицо ладонями. — Ты абсолютный придурок, — прохрипела она, улыбаясь сквозь слезы, — да. ДА. Конечно, я согласна.       Последовавшие за этим аплодисменты были оглушительными.       Пэнси разрыдалась. Джинни закричала. Тео так громко воскликнул «НАКОНЕЦ-ТО!», что соседи пожаловались.       Блейз поднял тост «за самую могущественную ведьму и самого глупого мужчину на свете». Невилл вызвал в воздухе лепестки цветов. Луна спела что-то на гэльском языке.       Гермиона целовала Драко, пока ее легкие не зажгло, ее магия не загудела, и все в ее жизни не сложилось в идеальное целое.       Позже, когда она отдышалась и ее сердце перестало выпрыгивать из груди, она оттащила Драко в сторону, под дерево, где всего несколько дней назад его мать дала ему кольцо. — Я хочу подождать год, — тихо сказала она, — чтобы твои родители смогли приехать. Чтобы мои были достаточно сильны, чтобы проводить меня к алтарю.       Драко откинул локон за ее ухо. — Мы можем подождать и десять лет, если хочешь. — Я хочу вечность с тобой. — Ты уже имеешь это.       И вот так — девушка, спасшая мир, и парень, который когда-то едва не уничтожил его, — запечатлели обещание, которое ни один из них не думал, что когда-нибудь сможет дать.       Но на этот раз…       На этот раз у них будет счастливый конец.